Проблема межнациональных отношений в Российской империи, интерес к которой значительно возрос после распада Советского Союза, превращается в последние годы в одну из главных тем отечественной и западной историографии. Стремление осмыслить прошлое России и понять возможные перспективы ее развития привело к появлению ряда публикаций – диссертаций, монографий, сборников статей.^[1] К настоящему времени изучение “имперской” проблематики выходит на новый уровень – от преимущественно регионального к проблемно-тематическому подходу, к углубленному анализу отдельных аспектов имперской истории России. Одним из проявлений данной тенденции является рецензируемый сборник – первая работа по истории миссионерской деятельности, обращений и веротерпимости в императорской России.
Выбор межконфессиональных отношений как основной темы исследования неслучаен. Составители сборника подчеркивают, что “религии были носителями базовых ценностей и форм самосознания дольше, чем любое другое человеческое установление” (С. 2). По словам одного из авторов сборника Т. Уикса (Theodore R. Weeks), “в донациональную эпоху религия была куда более ощутимым, создающим прочные связи аспектом идентичности, нежели смутные ‘национальные чувства’” (С. 71). Составители отмечают, что религиозные верования в императорской России не ограничивались рамками духовного опыта личности или замкнутой общины – они сложно взаимодействовали со сферой политических убеждений, с различными формами идентичности – национальной, региональной, языковой, сословной, расовой, профессиональной и гендерной.
Должно ли было обращение в православие непременно вести к русификации? Можно ли было остаться русским, не будучи православным (иными словами, возможен ли был “русский католик”, “русский баптист” и др.)? Являлось ли отпадение от “господствующей церкви” актом политической нелояльности? К чему вело использование миссионерами на окраинах местных языков – к сближению с центром или, напротив, к усилению национализма? Какие мотивы – религиозные или социально-экономические – преобладали при переходе в православие социальных низов окраин? Эти и многие другие вопросы, тесно связанные с проблемой самосознания подданных Российской империи, нашли отражение в работах сборника.
При освещении столь многогранной темы, как имперская история России, перед составителями сборника стояла сложная задача – сочетать анализ конкретных проблем с освещением общей перспективы развития национально-религиозных отношений. В целом составители успешно справились с этим. Двенадцать статей сборника объединены в три раздела – “Западные регионы: христианство и иудаизм”, “Обращение анимистов и буддистов”, “Перед лицом ислама”. Ряд авторов рассматривает политику государства и церкви по отношению к крупным конфессиональным группам – народам Поволжья, Приуралья и Сибири в XVI-XVIII в. – М. Ходарковский (Michael Khodarkov-sky), иудеям – Дж. Клиер (John D. Klier), униатам Западного края – Т. Уикс, аборигенам Аляски – С. Кан (Sergei Kan), ламаистам – калмыкам и бурятам – Д. Шорковитц (Dittmar Schorkowitz), мусульманам Северного Кавказа и Закавказья в XIX в. – Ф. Мосташари (Firo-uzeh Mostashari). Другие авторы сосредоточились на анализе конкретных вопросов: деятельности епископа Афанасия Холмогорского в Архангельской епархии в конце XVII – начале XVIII в. – Г. Михельс (Georg Michels), отношении официальной иерархии к харизматическим движениям в православии на рубеже XIX-XX в. – Ю. Клэй (J. Eugene Clay), “языческом возрождении” марийцев – П. Верт (Paul W. Werth), роли женщин в сохранении исламских традиций среди татар Поволжья – А. Кефели (Agnиs Kefeli), деятельности православной миссии в Казахстане – Р. Джераси (Robert P. Geraci). Интересна попытка Ш. Келлер (Shoshana Keller) сопоставить дореволюционное миссионерство с распространением марксизма-ленинизма в мусульманских районах после 1917 г., хотя эта единственная работа по советскому периоду выглядит скорее исключением на фоне других статей сборника.
Материалы сборника позволяют серьезно скорректировать устоявшиеся представления о характере национально-религиозных отношений в Российской империи. Под внешним покровом привилегированности православной церкви в XVIII – начале XX в. развивались явления, заметно противоречившие ее официальному статусу. Власти России, озабоченные поддержанием целостности огромной империи, сохранением социальной стабильности и охраной гигантски растянутых границ, очень часто отодвигали в своей политике интересы церкви на второй план. Это вело к умножению хронических, хотя и подспудных конфликтов – иерархи жаловались на недостаточную помощь гражданских властей и их “потворство” иноверию, а те отвечали указаниями на недостаточную эффективность деятельности миссионеров.
