Сборник “Гендерные истории Восточной Европы” занимает в довольно уже многочисленной русскоязычной литературе по гендерным исследованиям важную и очень слабо освоенную нишу концептуализации гендерной проблематики в контексте Восточной Европы. В то время, как основные дебаты разворачиваются вокруг степени применимости к российским реалиям западных теоретических концептов, в том числе и феминистских, существует немало работ авторов из стран нашего региона, со сходной исторической судьбой, чьи попытки осмысления местной специфики могут оказаться для нас весьма и весьма поучительны.
Впрочем, что же такое Восточная Европа? Ответ на этот вопрос далеко не столь очевиден, как кажется, и поразмышлять над ним предлагается во вводной статье – “Размышления на темы географии и истории”, авторство которой принадлежит составительницам сборника Елене Гаповой и Альмире Усмановой. Эта изящная небольшая статья предлагает видение Восточной Европы как “идеи”, а не как географической и геополитической реальности. Если “европейская идея” (при всей неопределенности значения этого термина) является относительно привычным для нас понятием, то “восточноевропейская” сразу ставит в тупик – обычно принято говорить о неком аморфном “посткоммунистическом пространстве”. Авторы же “Размышлений” напоминают нам о том, что “у идеи под названием “Восточная Европа”, по сути дела, несколько традиций” (С. 5). Это дискурс, причем такой дискурс, которому соответствовали определенные политические и экономические институты. “Некоторое неустойчивое пространство малых наций между Россией и Германией”, о котором писал Кундера, находится сейчас не только в процессе интенсивных трансформаций, но и в процессе столь же интенсивных поисков идентичности – континентальной, локальной, национальной, политической… Как же все эти формы принадлежности влияют на идентичность гендерную? Что это значит – быть восточно-европейской женщиной, восточно-европейским мужчиной? И где находимся мы сами: в Восточной Европе, в Евразии, или у нас совсем уж особый путь (в том числе и гендерный)?
Мне кажется, что не менее (а может быть, и более) сложно, чем нам, россиянам, отвечать на эти вопросы нашим бывшим соратникам по “нерушимому братству”, и особенно – жителям Беларуси, где был составлен и издан этот сборник. Но для того чтобы понять это, вряд ли осмысленно рассматривать карту – ощущение сопричастности дается не в меньшей степени историей, чем географией. Или – “историями”, которым и посвящена рецензируемая коллекция научных статей. Множественное число как бы исключает большую букву, на которую претендует История – в смысле “Большая История”, история великих мужей, политиков и воинов, занесенная на скрижали, отраженная в десятках тысяч документов, проанализированная в тысячах монографий. В этой же книге речь идет об историях частных, неназванных, редко записываемых, почти невидимых, практически маргинальных – ну, в общем, настоящих “женских историях”, что-то вроде вышивания крестиком. Так одна из француженок, опрошенных участницами сборника Анн Рош и Мари-Клод Таранже, рассказывала о том дне и часе, когда услышала по радио известие о начале второй мировой войны – “Я как раз поставила кролика в духовку…” Ну, кто же будет включать в Историю этого дурацкого кролика?
В силу этого один из разделов сборника посвящен именно устной истории и другим нетрадиционным методам исторического анализа – методам, чувствительным к таким “историям” и к таким сюжетам, которые практически не могут быть “уловлены” обычной историей, основанной на письменных документах. И здесь дело не только в новых сюжетах, которые позволяют нам “открыть” историю женщин как историю, разворачивающуюся преимущественно в рамках частной жизни и повседневности, но, прежде всего, в методологии. Ведь, как напоминает нам (вслед за Генриеттой Мур) в своей статье третья составительница сборника, Андреа Пето, “мы не можем просто добавить в историю женщину и все размешать” (С. 36). Проблема заключается в том, что “женская” или “гендерная история” является таковой не только (и не столько) по своим сюжетам (потому что в известной степени гендерным, при должном угле зрения, может быть любой сюжет – все исторические персонажи имеют половые характеристики), а по своей методологии, которая претендует на сопротивление доминирующему “фаллологоцентрическому дискурсу”. И здесь встает огромная теоретическая проблема, относящаяся не только к феминизму, но и к любой другой современной критической теории, ставящей под сомнение существование объективной истины, в том числе и истины исторического факта. Как совместить политическую ангажированность и историческую честность? Сохранить критический пафос и избежать тотального релятивизма?
