3аписано 24 октября 1928 года
За последние месяца полтора в политике нашей партии произошли огромные сдвиги. То что намечалось на июльском пленуме, вылилось наружу в громкую борьбу правых и левых с партией. В правых оказались, как это было уже и на пленуме, Рыков, Бу-харин, Угланов^[1] – верхушки советского и московского партий-ного аппарата. Правые выступили с программой-манифестом, напечатанной в “Правде” под названием “Записки экономиста” статьей Бухарина. В этой статье Бухарин призывал идти на снижение темпа индустриализации страны и путем его уменьшения повысить темп развертывания мелкого крестьянского хозяйства. По Буха-рину, все затруднения с хлебозаготовками были результатом не неблагоприятного реагирования собственнических группировок деревни, а объяснялись просто продовольственным подходом. Хлеб исчез, его было мало, его съели. Борьба с правыми шла, главным образом, на верхах. Была сделана попытка локализировать борьбу внутри, ограничиться борьбою в узких рамках ЦК, но это не удалось и борьба стала просачиваться в массы. От-крыто ее туда перенесли правые. В числе правых был секретарь московской организации Угланов, был зав. Агитпропом московского Губкома Мандельштам, было три секретаря районных, и естественно, что правые думали силами аппарата захватить в свои руки московскую организацию. В то время Центральный Комитет ставил вопрос о развертывании самокритики, указывал и подчер-кивал, как на основного врага, врага справа, причем под врагом справа понимались не только стоящие за флагом партии группы, но и те группировки и слои партии, которые стремились осуществить на практике “Заметки экономиста”,^[2] которые на практике ставили вопрос о смягчении и затушевании классовых противоречий в нашей стране, затушевывании классовой борьбы и вместо обострения выдвигали примиренчество, превращаясь на практике из слуг и исполнителей воли партии в обслуживающих вра-ждебный партии класс. Попытки правых собрать вокруг себя си-лы вылились в собрания узких активов по районам, в попытку соорганизовать вокруг себя группки, на которые бы они могли опереться, в попытку выбить из руководящих мест московской организации представителей ЦК. Все эти попытки, естественно, будоражили мнение партийного актива, поскольку перед ним выкриcтализовывались две партийных линии. С одной стороны, ли-ния Центрального Комитета, а с другой стороны – та линия, кото-рую пытался осуществить на практике Московский Комитет. Сен-тябрьский пленум Московского Комитета пошел по пути увеличе-ния правых ошибок, не принимая всерьез решений партии о само-критике. Это привело к тому, что борьба, которую сначала пытались удержать в кругу немногих избранных, перенеслась в рай-оны, и московская организация стихийно стала втягиваться в по-литическую борьбу и дискуссию. В этот момент по настоянию Цен-трального Комитета был собран снова пленум Московского Коми-тета,^[3] начавшийся только в субботу, и на этом пленуме встрети-лись снова с правыми. Стенограммы этого пленума еще не получены, но уже у нас в ячейке делалась о нем информация. На активах районов, которые прошли по всем районам Москвы, тоже были информации о пленуме. На пленуме выступали как работники Мос-ковского Комитета, так и члены ЦК. Исключительно интересную речь на пленуме произнес Сталин. Исходя из положения, что тро-цкизм уже разбит, Сталин доказывал, что правый уклон, прими-ренчество по отношению к буржуазии является на практике помощью буржуазии реставрировать дореволюционные отношения в стране. Правая опасность сейчас является основной опасностью, поскольку возможность реставрации буржуазных отношений в нашей стране не уничтожена, и наряду со всем необходимым для построения социалистического общества имеется власть, необходимая для построения буржуазного общества. Нижние этажи наше-го аппарата, говорил Сталин, заливаются буржуазией. Эта речь имеет, несомненно огромное политическое значение, у Сталина резко поставлена проблема “кто кого”. На 15-м Съезде^[4] Сталин говорил, что вопрос “кто кого” уже решен, но теперь в этой, ис-ключительного значения, политической речи он говорит о том, что вопрос “кто кого” далеко еще не решен. Это основное, стержневое положение, отсюда и получилось совпадение в оценке положений низового аппарата. Лозунг борьбы направо, по-прежнему оставляя за бортом партии троцкизм, при том соотношении сил, какое уже складывается внутри партии, при фактически развернувшейся по России дискуссии, идущей не только по московской организации, но и имеющей ужо отклики и в Ленинграде и в Харькове, требует от партии не только напряжения всех сил, но требует, чтобы каждый член партии стоял в курсе дела, требует подробной и всесторонней информации партии о всем том, что происходит на верхах. Несмотря на то, что партия с июньского пленума внимательно следила за тем, как развертывается борьба на верхах Центрального Комитета, все же дискуссия до некоторой степени неожиданно свалилась на голову партии. Насколько обострилась борьба, показывают два выступления представителей двух разных течений на ячейке в Ранионе.^[5]

В Ранионе выступал у нас Мандельштам и выступал Криницкий.^[6] Мандельштам выступал на открытом собрании, где он в продолжении полутора часов говорил об общих задачах будущих научных работников. Вообще его речь для открытого собрания вполне приемлема, но в ней была одна замечательная черточка – вместо того чтобы призывать к заостренной борьбе на идеологическом фронте, к обострению идеологической борьбы, к идеологической непримиримости, Мандельштам доказывал, что такая дискуссия, как, например, борьба между механистами и диалектистами, в сущ-ности говоря, никакого значения и никакого интереса не имеет, принимая только нездоровый характер. Вывод из этой дискуссии Зав. Агитпропом Московского Комитета делал такой, что не нужно обостренной идеологической борьбы. Это был несомненно крайне оппортунистический вывод. Криницкий, зав. Агитпропом ЦК, высту-пая у нас на собрании, держался очень мирно, хотя и не скрывал, что он защищает противоположную правым позицию, и призывал к энергичному наступлению на правых. Все же на формально поставленный ему вопрос о направлении в ЦК он уверял, что в ЦК царствует полное единство и что сейчас, поскольку установилось в стране неустойчивое равновесие сил, поскольку в стране чувствуется известная натянутость, особенно на хлебозаготови-тельном фронте, но в то же время чувствуется перевес сил в нашу сторону, сейчас в Центральном Комитете никаких разногла-сий по вопросам политики не наблюдается, и Центральный Коми-тет единодушно ставит вопрос о творческой работе. Только вы-ступление в прениях одного товарища, доказывающего необходи-мость развертывания частного крестьянского хозяйства