Препятствия для миссионерской деятельности могли возникать и в результате межведомственной борьбы – так, Министерство государственных имуществ защищало интересы состоявших в его ведении калмыков (см. об этом в статье Д. Шорковитца), а Кавказское наместничество протестовало против подчинения Синоду Общества восстановления православного христианства на Кавказе (см. статью Ф. Мосташари). В работе Шорковитца рассмотрены конфликты между церковной и светской администрацией в связи с обращением бурят во второй половине XIX в. Подобные конфликты в целом были характерны для пореформенной эпохи, когда в политике светских властей значительно усилились начала веротерпимости. Проведенный Шорковитцем анализ можно дополнить рядом других примеров. Так, власти в 1860-70-е гг. упорно отказывались разворачивать репрессии против протестантского движения “штундистов”, охватившего губернии Южной России. Указывалось, что инаковерующие не нарушают гражданских законов, государственному порядку не угрожают, что гонения, с одной стороны, ожесточат инаковерующих, спровоцируют конфликты, с другой – создадут вокруг инаковерия ореол мученичества.
В Поволжье в эти же годы власти отказывались преследовать крещеных татар и башкир, отпавших от господствующей церкви. Иерархи жаловались, что “полицейские власти… хладнокровно встали на сторону отпадающих, как будто утесненных стародавним насилием православия”. И даже в регионах с традиционно жесткой вероисповедной политикой (Привислянском и Западном краях) власти в конце 1870-х гг. склонялись к уступкам, переводя “упорствующих” униатов в католицизм.^[2]
Попытка переломить ситуацию была предпринята в начале 1880-х гг., когда на пост обер-прокурора Синода был назначен известный консерватор и ближайший советник Александра III К. П. Победоносцев. В эти годы предпринимались решительные попытки отстоять господствующий статус православной церкви, наполнить его реальным содержанием. Усилилось финансирование миссионерской деятельности, создавались новые церковные структуры, принимались законы, ограничивающие иноверие, однако большинство этих мер не дало результатов. Миссионерская деятельность и административно-политический натиск на иноверие глушились на окраинах саботажем местных элит и низшего чиновничества, зачастую состоявшего из местных уроженцев. Даже после унификации административно-судебных структур окраин по общеимперскому образцу местная верхушка сохраняла свои земли, социальный статус и имущество. Организации религиозных преследований препятствовали в пореформенную эпоху и позиция прессы, и связи России с Западом, и наличие независимого от государственной власти суда. Закономерным итогом подобной ситуации стало в начале XX в. движение к разделению государства и церкви, выразившееся, в частности, в принятии 17 апреля 1905 г. указа “Об укреплении начал веротерпимости”.
Разумеется, при всех возникавших на практике ограничениях православие официально оставалось “господствующим вероисповеданием”, и нередко это вело к нежелательным с точки зрения светских властей последствиям. Местные администраторы, ориентируясь на официальный статус православия, могли инициировать масштабные вероисповедные кампании, доставлявшие немало хлопот Петербургу. В статье Уикса показано, что именно так начались кампании по обращению униатов Западного края в 1830-е и 1870-е гг. (первая окончилась для Петербурга сравнительно благополучно, вторая привела к тяжелым последствиям). Сходным образом в 1880-е гг. были инициированы меры против лютеран в Прибалтике, вызвавшие недовольство самого Победоносцева.
Местные власти, как правило, не обладали кругозором центральной администрации, поэтому для них оставались невнятны аргументы Петербурга, призывавшего к осторожности. Руководители правительства не могли остановить начавшегося движения и оказывались заложниками ситуации. Это показывало, что связь церкви с государством к началу XX в. стала приобретать разрушительный характер и их разделение превратилось в настоятельную необходимость.