Альмира Усманова во второй своей статье под названием “‘Визуальный поворот’ и гендерная история” (С. 38-66) полагает, что гендерная история создает относительно автономную и оригинальную модель познания истории “тех, кто не писал”. И эта модель подразумевает более широкое привлечение источников, отличных от письменных документов – в частности, фильмов, фотографий и других визуальных носителей информации. Она успешно показывает, что анализ таких материалов имеет свою особую логику и позволяет судить о коллективном бессознательном данной эпохи, не только о фактах, но и мыслях, мнениях, идеологических установках того или иного исторического периода и национальной культуры. Открывающиеся при этом возможности столь велики, что она даже делает вывод о “визуальном повороте” современной гуманитаристики от вербального к визуальному мышлению. Мысль несколько эпатажная, но на самом деле очень глубокая и интересная: действительно, современная история все более и более становится историей коммуникаций и преимущественно – визуальных. Являясь специалистом по кинорепрезентациям, Усманова раскрывает свою идею в основном на примере кинематографа, но не менее перспективна она может быть применительно к Интернету, к смешанной визуально-текстовой коммуникации, характерной для нашего времени. Статья является очень ценной еще и потому, что в ней достаточно подробно описаны методы анализа киноматериала, что, вообще-то, очень большая редкость: текстов, посвященных анализу репрезентаций гендера в том или ином фильме, сейчас публикуется очень много, но создается впечатление, что подавляющему большинству авторов этих статей и невдомек о существовании каких-то специальных методов визуального анализа – в основном они исполнены в жанре “что вижу, о том пою”. Из статьи Усмановой, по крайней мере, ясно, что существует специальный язык кинематографа и для того, чтобы не только увидеть, но и объяснить скрытые в фильме культурные смыслы, этот язык необходимо понимать. (Хотя с ее интерпретациями фильма А. Роома “Третья Мещанская” я бы, наверное, в чем-то и поспорила.)
Еще одна очевидная удача сборника – это статья Елены Гаповой “Между войнами: женский вопрос и национальные проекты в Советской Белоруссии и Западной Беларуси”. Это один из очень редких опытов исследования взаимоотношений национальной и гендерной идентичностей на восточно-европейских материалах. Опираясь на подход Бенедикта Андерсона о национальных сообществах как о “воображаемых” и “изобретаемых”, Гапова производит реконструкцию процесса “изобретения” белорусской нации, предшествовавшего оформлению современной белорусской государственности. Скрупулезная работа с документами позволяет показать, как происходило становление двух совершенно разных образов “белорусской женственности”: “героических тружениц Советской Белорусси” и гражданок-патриоток Западной Беларуси. Ключевую роль в их развертывании Гапова отводит идеологическим дискурсам, в рамках которых женщинам находилось подобающее применение, наиболее полезное “для Родины и нации”, по мнению создателей того или иного дискурса. И какими же разными были заботы восточных и западных белорусок: если на польской территории главным белорусским женским журналом была “Жаноцкая справа”, учившая, как правильно стирать постельное белье (включая замачивание, кипячение, собственно стирку, подсинивание и накрахмаливание), то советская белоруска Вера Хоружая, уже приговоренная к 8 годам тюрьмы за подпольную работу в Западной Беларуси, куда ее засылали по решению партии и правительства, и освобожденная в обмен на заключенных поляков, в 1941 г., беременная, категорически отказывалась покинуть партизанский отряд, а когда ее все-таки отправили на большую землю, писала отчаянные письма первому секретарю ЦК КП Белоруссии, чтобы ее вернули обратно (С. 112). Статья Гаповой, помимо прочих достоинств, может быть отличным иллюстративным материалом для всех, кто читает лекции по национальным и гендерным отношениям.
Эта же проблематика, но на совсем другом материале поднимается в очень интересной работе Барбары Эйхорн “Возвращение в Восточную Германию: гендерно маркированный и еврейский опыт?” Она посвящена достаточно малоизвестному эпизоду послевоенной европейской истории – возвращению евреев в “денацифицированную” Германию. Трудно даже представить себе, что это был за опыт – вернуться в страну, где ты жил раньше, которую искренне любил и в которой физически уничтожили всех твоих не успевших ехать родственников только за то, что они родились евреями. Проблема была еще и в том, что многие из них себя евреями, собственно, и не считали: они не исповедовали иудаизм, немецкий язык был для них родным – казалось, они полностью ассимилировались. Однако история показала, что национальная идентичность может быть тебе и вменена – независимо от того, что ты сам по этому поводу думаешь, и шестилетняя еврейская девочка Эрика, спрашивавшая у матери, кто такие евреи, скоро узнала это на примере собственной судьбы. И тем не менее, были те, кто решился вернуться – этого требовала от них немецкая коммунистическая партия, в которую многие из них входили как антифашисты. Барбара Эйхорн описывает судьбы нескольких молодых семей, налаживающих свою жизнь в ГДР. Примечательно, что их воспоминания об этом жизненном эпизоде имеют четкую гендерную маркировку: мужчины сразу же включились в публичную жизнь, их рассказы посвящены преимущественно профессиональным и политическим аспектам новой жизни на родине. Они говорят о “революционном рвении, в результате которого условия жизни отходили на второй план” (С. 276). Можно предположить, что, пропадая день и ночь на работе, не так уж сильно они сталкивались с этими условиями. Другое дело – жены: одна из них, мать четырех детей, вспоминает о комнате, где ветер дул через окна и не было воды, чтобы постирать пеленки. Она описывает повторявшийся дважды в день рискованный вынос детей на прогулку из дома без лифта: она брала по одному ребенку под мышки и быстро бежала вниз, сопровождаемая истошными воплями младенцев наверху, затем клала первых на землю и мчалась за двумя оставшимися, на сей раз слыша вопивших внизу… (С. 277-278). Всем им пришлось пройти еще и через всплеск государственного антисемитизма в 1950-е гг. Статья Эйхорн, помимо того, что она просто очень интересная, убедительно показывает, что каждая национальная, политическая, личная судьба полна глубоких гендерных смыслов, и ни один социальный процесс не может быть правильно понят без учета его гендерной составляющей.