в ущерб индустриализации страны, взорвало Криницкого, и он громогласно обвинил его в кулацком уклоне. Эти два выступления не вско-лыхнули ячейки, не привлекли обостренного внимания к политическим проблемам. Таким образом, для большинства ячейки то, что происходило в партии, явилось в значительной степени нео-жиданностью. К этому примешалась и политика руководящей груп-пы ячейки, являвшейся, по всей вероятности, в значительной сте-пени повторением политики многих бюро, многих ячеек. После выступления Криницкого почти в течение месяца не собирали партсобрания. Когда я требовал от секретаря собрать собрание, он отказывался и отнекивался, и когда 18-го октября я последний раз потребовал собрать партсобрание, секретарь ска-зал мне, что я, по всей вероятности, хочу прыгать вперед Цент-рального Комитета. Но, несмотря на такую политику, по всей ве-роятности, многих ячеек, все же большие слои рабочих ячеек ока-зались захваченными борьбою, хорошо информированными, отлич-но разбиравшимися в общей конъюнктуре. Эти слои партийных ячеек дали решительный отпор попыткам головки Московского Ко-митета стянуть московскую организацию направо, и эти же слои партийного актива быстро подобрали и мобилизовали вокруг се-бя широкие массы членов партии. Партийные активы, идущие [в] 21-22-х [числах], представляли из себя многотысячные собрания активных, хорошо информированных, разбиравшихся, в чем дело, членов пар-тии. Я попал в понедельник на актив Сокольнического районного комитета. В кино “Форум” буквально яблоку негде было упасть, стояли в проходах, эстрада была полна. Сокольнический райком во всей этой борьбе с самого начала занял правильную линию, поддерживая активную политику Центрального Комитета. Доклад о пленуме делал секретарь Райкома. Не цветистый доклад, не очень выдержанный политически, но все же откровенно сообщав-ший основные факты и, при всей видимой осторожности и умеренности докладчика, все же ставивший вопрос о борьбе направо резко и определенно. Зала слушала с огромным вниманием и нап-ряжением. После доклада секретаря Райкома членами ЦКК было по-дано заявление.^[7] К заявлению этому присоединились и 10 членов Райкома. Заявление запросило председателя районной КК о его позиции. Выступление председателя Сокольнической районной КК, не то Кондратова, не то Коновалова, вообще какого-то товарища на К, носило в высшей степени жалкий характер. Простой, по видимости, рабочий, недалекий парень, он жалко лепетал что-то в от-вет на запрос о том, какую же линию он занимал в развернувшейся борьбе внутри Московского Комитета и какие мероприятия принимали он и его Контрольная Комиссия для обеспечения партий-ной линии. Ничего путного парень не сказал, кроме заявления о том, что между ним и Райкомом не было никаких принципиальных разногласий, да жалкого лепота под конец, что он всегда много боролся с троцкизмом. Видно, что и сейчас он еще не понимал, в чем дело, и, привыкнув бить по Троцкому, по инерции продолжал тюкать и тогда, когда требовалось повернуться на 180 градусов направо. Собрание так и оценило его речь криками с мест: проморгал, ничего не сказал, ничего не делал. Больше мне не удалось пробыть на активе, так как, с одной стороны, я спешил в Ранион на собрание, с другой стороны, проторчавши полтора ча-са на ногах, мне нисколько но улыбалось провести на ногах еще столько же времени. Одно мне бросилось в глаза из выступлений председателя Райкома, что сейчас недостаточно ограничить-ся одной проработкой пленума по ячейках, недостаточно ограни-читься одними докладами о пленуме МК и о линии Центрального Комитета с внесением соответствующих резолюций, а необходимо перебрать состав аппарата, обновить его сверху до низу цели-ком, вытряхнув из аппарата засидевшихся в нем, умеющих лишь тюкать на Троцкого и не умеющих гибко лавировать и улавливать основную руководящую нить партии. Такое же мнение вынесли и другие товарищи, посетившие другие активы. Это, можно сказать, сейчас общее мнение активного слоя членов партии. На двух Рай-комах, судя по газетам, выступали и правые в Замоскворечьи и в Красной Пресне. Выступал сам Угланов. В Замоскворечьи высту-пал крайне правый Фрумкин^[8] и руководитель МГСПС Михайлов^[9]. Хотя Угланов выступал как будто и с покаянной речью, а остальные двое выступали с защитою своих правых позиций, эти выступления все же чрезвычайно знаменательны политически. Прежде всего, выступление Михайлова, руководителя МГСПС, с защитою правых позиций означает, что профессиональная группа, среди которой боль-шинство правых, возглавляемых Догадовым и Томским,^[10] чувствует себя если и побитыми, то не разбитыми и без борьбы и боя сда-ваться не хотят. Выступление Угланова в прикрытой форме озна-чает дискуссию. Эта покаянная речь секретаря Губкома является не только и не столько попыткой сохранить на будущей конферен-ции за собою пост секретаря Губкома и связанное с ним звание члена ЦК, сколько является несомненной попыткой прикрыть отступление, сознаваясь в ошибках и прося не калечить. Сваливая все на случайность, болезнь руководящей группы, Угланов тем самым очень неискусно, не политически, а чисто житейски, по-мещан-ски старался прикрыть свое отступление, прикрыть тем самым от-ступление всего того течения, задачи которого он пытался выполнять. По отношению к Московской организации это является и по-пыткой бороться с постановлениями пленума МК и с основной линией ЦК и подготовить в то же самое время себе новый пост для новых выступлений. Это не капитуляция, а отступление. Политически это выступление чрезвычайно знаменательно, так как ясно всякому младенцу, что дело не в Угланове, а дело в той группе и профес-сионалистов и цекистов, которая стоит за Углановым и пишет “За-метки экономиста”, которая делает доклады о пленуме ЦК на мос-ковских активах так, как ей хочется, а не Центральному Комитету, который возглавляет высшую власть в Республике. Поражение правых группировок на пленуме Московского Комитета – это, несомненно, шаг огромного политического значения, это, несомненно, в значительной степени предопределяет уже ход и исход борьбы, но это не решает проблемы борьбы. Поражение правой группы означает, что из ее рук вырвалась московская организация, т.е. в случае борь-бы лишила ее возможности противопоставить Центральному Комитету Центральную организацию и создать параллельный ЦК, свой собственный центральный аппарат. Но это не означает еще прекращения борьбы побитыми, а не разбитыми сторонниками правой группировки: [они] уходят на новые позиции, да, видимо, и побиты открыто те из них, кто был на аванпостах. Основная же группа идеологов и вдохнови-телей правых группировок еще остается в тени и в пылу дискуссии их имена более подразумеваются, чем называются.