Так что же все-таки представляла собой российская империя как поликонфессиональное государство? Что преобладало в политике ее властей – принуждение или терпимость? Анализ материалов сборника показывает, что упомянутые качества характеризуют разные этапы вероисповедной политики правительства. На раннем этапе (XVI-XVII вв.) религиозное самосознание редко отделялось от национального и социального, а смена веры чаще всего была делом социального и политического выбора (этот период детально проанализирован М.Ходарковским). В православие переходили представители знатных родов, оно распространялось благодаря движению переселенцев и смешанным бракам. Широко применялись “пряник” и “кнут” – подарки, освобождение от податей, прощение преступлений, с одной стороны, и уничтожение храмов, земельные конфискации, возложение на некрещеных дополнительных повинностей – с другой. Действовала и собственно религиозная миссия (архиепископ Гурий, митрополит Гермоген в Казанской епархии), однако ее успехи не могли быть прочными в условиях отсутствия у православной церкви развитой системы образования.
Иной становится ситуация после проведения петровских реформ. В этот период смягчилось отношение к западным исповеданиям, усилилось осознание необходимости просвещения и изучения иных культур для успеха миссионерской деятельности. Одновременно ужесточилось отношение к конфессиям восточных регионов – исламу и язычеству, с непривычной для традиционно-патриархального государства жестокостью утверждалась идеологическая унификация. В 1740-60-е гг. была развернута массовая насильственная христианизация народов Поволжья и Сибири, усилился натиск на старообрядчество (к сожалению, последний аспект не нашел отражения в сборнике). Провал насильственных мер, приведших к крупным восстаниям и бегству инаковерующих за границу, побудил государство ограничить поддержку православной церкви и фактически свернуть на время деятельность миссии.
Вторая половина XVIII в. – время максимального благоволения Петербурга к иноверию и наиболее заметного отхода от покровительства православной церкви. Власти официально узаконили привилегии неправославной иерархии, ее права по отношению к пастве, в некоторых случаях искусственно создавали управленческие структуры иноверных исповеданий (ислама, иудаизма, ламаизма). Эти меры, как подчеркивают авторы сборника, во многом были призваны “отсечь” иноверие от внешних центров влияния – Тибета, Монголии и Китая (в случае с ламаистами), Турции и Ирана (в случае с мусульманами). Государство не только узаконило неправославную иерархию, но и охраняло “чистоту веры” среди приверженцев неправославных исповеданий, а иногда даже поощряло их распространение. Так, покровительство Российского государства во многом способствовало утверждению в XVIII в. ислама среди казахов и киргизов.
Легализация неправославных исповеданий вызывала острый протест со стороны господствующей церкви. Между тем путем легализации государство решало собственные задачи – приобретало важный рычаг воздействия на иноверие. Светские власти получали возможность регламентировать численность духовенства и иноверческих религиозных учреждений, влиять на взаимодействие духовенства с паствой, характер религиозного образования и др. Вызывая протест у православной церкви, такая ситуация без энтузиазма воспринималась и иноверцами. До поры до времени стороны предпочитали худой мир доброй ссоре, однако со второй половины XIX в. существовавшая в России система национально-религиозных отношений стала подвергаться ударам “справа” и “слева”, что стало важным симптомом ее кризиса.
Параллельно с политико-административными мерами в XVIII и особенно XIX в. развивалась миссия, опиравшаяся на культурно-просветительские средства. Активизацию ее деятельности в начале XIX в. авторы сборника связывают с влиянием идей романтизма, когда “национальная принадлежность начала рассматриваться как проявление определенной внутренней сущности, а не только как дело внешнего конформизма” (С. 340). В статье С. Кана о деятельности на Аляске Иоанна (в монашестве Иннокентия) Вениаминова детально проанализированы главные средства миссии – использование местных языков при проповеди православия, терпимое отношение к местным обычаям, обучение более прогрессивным приемам хозяйства, защита от злоупотреблений светских властей. Подобный подход позволил православию пустить на Аляске глубокие корни и выстоять в соперничестве с протестантами после перехода территории под власть США. Вместе с тем причину успеха свт. Иннокентия нельзя видеть лишь в отдаленности территории от остальной России и относительно слабой связи миссии с государством, как это делает Кан. На схожих принципах основывалась и Алтайская миссия архимандрита Макария (Глухарева), расположенная в глубине России. Очевидно, дело было не только во взаимоотношениях с государством, но и в успешном развитии системы образования православной церкви с начала XIX в. К сожалению, деятельность Алтайской миссии не нашла отражения в сборнике, что серьезно искажает общую перспективу истории миссионерской деятельности православной церкви в XIX – начале XX в.
