“Тот факт, что Россия является с давних пор не только европейской, но и азиатской державой с внушительным экономическим, культурным и военным присутствием на азиатском континенте, превращается в часто используемое клише, без необходимого внимания к его реальному содержанию. Вероятно, каждое поколение обречено на то, чтобы вновь открывать Россию в Азии.”^[1] Это утверждение Стивена Коткина кажется справедливым и в отношении основных направлений в ориенталистике как в России, так и на Западе. Бросив взгляд назад в прошлое столетие, особенно на вторую его половину, нетрудно заметить, что российская Азия, значение ее ресурсов и территории “открывалась” многократно и каждый раз по-новому: сначала как предмет экономических и этнографических исследований, потом – как фронтир и фактор внешне(гео)политической активности России на Востоке (особенно в годы холодной войны). С распадом Советского Союза исследования становились все более мультидисциплинарными, комбинируя изучение символической географии, мифопоэтики, национальной идентичности и подходы социальной истории и антропологии.^[2]
Сборник статей Rediscovering Russia in Asia, представленных первоначально в виде докладов на конференции в Принстонском университете, стал основополагающим для исследователей, усматривающих будущее именно за регионалистской перспективой в востоковедении. Прошедшее столетие представило немало аргументов в пользу правомерности взгляда на Сибирь и Дальний Восток как на суб- и транснациональные регионы Северо-Восточной Азии. Подход этот интересен тем, что он представляет альтернативу традиции “национализирующей истории и идеологии (nationalizing history and ideology), в которых связи и сходство с центром всегда особенно подчеркиваются”.^[3] При этом схема отношений “центр – периферия” (метрополия – колония), традиционно присутствующая в работах историков, пишущих о Сибири, не устраняется, а, скорее, расширяется, превращаясь в новый канон “центральная власть – местная автономия – интеграция вне пределов границ”. Концепция сборника, похоже, состоит именно в том, чтобы продемонстрировать, как “работает” эта троичная связь на примере азиатских регионов России, где политические границы, не будучи исторически постоянными, создавали благоприятные условия для межэтнических контактов (часто вынужденных) и совместной социальной деятельности. Эта региональная история, конечно, не может быть достоянием только одной нации.
Структура сборника охватывает большинство уже устоявшихся в западной историографии тем преемственности в истории имперской и (пост)советской России. Так, основное внимание в трех первых его главах уделяется государственной политике колонизации Сибири, ее роли в модернизации империи в конце XIX в. и “ремодернизации” (научно-технической революции) советского периода, политическому аспекту сибирского регионализма. В дополнение, одна из глав посвящена проблеме трансформации национальной идентичности народов Севера в XX в., процессам коренизации и советизации. Во второй части сборника (две оставшиеся главы) историческая перспектива уступает место современной политологической, а в списках источников материалы публицистического характера середины 1990-х гг. практически полностью вытесняют архивные. Однако основополагающими для анализа актуальных экономических и геополитических аспектов регионализма ельцинской эпохи (постперестроечных процессов демократизации в Сибири на примере Кузбасса; контроля над сырьевыми ресурсами; демографических изменений; возникновения темы “желтой угрозы” из Китая; геополитического вакуума на Дальнем Востоке вследствие московской политики децентрализации в начале 1990-х гг.) остаются формирующиеся под воздействием при- и кроссграничных контактов отношения центра и периферии и, в частности, проблемы баланса их военно-стратегических и экономических интересов.
Впрочем, одно из несомненных достоинств концепции состоит именно в том, что упомянутая дихотомия “центр – периферия” не является методологически самодостаточной, но, скорее, используется для того, чтобы исследовать тип стратегии, позволяющий удаленным приграничным регионам (к примеру, Приморскому краю на Дальнем Востоке) “выторговывать” у ослабленного центра экономическую самостоятельность, не стесненную административно-политическими границами, а центру – формально не терять геополитического контроля над регионами.^[4] Истоки этой дилеммы, вне зависимости от форм, которые она принимала в имперский и (пост)коммунистический период, следует искать, по мнению авторов, в попытках модернизировать азиатскую часть империи на рубеже XIX-XX столетий, используя Сибирь как опытное поле реформ и жертвуя при этом военно-стратегическими интересами. Конфликт между экономическим проникновением и военным контролем^[5] не следует рассматривать только с позиций центра: в равной степени от его исхода зависело и то, могла ли периферия – азиатское приграничье (borderlands) – реально предложить альтернативную модель модернизации, основанную на значительных экономических послаблениях. В прошлом столетии однозначное решение не было найдено: успехи экономического чуда Ю. Витте (проекты Транссибирской магистрали и КВЖД), ставшего возможным благодаря “прозрачности” границ, были так же быстро забыты после военных и революционных потрясений 1904-1905 гг., как и экономический бум начала 1990-х на китайско-русской границе в Приамурье, завершившийся появлением казацких приграничных застав – преград на пути распространения “желтой угрозы”.