Записано 25-го октября 1928года

Борьба налево неожиданно всплыла в обществе историков-мар-ксистов. Еще весною в ЦК происходило собрание по идеологиям,^[11] где вырабатывалось отношение к различным идеологиям, обсужда-лось и выяснялось положение и нашей, и буржуазной мысли в обла-сти той или другой науки. В результате обсуждения вопроса о положении на историческом фронте на этом совещании была выработана резолюция, которая долго лежала под спудом и которая вдруг неожиданно всплыла на собрании фракции в обществе историков-марксистов. Эта резолюция всплыла притом но сама по себе, а в сопровождении резкого обвинения некоторых товарищей в пра-вом уклоне. Борьба направо началась как будто бы на собрании фракции в момент отчета Лукина о конгрессе в Осло.^[12] Уже из то-го затушевания отчета о Конгрессе, который давался Лукиным, бы-ло видно, что на историческом Конгрессе в Осло наша делегация держала себя далеко не блестяще, вернее, прямо села в лужу. На Конгресс приехало очень мало народу. Из России приехало всего что-то человек около десяти. Языки, по-видимому, знали далеко не все, надлежащей энергии не проявили, и поэтому выступления на Конгрессе носили довольно бледный характер и далеко не да-ли того, что могли бы дать. Ряд выступлений европейской бур-жуазной профессуры был оставлен без надлежащего отпора. На фракции общества при обсуждении вопроса о поведении делегации на Конгрессе столкнулись два мнения. Одни доказывали, что на Конгрессе мы не проявили достаточной политической чуткости и инициативы, другие уверяли, что уже самим фактом нашего появле-ния, мы сделали большое дело, что устройством Недели Ученых в Германии^[13] мы привлекли к себе общеевропейскую мысль и всем этим проделали вполне достаточную работу. Одним словом, объяви-ли, что не нужно было проявлять излишней инициативы и актив-ности, а достаточно было удовольствоваться тем, что сделано, достаточно было идти за событиями, а не хватать и тащить со-бытия за собой. Эта линия вполне правильно была объявлена хвостистской. Но, по всей вероятности, не только одно основание этой линии вызвало резкое столкновение на фракции историков при обсуждении вопроса о резолюции Центрального Комитета. При докладе о резолюции Центрального Комитета выступавший в прениях о Конгрессе в Осло Минц^[14] был определенно обвинен в правом уклоне. В правом уклоне был обвинен также и Моносов,^[15] ко-торый на первом заседании фракции не промолвил ни слова, и следовательно, его обвинение исходило из каких-то не высказан-ных и не оформленных здесь положений. Заседания фракции историков происходили два раза. Все, что там было, все речи и выступления были запротоколированы и застенографированы. В общем, несомненно резко столкнулись два направления, два течения. С одной стороны – небольшая группка, из которой присутствовали на втором заседании Лукин, Моносов и Минц, считающие, что у нас все обстоит хорошо и благополучно. Моносов при этом выступал так, что не то что о какой-нибудь политической линии по отно-шению к нему нельзя говорить, а можно говорить только о ни чем не прикрытом грубом мещанстве, отсутствии всякой партийности в этом человеке. Противоположную группу фактически составляло все Общество. Защищали более левую линию Горин, Шестаков, Фридлянд и я.^[16] Мы доказывали, что вопрос прежде всего к политике, что политически сейчас буржуазная историческая наука пережива-ет процесс оживления, что в ней имеется и существует определенное идеологическое оживление, что она имеет в своих руках ка-федры, печатные станки, два Общества,^[17] т. е. идеологически оформленных и организационно выявленных. Я подчеркивал, что наря-ду с этим самая главная и основная опасность в том, что буржу-азная историография воспроизводится, что она не уничтожается, а имеет сейчас вокруг себя группки последователей из молодежи, которые она обучает на наши деньги и которые явятся ее сменой. Воспроизводство идет в расширенном масштабе и вопрос о кадрах стоит чрезвычайно остро, поскольку в ряде областей, в области изучения Древней истории, Средневековья, западноевропейского и русского, мы почти не имеем своих собственных кадров, но имеем большие кадры буржуазно-исторической мысли. Все наши силы, весь наш молодняк сосредоточены на изучении новейших исторических проблем и почти не касаются изучения вопросов Древней ис-тории. Позиция наша, т. е., всей той группы, которая защищала наступление налево, была поддержана почти единогласно всем Обществом, вернее, можно сказать, прямо единогласно, так как вы-ступавший на первом фракционном собрании какой-то Донченко с протестом против опубликования резолюции и с опровержением резолюции не встретил по существу никакой поддержки, но общее стремление борьбы налево, мне кажется, все же перегибает палку, поскольку не только стремились перейти в наступление направо, что я всецело поддерживал, но и ставили вопрос и о персональ-ном перечислении с соответствующим отлучением и проклятием представителей буржуазной профессуры. Я предложил в резолюции совершенно не упоминать имен, и мое предложение поддержал один только Лукин, наоборот, вчерашние крайне правые Слепков^[18] и Дубровский^[19] предложили увеличить количество имен, и хотя моя реп-лика, вопрос: давно ли он занимает левую позицию, его немножко смутила и вызвала веселую улыбку, но он взялся дополнить и расширить список буржуазных имен, подлежащих проклятию. Я вовсе ничего не имею против того, чтобы проклинали буржуазную науку, и сам с удовольствием проклял бы не один десяток, но в данном случае вопрос заключается не в проклятиях, а в дель-ном практическом преодолении буржуазии. Нужно преодолеть бур-жуазную историческую мысль, противопоставив ей прежде всего своих собственных историков, а как раз в ряде тех областей, где мы собираемся преодолевать буржуазию, своих собственных историков мы не имеем. Второе, мне думается, что, поскольку огонь борьбы налево на историческом фронте не означает изъя-тия представителей буржуазной исторической мысли из обращения, а означает по-прежнему продолжение политики партии по отноше-нию к спецам на историческом фронте, т. е. использованию их исторических значений и обезвреживанию их идеологически, то при такой комбинации, мне думается, совершенно неправильно бы было называть все имена и тем самым ставить и их, и нас в крайне тяжелое и неудобное для работы положение. Все вопросы личного обезвреживания гораздо практичнее, удобнее и лучше разрешать путем организационным, систематически осуществляя и проводя на практике определенную твердую организационную линию. Называть же имена, привлекая к ним внимание, это означает на практике превращение их в определенные идеологичес-кие знамена, это означает не столько вскрытие классовых проти-воречий, сколько помощь идеологическому оформлению, организационному оформлению противоположной нам идеологии. Прав я или нет? Мое предложение не упоминать имен пока поддерживают персонально лишь заведомо право настроенные товарищи, а боль-шинство настроенных лево требуют предания анафеме ряда имен. Вот только одно меня смущает: в[c]е те, кто требует предать ана-феме имена ряда буржуазных специалистов историков, сами в исторической области или не имеют никакого значения, или не работают. Ведь предать анафеме это – дело двух минут, а нужно взамен преданных анафеме перед ними поставить работу. Мы в Ранионе ведем организационными средствами сейчас борьбу с буржуазными идеологами, и мы пытаемся поставить работу, а вот все те товарищи, которые предлагали предать анафеме, никакой ра-боты, кроме протодьяконского предания анафеме, вести не ведут и не хотят. Да и на вопрос они не отвечают, куда же растет предание анафеме и каковы дальнейшие перспективы и шаги из этого возникают, что означает на практике предание анафеме, какие должны идти организационные выводы? Вслед за откровен-ным идеологическим осуждением идти на борьбу нужно, бороться с буржуазной идеологией на историческом фронте необходимо, но едва ли правильно в период диктатуры превращать эту борьбу в громкое агитационное выступление, а не в систематическую твор-ческую работу.