Если первая половина XIX в. была временем успешного развития “культурной” миссии, то вторая половина столетия принесла с собой целый ряд конфликтов и проблем. Усилились национальная мобилизация и интеграция на окраинах империи, вызвав, в свою очередь, подъем националистических настроений в среде великорусского населения. В этих условиях ранее предоставленные иноверцам права стали восприниматься как угроза социально-политической стабильности; в качестве желанной цели виделась максимальная национально-религиозная гомогенизация страны. Континентальный характер Российской империи вызвал у теоретиков национализма определенную аберрацию восприятия: Россия воспринималась как возникающее национальное государство, а не как полиэтническая империя, что вело к многочисленным конфликтам. В статье Р. Джераси показано, как нарастание националистических тенденций в среде русских поселенцев в Казахстане серьезно затрудняло дело православной миссии.
В целом для христианской миссии на востоке империи остро стоял вопрос – использовать ли в деле обращения местные языки или настаивать на культурной ассимиляции местного населения? Эта дилемма, представленная в деятельности Н. И. Ильминского и Евфимия Малова, так и не получила разрешения до конца существования Российской империи, отразив сложности формирования русского национального самосознания.
Наряду с ростом национализма важной особенностью пореформенной эпохи было усиление индивидуализма, высвобождение личности из рамок сословно-патриархальных структур. Это способствовало подъему народных харизматических течений, проанализированных в статье Ю. Клэя (“беседчики” и “трезвенники” Самарской губернии, “подгорновцы” Харьковской губернии, “иоанниты”, “имяславцы” и др). По мнению Клэя, неспособность официальной иерархии найти подход к “харизматикам”, наладить диалог с ними стала важным симптомом кризиса официального православия. В то же время трудно согласиться с автором в том, что причиной кризиса было шедшее из духовных академий влияние рационализма. Как раз для конца XIX в. была характерна иная тенденция – власти духовного ведомства во главе с Победоносцевым открыли решительный поход против всего, что несло печать “рационализма” (“критицизма”, “отвлеченно-научного подхода” и др). Делались попытки “опростить” преподавание в духовных академиях и семинариях, ужесточить контроль над учениками, ограничить свободу научного поиска рамками “народных преданий”, наполнить клир и миссионерскую среду “людьми из народа” без специального образования. Представляется, что именно эти меры, а вовсе не чрезмерный рационализм академий в конечном счете способствовали неудаче церкви при столкновении с конфликтами и противоречиями XX в.
Важным недостатком сборника является отсутствие материалов о положении старообрядцев и сектантов. Видимо, об этом стоило бы упомянуть во введении или заключении. Без такого упоминания теряется представление о важных закономерностях вероисповедной политики и конфессиональных процессов в Российской империи (так, натиск на мусульман и язычников в 1740-х и 1830-40-х гг. сопровождался ужесточением репрессий против старообрядцев и сектантов, подъем харизматических течений в православии совпал с возникновением “штундизма” и других протестантских движений). Стоило бы подробнее сказать и о Прибалтике (то, что вероисповедная борьба затронула этот ранее спокойный край, являлось важным показателем кризиса религиозной политики государства в конце XIX в.). Следовало бы уделить больше внимания эволюции русского религиозного законодательства, особенно во второй половине XIX – начале XX в. (такой важной мере, как указ 17 апреля 1905 г. “Об укреплении начал веротерпимости” посвящены разрозненные упоминания в отдельных статьях, из-за чего ее значение остается не совсем ясным).
Структура сборника отразила характерное для современной западной историографии преобладание культурно-антропологического подхода над институциональным и правовым – в ее основу положены региональный принцип и внимание к национально-религиозным меньшинствам, в отношении которых осуществлялась правительственная и миссионерская деятельность. Между тем при таком подходе во многом теряется целостность изложения, отходит на второй план то общее, что объединяло все описанные в сборнике меньшинства, религиозная политика имперского государства. Возможно, более уместным для сборника было бы размещение материала не по тематическому, а по хронологическому принципу.
Несмотря на указанные замечания, работа западных историков заслуживает положительной оценки. Во введении составители предупреждают, что книга – “рекогносцировка в неизведанную сферу, которая в ближайшие годы должна стать объектом более тщательной разработки”. Представляется, что рекогносцировка удалась. Даже те положения сборника, с которыми не хочется соглашаться, плодотворны – они стимулируют научную дискуссию. Можно утверждать, что сборник оживит исследования по данной теме, а поднятые в нем вопросы подвергнутся дальнейшему изучению.