Важно, что обращение к региональной перспективе расширяет рамки не только одной какой-либо национальной истории, но и дебатов вокруг парадигмы модернизации в контексте трансрегиональной истории, интегрирующей аспекты, присущие нескольким национальным историям одновременно (“the shared aspects of several national histories”^[6]). Речь, прежде всего, идет о том, что сходный тип взаимоотношений с приграничьем (экономика vs. геополитика и наоборот) складывался (во многом благодаря переплетению многовековых социальных связей, укорененных в этнопсихологическом восприятии друг друга среди русских, японцев, китайцев, корейцев) и у основных соперников России в Северо-Восточной Азии – Китая и Японии. На сходство целей и результатов переселенческой политики Витте, администрирования проекта КВЖД, с одной стороны, и аналогичной политики и финансово-административной деятельности президента Южно-Манчжурской железной дороги, японского ставленника Гото Шимпеи, с другой стороны, указывает Дэвид Вулфф. В связи с этим вопрос, правомерно ли рассматривать экономическое развитие Китая преимущественно в контексте глобальной модернизации западного типа и соперничества с европейскими державами, имеет, очевидно, однозначный ответ.^[7]
Несмотря на существующие пределы экономической интеграции регионов, расположенных вдоль российско-китайской границы, черты сходства (единства) в их социальной истории и политических интересах центров по-прежнему отражаются на сценариях развития Северо-Восточной Азии как макрорегиона (с приоритетом экономической кооперации дальневосточных держав в глобальном масштабе по примеру Юго-Восточной Азии); конгломерата микрорегионов, существующих благодаря спонтанно развивающимся приграничным торговым связям; имперского региона (экспансионистские устремления России и Китая); региона закрытого типа с евразийской стратегией сдерживания экономических конкурентов – Японии и США; региона влияния, подчиненного интересам развитого военно-промышленного комплекса.^[8]
Однако эта типология основывается в большей степени на геополитическом моделировании и, к сожалению, не учитывает более динамичной и подвижной культурной составляющей: потенциал интеграции в Северо-Восточной Азии, несомненно, зависит также и от того, существует ли в регионе культурная комплиментарность и насколько предсказуемо ее воздействие на геополитические планы центра, если принять во внимание возможность возникновения новых локальных идентичностей.^[9]
Прогнозируя будущее региона, также следует учитывать взаимовлияния и иерархические связи между субнациональным регионом Сибири и транснациональным регионом Дальнего Востока. Эта проблема только намечается в статьях сборника, равно как и тенденция к устранению искажений, привнесенных перспективой руссоцентризма в региональные гуманитарные исследования.
Конструирование региональных идеологий неразрывно связано с переосмыслением доминирующего в политическом центре и навязываемого им типа национализма. Культурно-географическая специфика регионов Дальнего Востока и в Сибири позволяет говорить о том, что в каждом из них могут формироваться особые, альтернативные типы национального сознания. Во вступительной статье С. Коткин упоминает о взглядах на Восток изнутри и извне, однако единственная глава, обсуждающая эти проблемы, сводит их к хронологическому анализу борьбы центральных и региональных элит за контроль над ресурсами в 1918-1993 гг. или к литературному анализу мифологии, созданной писателями-деревенщиками в 1970-80 гг., оставляя без объяснений то, почему и как сибирский сепаратизм деконструирует идеологию русского национализма.
Регионалистский взгляд не всегда синтетичен и не всегда способен интегрировать разнородные темы, поэтому ссылка на то, что “определенная связанность материалов будет диктоваться самой историей региона”,^[10] в нескольких главах остается только пожеланием. В структурном отношении, в материалах выдерживается мультидисциплинарный подход, но внутренняя тематическая связь статей и связь с концепцией региона часто условна, как в главах “Дальневосточные идентичности: поселение, коренные народы и границы” и “Сибирские типы идентичности: автономия, наука и возрождение”, где, к примеру, статьи об Академгородоке и деревенской прозе (во второй главе), советизации коренных народов на Сахалине и трансформации колониальной экономики в экономику открытого типа (в третьей главе) не вступают в диалог друг с другом.
Очевидно, для того, чтобы заставить звучать многоаспектные темы в региональном ключе, необходимы дальнейшие коллективные усилия историков, антропологов, лингвистов и географов, работающих над проблемами регионализма по разные стороны национальных границ.
Тем не менее, многие работы, представленные в Rediscovering Russia in Asia, могут быть названы нормативными, особенно если иметь в виду важность внедрения компаративного метода в региональные исследования и придания ориенталистике регионального измерения с “масштабированием” ее проблематики. Методологические преимущества такого комбинирования заметны и в нескольких других работах, изданных уже после выхода в свет рецензируемого сборника.^[11]