Записано 28 октября 1928 года

Осуществление левого фронта на фоне борьбы с исторической идеологией я осуществляю в Ранионе. На днях будет месяц (сегод-ня 28 октября), как я после долгой и продолжительной борьбы стал ученым секретарем Раниона. Пока это сводится лишь к рас-хищению моего времени. Хозяйство маленькое, но крайне запущен-ное. Аппарат все время рвется из рук. Бюджет института Истории достигает 100.000 рублей в год. Сюда входит только оплата на-учных сотрудников и вспомогательных учреждений, а оплата и со-держание аспирантов идет по другим статьям. Из этих 100.000 большая часть идет на выдачу субсидий действительным членам и научным сотрудникам. Первое, что бросилось мне в глаза, как только принял я дела Раниона, это что под шумок, под покровом Волгина,^[20] буржуазные спецы успели приготовить пять томов своих записок, сборников своих трудов, несколько отдельных книг и на-меревались еще выпустить целую серию. Два тома они готовились посвятить Петрушевскому.^[21] Я принял эти дела и, посмотрев мате-риал, увидел, что ни одной марксистской статьи среди него по-чти что нет, но зато есть много чрезвычайно специальных ста-тей и заметок, доступных лишь узкому кругу специалистов. Это, строго, было бы не беда, беда заключается лишь в том, что с од-ной стороны выходит огромное сборище немарксистской работы, выходит на наши деньги, издается нашими издательствами, а другая, гораздо большая беда заключается в том, что издается два тома работ, посвященных Петрушевскому. После того, как провели дискуссию против Петрушевского, обвиняя его в немар-ксизме и реакционности, чуть ли не в контрреволюции, появле-ние двух объемистых книг в его честь является политической манифестацией на историческом фронте. Это публичное заявление о своей солидарности и своей поддержке Петрушевскому со сто-роны десятков буржуазных историков, принявших участие в сбор-нике. Если в обычных условиях выход сборника в честь того или другого автора является попросту данью уважения ему, то вы-ход сборника в честь Петрушевского является политической де-монстрацией представителей определенных классовых групп. Ко-гда я узнал о том, что эти два сборника набраны и сверстаны, у меня волосы встали дыбом. Я думал их уничтожить в зародыше и приказать рассыпать набор, но это произвело бы только страшнейший скандал и лишь усилило бы демонстративный момент этих сборников. Единственное, что мне удалось, это несколько задержать их появление в свет, но и то, в сущности говоря, бес-полезно, так как Петрушевского все равно выберут членом Рос-сийской Академии Наук, и, вышли бы Сборники или не вышли бы к моменту его избрания, ясно, что его все равно бы избрали. Познакомился я с этим врагом рабочего класса, профессором Петрушевским. Надо сказать по совести, интереснейший старик. Русские зубры не идут ни в какое сравнение с ним. Все эти Богословские,^[22] Бахрушины,^[23] Яковлевы^[24] в сравнении с Петрушевским простые лабазники и мясники. По общей культуре он стоит го-ловою выше их всех. Тонкий, ловкий, выдержанный, дисциплини-рованный старик. Мне пришлось столкнуться с ним на первом же заседании коллегии Раниона, которое я провел. На этом Заседа-нии выплыл вопрос с семинаром Яковлева, который я постарался снять. После дебоша и угроз со стороны Яковлева мы приняли компромиссную резолюцию. Интересно, что во время этого ста-ричок Петрушевский занимал очень выдержанную и спокойную по-зицию. Он поддерживал Яковлева, внес свое предложение, но все это делалось чрезвычайно корректно. Старик отлично раз-бирался, в чем дело, и хотя явно гнул против нас и против да-же своего собственного весеннего постановления, которое было подписано, делал он все это ловко и тонко. А после заседа-ния не менее вежливо подошел ко мне и извинился за то, что дал слово Яковлеву, и что это дело так затянулось, и что Яков-лев держал себя так грубо. Никогда бы ни один из наших доморощенных буржуазных идеологов так не поступил. Старик все время выступал против меня, а прощаясь, извиняется и тем са-мым обезоруживает меня. Очень ловкий старик. Отечественные буржуазные идеологи гораздо проще и грубее. Я просмотрел их анкеты. Это все люди, которым значительно за сорок, т. е. вполне сложившиеся идеологически, представители старой рос-сийской буржуазии, чрезвычайно своеобразный тип. Во главе их стоит матерый волк, Бахрушин. Это, несомненно, открытый классовый враг. Он прямо-таки претендует на роль председателя в российской буржуазной науке. Представитель древнейшей русской истории, он пытается захватить в свои руки все организационные нити, связи, пытается планировать, координировать ход буржуазной исторической исследовательской мысли и выступать как ее представитель. Делает он все довольно грубо и откровенно. Но ему нельзя отказать в одном: он хочет все же работать с нами. Продиктовано ли это стремлением оправдать свое материальное существование или чем другим, надеждой разложить врага, каким в его глазах являемся мы в нашей крепости, отхватить у нас мо-лодежь, стремлением ли помочь сохранить свои кадры и облегчить свое воспроизводство, трудно сказать сразу. Может быть, все эти моменты имеются налицо. Факт лишь тот, что Бахрушин определен-но хочет работать с нами, стремится к этой работе, но, не отказываясь от работы, он очень упорно отказывается от нашего руководства и всеми силами пытается держать свою линию. Он пыта-ется захватить в свои руки подготовку молодежи, и он пытается провести на практике свое собственное идеологическое построе-ние и исторические тенденции. Здесь с ним приходится вести же-стокую борьбу. Человек он деловой, практик, организатор, но слабоват в теории, и поэтому от теоретических битв он уклоняется, каждый раз предлагая переводить дело на практическую почву. Древнейшую русскую историю, русское средневековье, 16-17 век он знает очень хорошо. Я знаю лишь литературу, но он отлично ориентирован в архивах, в архивном материале, и его требование разрешать конкретно вопросы – это попытка каждый раз спрятаться за свои знания, использовать свое превосход-ство в знаниях против наших наступлений. При переходе к кон-кретности мне определенно становится плохо, потому что я не знаю того архивного материала, которым он так спокойно и уве-ренно орудует. Я хорошо ориентирован в истории 19-го века, знаю историю 20-го века, здесь я могу побить любого спеца, но в истории 16-17-го веков мне все же работать трудно. Бахрушина более или менее удалось усмирить. До этого он входил в состав коллегии Института. Это было сделано явочным порядком. На заседание коллегии приглашали представителей секции, так как представителем секции был Богословский и редко ходил, то его заместителем вызывали Бахрушина. Пользуясь этим, он фактически принимал участие в работах коллегии. Я не послал ему приглашения на заседание, он отлично понял политический смы-сл этого и не пришел. Но потом полез ко мне с объяснением. Я заявил ему, что формально он не состоит членом коллегии, а я принужден соблюдать закон и быть формалистом, практически же от работы с ним никто никогда не думал отказываться, а, наоборот, считаем его работу полезной и необходимой и будем привлекать его к работе. На этом он как будто пока успокоил-ся. Другая схватка была у меня о Яковлевым. Этот потомок чувашского просветителя до чрезвычайности груб и нахален. Несмотря на все протесты наши, еще весною ему был поручен Волгиным семинар. Мы решили этот семинар во что бы то ни ста-ло снять. Он нам не нужен был фактически, не нужна нам была и организация воспроизводства кадров в том ее виде, как это стремился провести на практике Яковлев. Поэтому я все время откладывал созыв его семинара. Он, по-видимому, отку-да-то это пронюхал и по телефону заявил мне, что он вывеши-вает объявление о начале своего семинара. Я заявил, что тако-го объявления вывесить нельзя и допустить его я не могу, так как у нас нет средств. У нас действительно денег не хватало на обеспечение его семинара, и до разрешения вопроса о сред-ствах его семинар снимался. Назвав меня молодым человеком, он обещал вывесить объявление без меня. Попытка вывесить это объявление ему не удалась, так как аппарат, и общеранионский и институтский, послали его ко мне. Тогда он явился на заседание коллегии и поднял там дебош. Хотя Петрушевский принял его сторону, но трое присутствующих тут коммунистов выступали едино-душно и дружно, и мы категорически заявили, что у нас сейчас вопрос о средствах не разрешен, отказались фиксировать его семинар, а потом на заседании коллегии, когда окончательно выяснилось отсутствие средств, семинар Яковлева был уничто-жен. На этом вопрос, конечно, не кончится, так как этот ученый чуваш грозит мне всеми карами земными и небесными. Он заявил, что он действует здесь по поручению Покровского,^[25] исполняет свой долг и будет жаловаться на нас по всем инстанциям за препятствия в его научной работе. На этом пока и ограничилась моя общеполезная деятельность в Ранионе. Вообще все время приходит там в собраниях и заседаниях, в разговорах и пересу-дах. Аспирантура сейчас резко у нас разбилась на две группы: коммунистическую группу и группу, близкую к беспартийным. Надо сказать, очень небольшая группка поддерживает связь с нами, консультируясь со мной и с Невским.^[26] Группа же беспартийных всецело ориентируется на Бахрушина и Веселовского.^[27] Так и на секционные заседания приходят и даже садятся отдельно. С од-ной стороны мы, всей группой спевшихся и сдружившихся между собой товарищей, с другой стороны – тоже, по-видимому, хорошо спевшиеся ученики Бахрушина, Веселовского и Яковлева, рассаживаю-щиеся вокруг них. Вопрос о смене коллегии и снятии Петрушевского из председателей – это вопрос нескольких дней. Но вопрос здесь не решается переменой вывески. Какова бы коллегия ни была, все равно важно не это, что наши коммунистические группки не столько слабы численно, сколько слабы качественно. Это сознают и сами наши коммунисты-аспиранты. Беспартийные по об-щим культурным навыкам, по технической подготовке, знанию языков и т.п. стоят гораздо выше и подготовленнее наших аспирантов, а это политически означает, что сейчас в Ранионе, несмотря на все препятствия, несмотря на все наши давления, все же еще идет и продолжается процесс воспроизводства буржуазной исторической мысли, буржуазной идеологии. Весною и осенью 1929 года вы выпускаем 25 профессоров. Это разрядит обстановку в РАНИОНЕ, поскольку большинство беспартийных из РАНИОНА уйдет, так как последние приемы были почти исключительно партийными. Но это в то же самое время бросит в высшую школу огромную массу хорошо подготовленных и клас-сово выдержанных идеологов, в лучшем случае сейчас относящихся к нам нейтрально. А это означает, что буржуазная историче-ская мысль на идеологическим фронте но только пережила рево-люцию, но и пытается теперь расшириться и захватить в свои руки подготовку широких кадров учащихся. В некоторых отра-слях исторической науки буржуазия обеспечила себе монополь-ное положение лет на десять, а мы не смогли создать за это время ни одного своего специалиста. При таких условиях естественно, что возня в Ранионе идет непрекращающаяся. Возятся там, заседают с утра до ночи, а дела в конце концов решаются не заседаниями, а научной работой. Ранион поглощает сейчас у меня массу времени. За этот месяц я фактически ничего не делал. Все время то заседания, то партсобрания, то кол-легия, то президиум, одним словом, целый день уходит на совершенно бесполезную и ненужную работу. Месяц прошел, а роста не чувствую никакого. Тяжело и обидно. Уже старым становлюсь. Старость меня пугала давно, но чувство старости появилось только теперь. Раньше казалось, что имеешь силы непочатый край, хватит на все, и расходовал их самым бесшабашным образом. Думалось, ничего на все хватит, а теперь приходится уже вводить бюджет. Если порасходуешь в одной области, не хва-тит в другой. Если занимаешься, то уже не хочется и прила-скать, а если ласкаешь – заниматься не хочешь и не можешь. Приходится строго планировать свое хозяйство. Иногда после заседания, лекции, собрания, после целого дня работы, а рабо-тать приходится с девяти до шести, у меня такое ощущение, как будто меня вычерпали всего до конца и во мне уже ничего не осталось, кроме скелета, жил, мяса, а в то же время я какой-то пустой. Как пущенная машина, я еще готов бежать, но уже с трудом могу работать головой, бросать новые мысли, вду-мываться вглубь. Хватаешь явления на лету и на лету решаешь. Очень неприятное, тяжелое и прямо страшное состояние. Так вот и пролетели годы. Иногда издали только вспомнишь, что ведь когда-то и мне было, ну скажем, 27 лет, что я смеялся и был уверен, что еще много побед у меня впереди, что были друзья и тоже смеялись и смотрели вперед со смехом. А сейчас как-то остро чувствуешь – вот уже 37 лет, уже чувствуешь, что прошел перевал и сейчас дошел до вершины жизни, видишь все вперед и назад и уже знаешь, что если и будет будущее, то блестящих побед и успехов уже не будет, что основное уже создано и за-воевано и теперь приходится лишь защищать захваченные пози-ции. Жизнь уже, пожалуй, ярких впечатлений не даст, и это лишь жалкие потуги, попытки бежать вперед рядом с жизнью. Ну, вроде как у цирковой старой лошади при звуках трубы является по-пытка встать на задние ноги и выйти торжественно на арену, а поднять она может лишь переднее копыто. Для работы она еще способна. Так и я, пожалуй, еще смогу написать, если будет время и возможность работать, несколько книг, а все же трудно. Новые мысли и новые факты, новые знания с трудом забиваешь в голову. Впечатление такое, как будто голова полна и нужно просунуть уже в полную коробку что-нибудь но-вое. Приходится напрягаться, делать усилия, раздвигать заня-тое место. Раньше никогда у меня такого ощущения не бывало. Особенно остро почувствовал я все это в день своего рождения 21 октября. Назвал гостей, отпраздновал торжественно, а все же ощущения радости это не дало. Я помню, празднование моих именин раньше вошло у нас дома в традицию. Каждый раз 25 сентября старого стиля мама пекла большой пирог с ябло-ками, созывала гостей, носили подарки. Год от года, я помню, с четвертого класса собиралась у меня группа товарищей и мы праздновали каждый год мои именины. А теперь все эти това-рищи, с которыми начиналась жизнь, рассеялись по свету. Не-давно я видел лишь одного Бессонова.^[28] Он стал профессором математики. Недавно был у меня. Ему удалось пробраться на целый год во Францию, и он совсем приобрел европейский вид. Меня даже поразило, как мог так за год измениться человек. До своей поездки во Францию, как мне казалось, это был скучнейший человек, нытик, интеллигент, брюзжащий на все кругом, с наклонностью к мистицизму, одним словом, лишний человек. Потом ему удалось подкопить денег, достать командировку, французы дали ему визу, и он целый год проторчал во Франции. Купил себе велосипед и на нем из Парижа проехал в Рим. Одним словом, изучил Европу и явился ко мне совсем другим человеком. Стал интересным, у него есть что порассказать, он уже по-видал многое и многое подумал. А вот где остальные наши соратники, и что из них вышло? Знаю, что некоторые служат где-то земскими врачами, а другие вообще скрылись в известность. Да, тяжелая штука жизнь, а еще тяжелее она, когда кругом идет борьба с врагами. Сейчас враги меня почти что одолели. В одну неделю я проиграл два сражения, и оба с одной кучкой, с одной компанией. Одно небольшое, другое побольше. Заказала мне редакция “Красной Нови”^[29] написать статью о ПОКРОВСКОМ. Но пока я эту статью сделал, компания институтцев, обработавши Савельева,^[30] подняла против меня скандал, пролезла в редакцию и подняла шум против еще не написанной статьи. В редакции публика разругалась между собою. Одни настаивали на том, чтобы прямо отказаться от моей статьи, другие говорили, что нужно сначала получить статью и посмот-реть, что будет. При такой комбинации, когда я подал статью, на статью накинулись со всех сторон и разбили меня вдрызг. Статья оказалась ненапечатанной, ее объявили неподходящей, бездарной, и в журнал не пропустили. А статья была, по-моему, не так уж плоха. Надо будет еще раз пересмотреть, что она из себя представляет. Другой проигрыш гораздо сильнее и чувствительнее, так как он грозит превратиться в большой скандал. Он идет в институте Ленина^[31] и разыгрался вокруг приготовленного мною тома. Том уже набран, сверстан, нужно пропустить в печать аппарат. Аппарат был давно готов, лежал ряд месяцев в институте. Теперь его стали смотреть и подня-ли скандал, изругали меня отчаяннейшим образом. Правда, поймали действительно ловко и вывернуться мне было чрез-вычайно трудно. А поймав, начали галдеть, скандалить, тре-бовали отнять все тома и весь подготовленный уже материал. Объяснение было чрезвычайно неприятное и велось в высшей степени некорректно. Меня ругали, я отругивался, все это шло довольно грубо. На мое счастье или несчастье, не знаю, мои критики не просмотрели всего материала, и я устыдил их тем, что они критикуют и принимают решения, не рассмотревши до конца вопроса. Но все же мне пришлось сразу отказаться от второго тома, который я готовил, и пытаться лишь сохранить за собою тот том, который уже набран и сверстан. Вызывали меня после этого объяснения к зам. директора САВЕЛЬЕВУ. Тот, правда, оказался умнее и тоньше всей этой кампании и начал доказывать, что у нас положение безвыходное. ЦК требует издать Ленина, закончить издание во чтобы то ни стало, а поэтому они и принуждены жать и наседать на редакторов. Спросил меня, что до него дошли слухи о том, что я наделал ошибок в томе. Чтобы сразу поставить дело просто и внести ясность, я сказал ему, что все слухи, до него дошедшие, справедливы, и что ошибки действительно мною как-то про-пущены. После этого он мне заявил, что они мне дают на две-три недели отсрочку переделать сделанную работу, а если я ее опять сделаю неудовлетворительно, то грозил отправить меня чуть ли не в Политбюро и за невыполнение порученной мне работы выслать из Москвы. Правда, так прямо не сказал мне, что вышлет, а сказал про другого, про своего замдиректора, что если он сдаст плохо материал, то они его выставят из института.

Странные бывают люди. Какие-то необыкновенные противо-речия носят они в душе, то вдруг покажется одно, то полное отрицание. Странные бывают встречи. Пришел однажды ко мне писатель ШИЛЬКРЕД.^[32] Написал ряд книжек так себе, не очень ярких и не очень плохих, с направлением книжки, ГУС^[33] рекомендует их для школьных библиотек. Вполне пролетарский писатель, и быт дореволюционного пролетариата описывает, и борьбу, и тюрьмы, и тяжелую жизнь рабочих, и пишет неплохо, словом, все что нужно. Иногда даже выводит талантливо, в особенности для кинематографа. Здесь все, что недостает писателю, дает ре-жиссер, и получаются образные и красивые вещи. Так и у ШИЛЬКРЕДА было. Романы его носят кинематографический характер, переложенные на фильму вещи производят огромное впечатление, и одна из его фильм обошла, можно сказать, весь мир,^[34] и замыслы у человека есть. Решил он написать романы с древнейших вре-мен и до наших дней, серию исторических романов о борьбе крестьянства и пролетариата за свое освобождение и кончить изображением Ленина. Всю, говорит, жизнь на это отдам. Пришел ко мне, познакомился, книг массу забрал, решил писать роман о Смутном времени и Иоанне Грозном. С год ворочался, дейст-вительно кое-что прочитал, написал роман в 300 страниц.^[35] Грубовато, слишком натуралистически, местами с налетом плохой бульварщины, под уголовный роман, местами неплохо, в особенности психологические характеристики Грозного и его сыно-вей удались определенно. И вот насколько странна человечья жизнь. Этот теперешний пролетарский писатель, оказывается, лет 20 с лишком тому назад служил в охранке. Он сам про себя рассказывал, что был сослан, работал ссыльным репортером в какой-то местной газете. Потом бежал на Амур, там пропадал долгие годы и, наконец, вернулся в Россию после революции и стал писателем. А среди этой революционной биографии оказа-лось, что он правда был в Красноярске, правда был на Амуре, а между Амуром и Красноярском попал на службу в красноярскую охранку. Действительно не был в партии, ничего особенного этой охранке, кроме обещания служить, не сообщил и, просидевши несколько месяцев в ГПУ, был выпущен без всяких последствий на свободу.^[36] Ведь поразительна же странность – писатель с об-разами и наемный шпик. Наемный шпик в прошлом, писатель в настоящем. Правда, между двумя этими этапами лежит более чем 20 лет, это было, когда он был безусым мальчишкой лет 22-х, сейчас это уже кончающий жизнь человек, – огромный конт-раст и огромная дорога, дорога, в которой человеку пришлось массу пережить, перейти через самого себя. И сейчас ШИЛЬКРЕД грубоват, но тонок, любит выпить, в общем, тип, с одной сто-роны мещанина, гонящего деньгу и прячущего ее на черный день, с другой стороны – тип забулдыги, некультурного грубого выпивохи. И это, может быть, тоже его прошлое и настоящее. Двадцать лет тому назад, наверное, это была забубенная головушка, репортер какой-то паршивенький красноярской газеты, полубосяк, полушантажист, а потом, за 20 лет, побывав и учителем, и ли-тератором, исколесив всю Сибирь, человек в конце концов выбился и совершенно неожиданно из репортеров превратился в писателя, вырос в идеологическом смысле тaлaнтa, а все же так совсем не переделался. Не стань ШИЛЬКРЕД писателем, наверное, стал бы хозяйственным человеком, может быть, при старом режиме каким-нибудь администратором где-нибудь на Амуре, вроде станового пристава, выпивал бы, бил бы мужичков в морду и читал бы газету. Огромный переворот в нем совер-шила революция. И недаром он носится с мыслью написать мно-готомную серию исторических романов и кончить Лениным, нашей эпохой. У человека где-то брезжит раскаяние за свое прош-лое перед теперешним настоящим, и, должно быть, для искупления он старается написать свои неудачные романы.

Как-то пришел ко мне на днях человек, белесый. Бородка белая мочалкой, и волосы белые еле прикрывают лысину, в очках. Говорит: “Мы с вами давно знакомы. Я, – говорит, – ЛОПАШЕВ,^[37] рабо-тал в Красной армии, в запасной, в Казани.” Действительно, был такой в запасной армии, издавал какой-то журналишко. И теперь, – говорит, – хочу издавать журнал исторический. Вот, пришел пригласить вас в редакцию, журнал должен быть вро-де “Исторического Вестника”, половина беллетристики и мемуаров, половина статей, обзор, хроника, история. Если согласны, поговорите с издательством. Деньги дает “Земля и Фабрика”, издательство, и тираж журнала хотят – 7.000. Со всеми органами договорено, и отдел печати и Главлит согла-сились дать разрешение. В редакцию войдут: от “Земли и Фабрики” – Нарбут и Фриче,^[38] да мы с вами”. Я подумал, хорошо издавать журнал, приятно. Но, говорю, все это так, но зай-дите через день, я подумаю. Подумал я, посоветовался и с Юшкой,^[39] посоветовался еще с кое кем. Сказали: “Посмотри, что выйдет. Может, говорят, людей не собрать”. А людей собрать – дело плевое. Писать все хотят, есть – тоже. А хотя мы и строим сейчас социализм, а еду доставать все труднее стано-вится, поэтому и писателей становится больше. Пишут всякую дре-бедень, лишь бы деньги платили. Решил я взять на себя журнал. Пришел опять ко мне Лопашев. “Ну, что и как?” – говорит. Я гово-рю: “Ладно”. – “Пойдем, – говорит, – в “Землю и Фабрику” к Нарбуту.” “Где, – говорю, – “Земля и Фабрика? – “В Псковском переулке.” Пошел я в Псковский переулок, шел, шел, дыра какая-то под Кремлевскую стену от дома бояр Романовых идет. Старинное место, и название сохранилось старинное, не Розы Люксембург переулок, а Псков-ский. И в доме, где “Земля и Фабрика”, наверное, раньше лабазник какой-нибудь жил. Сырой, в первом этаже, подвал. Потом лест-ница какая-то и коридоры и коридоры. В этом, говорят, доме все фамилии купеческие жили давно и Леонов “Барсуки” писал.^[40] При-шел в кабинет к Нарбуту. Дом препротивный, а кабинет ничего: на полу ковры, по стенам щиты поставлены, а на щитах книги – продукция издательства за текущий год, и против каждой четверти года так в ряд и стоят. Стоит диван, стол и телефон, и Нарбут по комнате мечется, как сова ощипанная: лысый, дохлый, вместо правой руки – пустой рукав, голова маленькая, глазки черные, бегают, и сам бегает, когда говорит, и мысли бегают, с одной на другую перескакивают. До революции стихи эстетические писал в журналах, потом Политпросветом заведовал в Воронежской губернии, а потом, как старый литератор, конечно, в аппарат попал, из аппарата председателем издательства сделался. Издательство за несколько лет большое развернул, миллиона на два оборот, все беллетристи-ку современную выпускает: Ляшко, Бахметьев, Яковлев, Неверов, Либединский.^[41] Обложки у всех книг красные и названия все страшные: то “Железный Поток”, то “Железная цепь”, то “Тишина желез-ная”, то еще что-то железное. А Нарбут ничего, оказывается, че-ловек, вовсе не железный. Ну, познакомились мы, конечно, стали разговаривать, что и как, какой журнал. Изложил он мне свои соображения, то, что и я думал, полуисторический, полу-беллетристический. Создать круг историков писателей, подоб-рать хронику, статьи исторические, вообще мы поняли друг друга довольно быстро. Потом Лопашев пришел. Стали записыва-ть, кого из писателей привлечь к делу. А телефон в комнате каждую минуту звонит, и в комнату через дверь все какие-то люди врываются, прямо из рук рвут Нарбута, и у него мысли от телефона к двери прыгают. Уж привык он прыгать, и по журналу прыгает с конца на начало, а с начала в конец. Составили список писателей, которых пригласить следует. Я спросил на вся-кий случай. “Дает, – говорю, – разрешение Главлит?” – “Дает, – го-ворят, – и бумажка на днях будет”. С радужными надеждами реши-ли мы с Лопашевым действовать. Лопашев ко всем прочим своим достоинствам оказался потомком московских купцов, имеющим огромные связи среди остатков московского купечества. Все они ему были не то двоюродными братьями, не то двоюродными дядьями, одним словом, родственниками, – и Бахрушины,^[42] и Мо-розовы,^[43] и еще какие-то неизвестные мне личности. Начал Лопашов собирать среди них материал. У купцов оказались огром-ные архивы. К величайшему удивлению, они пережили всю револю-цию, их национализировали, выселяли, конфисковали, брали за-ложниками, расстреливали, но порода купеческая оказалась чрезвычайно живуча, они и физически сохранились, и сохранили кое-что из своих достатков. По купеческой линии начали при-ходить к нам сотрудники с различными конкретными предложениями. Пришел Бахрушин,^[44]потомок многочисленной купеческой фамилии, лет полтораста уже существовала эта купеческая фа-милия. Принес роман, материал предлагает, неизданные произ-ведения Некрасова, Фета, письма декабристов – одним словом, чего душа просит. Я ему толкую, что для нас интересны не Фет с его вздохами, не декабристы, а интересен для нас быт купечества, вопросы организации фабрик, история промышленного переворота в России. И об этом, говорит, у мена есть достаточно материала. Мой, говорит, прапрадед первый в России ввел машины на кожевенной фабрике и листовку даже напечатал, и листовки той нигде нет, кроме как у меня, и пе-реписка сохранилась у мена прадедова. Я говорю, это нам и нужно, а он мне предлагает взять еще письма Екатерины – 40 писем неизданных имеет, интереснейший экземпляр. У его от-ца был музей исторический. Национализировали мы его в свое время, а отца из деликатности пожизненным хранителем наци-онализированного музея сделали.^[45] А оказывается, у этого пар-ня, как он мне сам сказал, восемь тысяч автографов хранит-ся ненационализированных, а при НЭПпе и национализировать их невозможно. Восемь тысяч сохранил, подлец! Если перевести на деньги, это не меньше миллионного состояния. За Бахрушиным пришли другие. Пришел Снегирев.^[46] Тоже людской обломок: с палкой, хромает, видно, нужда заела; с голодухи туберкулез у человека. А какой был человек! Языки все знает – и фран-цузский, и английский, и немецкий, и романы пишет и всякую чепуху. Прадед его был историком, а может быть, дед в 40-х годах.^[47] От этого деда у него сохранилась переписка, предла-гает нам ее, да еще какие-то письма по семейной линии от 40-х годов. А кроме того, сам пишет о чем хочешь: и о путе-шествии иностранцев в Россию большой роман в 400 страниц припер,^[48] и о каком-то Гаральде, норвежском викинге, величайшем пройдохе и разбойнике. Был этот Гаральд в Киеве, сватался к дочери Ярослава Мудрого. Из Киева попал в Византию. Послали его оттуда бороться с средиземноморскими разбойниками. Победили разбойников, стало скучно в Византии, поехал в Сицилию, основал там свое королевство. Потом и это ему надоело. Приехал опять в Византию, здесь после разных прик-лючений залез он к императорской дочке, а не то к племян-нице. Его изловили и в крепость посадили, а он из окна пря-мо в Средиземное море выпрыгнул. Потом еще и еще странство-вал и наконец приехал в Киев обратно, женился на дочери Яро-слава Мудрого, увез ее в Норвегию. В Норвегии его королем выбрали. Надоело ему сидеть в Норвегии, отправился он в Англию с Вильгельмом Завоевателем драться. Наконец, его там ухлопали ко всеобщей радости, и моей и Снегирева. Надо же было ему роман кончать где-нибудь, и к радости англичан, ко-торым надоел до страсти этот Гаральд, и мне надоело читать такую чепуху. Со всех концов вот такие человеческие обломки лезут. Через этого Снегирева мы много разных личностей к журналу привлекли. Через него докопались до вос-поминаний кн. Голицына,^[49] этому князю сейчас 85 лет, жив ста-рина. У него два сына, тоже старые.^[50] Есть им, видно, нечего, вот они воспоминаниями отца и торгуют. Принесли две тетра-дочки; одна – воспоминание отца, а другая на французском языке в переплете с золотым тиснением по краям – воспомина-ния прабабушки о польском восстании 1831 года.^[51] Прабабушка эта при дворе Константина Павловича,^[52] польского наместника, состояла. Что она там делала – этого она в своих воспомина-ниях не написала,^[53] написала зато целую тетрадку о польском восстании 31-го года. Предлагают эти князья Голицыны пере-писку еще другой какой-то своей прабабушки, которая была фрейлиной при Николае 1-м,^[54] и еще разный материал вплоть до переписки Шувалова с Разумовским,^[55] который тоже был их предком. Мы больше насчет воспоминаний пытались от них выпы-тать их старика. Князья принесли одну небольшую тетрадочку, рассказывают, всю жизнь писал записки старый князь, напи-сал 30 томов. Путано как-то рассказывают. Понял я только, что тома эти по знакомству кто-то прячет им в Румянцевском музее^[56]тайком от нас. Ну, мы их успокоили, отнимать, говорим не будем, а может быть, говорим, интересное что-нибудь в записках и есть. “Есть, – говорят. Только, – говорят, – что пер-вый том наверное потерян, а 29 сохранились, только трудно их достать, лежат неизвестно где”. Я обещался, что, если они найдут и подберут для нас места – интересные из этих записок, мы можем и свою машинистку дать для этого случая. Оживились князья и обещали найти. Один из них, постарше, с лицом ста-рой бабы вроде печеного яблока, ничего себе, мирный князь, а другой, ростом пониже, усы концами вниз с подусниками, боевой, отвел меня в сторону и говорит: “Я, – говорит, – и ста-тьи пишу исторические на разные темы. Есть, – говорит, – у меня статья об отношении Екатерины к французской революции, а у другого моего товарища есть статья о стрелецком бунте. Как, – говорит, – вы к статьям относитесь?” Я говорю, все зависит от тематики и методологии. Тема чтобы была интересная, за хро-нологией очень гнаться не будем, не за интересом темы, а главное, я говорю, методология. – “Что же, – говорит князь, – только марксистские статьи печатать будете? А я, говорит, считаю это миросозерцание ложным.” “Ну а я, – говорю, – считаю истинным, и уже никакой здесь уступки сделать нельзя будет.” Да, сохранились эти обломки старых поколений и еще готовы в драку лезть. Ну, Лопашев, как водится, пристроил к жур-налу не то сестру, не то жену свою, одним словом, какую-то женщину, которая с ним приехала из Греции, и усиленно ста-рался всунуть мне в качестве секретаря свою сестру. Я переговорил со всеми историками, с какими только еще разговариваю, пригласил и их сотрудничать, набрал статьи. Анатолиев^[57] в Петроград поехал и там пробовал собрать публику участво-вать в журнале. Сев^[58] поехал в Баку и оттуда стал тащить народ. Я в Исследовательском Институте^[59] в секции сделал доклад о журнале, одним словом, взбулгачили всех историков России: и материал пошел, и предложения, дело как будто совсем пошло на мази. Да только, как всегда, со всех сторон оказались и противники журнала, и желающие захватить дело в свои руки, и борющиеся с созданием журнала, одним словом, самая разнооб-разная публика поперла со всех сторон, и поперли уже теперь не в редакцию, а в Центральный Комитет. Историки-марксисты в лице Горева^[60] и Покровского заявили претензию – без них не дело сделали, с ними не посоветовались, их не пригласили, и вообще, они, марксисты, не могут оставить без своего внима-ния журнал, который может составить им конкуренцию. Нача-лись звонки и из Агитпропа,^[61] и из Истпарта.^[62] Против журнала оказался вдруг Сапожников,^[63] Савельев ополчился на журнал. Как-то забежал к Фриче и узнал, что дело, вставшее на ноги, вдруг затормозилось, дошло до того, что начали грозить: пусть только выйдет первый номер, облаем и в “Правде”,^[64] и в “Большевике”,^[65] и в “Историке-марксисте”,^[66] утопим, одним словом, со всех сторон. Лопашев ходит в ужасе. Действительно, всех купцов взбулгачил, все родственники его уважать стали как человека, который их кормить будет, и вдруг, оказывается, журнал прахом пойдет. Сначала звонил, не дозвонился, потом пошел сам. Пойдет, говорю, журнал, так нужно к делу, объявление нужно давать в газете, иначе мы с журналом сядем. А тут со всех сторон разные разговорчики говорят мне. Нарбут говорит мне: “Да, разговорчики идут со всех сторон, и виноват в этом деле не я, а Лопашев, который заранее всех разговорчи-ков не выяснил. Ну, говорит, теперь я сам дело выясню, сам пойду в ЦК, по всем отделам похожу. Я говорю, что если этим ребятам хочется в журнале участвовать, плюньте, возьмите дво-их из них в редакцию. Хотя они и историки-марксисты, хотя они и безграмотные, пусть будет написана их фамилия, нам не жалко. А Нарбут толкует: “Так-то так, но собрать нужно в редакцию таких, которые бы не склочничали, а эти ребята молодые, а уже начинают склочничать и против журнала, и против персонального состава редакции, т.е. против меня, грешного. “Ну, – я говорю, – все зависит от вас, от издательства. Вы даете деньги, ваше и решающее слово. Хотите организовать журнал, организуем, не хотите – ничего из этого дела не выйдет.” Обещал мне Нарбут выяснить все это в два дня 28-29-го. Вот и вечер сегодня 29-го, а еще ничего не выяснили, будет журнал или нет будет, вышибут меня из редакции и другого посадят или оставят и еще кого-нибудь для склоки припустят – ничего не известно. Целый день звоню по телефону, а Лопашов с Нарбутом все, говорят, в ЦК. Уж очень долго в ЦК совещаются, а ко мне со всех сторон приходят авторы и документы несут и пред-ложения делают, а я и сам не знаю, что же я – не то редактор исторического журнала, не то просто так. И вообще, решил аппарат Центрального комитета так, а теперь тащат его в другую сторону. Что же, кто повернет аппарат, тот и прав, или сам, подумавши, действует, – ничего пока неизвестно.