Хочется отметить также статью Снежаны Рогач и Сергея Шимуковича, из которой можно узнать, что секс-торговля уроженками Восточной Европы – отнюдь не порождение последних десятилетий, а, напротив, имеет уже более чем столетнюю традицию; работу Ирины Дунаевой, объясняющую, почему политкаторжанки готовы были покончить собой, чтобы избежать телесных наказаний; как всегда, интересный текст Сергея Ушакина об особенностях потребления на постсоветском рынке.
Во многих статьях сборника содержится ценный методический анализ результатов представленной исследовательской работы, что весьма плезно для тех, кто сам занимается сбором эмпирического материала. Так, в статье Элы Хорнунг “Интерактивное конструирование гендера в браках во время второй мировой войны в Австрии” самокритично описан поучительный эпизод, когда исследовательница “спугнула” своего респондента, бывшего офицера вермахта, не удержавшись от моралистских комментариев по поводу его позиции “ни о чем не подозревавшего честного солдата”: “В результате моего вмешательства и морализаторских вопросов рассказчик занял оборонительную позицию и впоследствии отвечал на вопросы кратко” (С. 153). Честность автора статьи, совершившей ошибку при сборе материала и описавшей ее, позволяет другим исследователям ее не повторять: отправляясь на интервью, надо быть готовым к тому, что информант может оказаться лично неприятным. Эта ситуация лишний раз напоминает о том, что личная мировоззренческая и этическая позиция интервьюера должна быть предметом очень серьезной рефлексии.
Сборник не лишен, конечно, и некоторых недостатков. Во-первых, в нем, как и в любом, правда, собрании текстов, тексты эти неравноценны по качеству. В данном случае, мне кажется, этому способствует некоторая неопределенность его формата: некоторые статьи настолько короткие (буквально по семь страниц), что больше напоминают тезисы доклада на конференции, а это все-таки уже другой жанр. Ряд статей грешит “ползучим эмпиризмом”: так, в работах Крассимиры Даскаловой, Бертеке Ваалдейк, Анн Рош и Мари-Клод Таранже, Римы Праспальяускене и многих других приводятся интересные факты, но анализ им сопутствует достаточно поверхностный, отчего создается впечатление “восточноевропейского калейдоскопа”. Особенно это характерно для текста Рош и Таранже: стилистически он напоминает просто фрагмент отчета о проведенном “поле”, т.е. продукт, промежуточный между собственно исследованием и публикацией. Статья Анеле Василюте, на мой взгляд, просто слабая. Это своего рода гимн современному литовскому консьюмеризму, позволяющему гражданам наконец распрощаться с проклятым советским дефицитом и “ознакомиться с европейской, азиатской, американской культурами и стилями жизни”, выраженными в многообразии товаров (С. 387). Вот характерный пассаж, явно написанный со скрытым чувством глубокого удовлетворения: “Несмотря на трудности в экономической жизни, население сохранило сравнительно высокую покупательную способность, которую оно может теперь реализовывать в литовских торговых центрах, по размеру и структуре смоделированных в соответствии с западными стандартами. Прежде людям надо было ехать на большие расстояния в магазины других городов или даже других республик СССР, чтобы удовлетворить свои покупательские потребности” (С. 388). Конечно, нельзя не порадоваться по-человечески за литовских граждан, но вообще-то тексты, трактующие капитализм, прежде всего, как благое поле новых возможностей, распространены были в период эйфории начала 1990-х (да и то вызывали определенные сомнения), прошедшее же десятилетие научило восточных европейцев тому, что потребительские импульсы являются не только источником удовольствия, но и тем самым рычагом, с помощью которого навязывается и стиль жизни, и ее экономический режим, и, не в последнюю очередь – гендерные стереотипы. Я не присоединяюсь вполне к тем громам, молниям и проклятиям, которые извергают в адрес потребительского капитализма современные радикалы, но рассуждения о том, что “в поведении женщин замечаются колебания между самодисциплиной и приносящим удовольствие потреблением” (С. 392) и о том, что “выбор продуктов для многих женщин – это акт индивидуализации” (С. 393), выглядят все же очень наивными. Вот уж воистину “прекрасный новый мир!”
Нельзя не сказать также несколько слов и о другом тексте, вызывающем чувство определенного недоумения, а именно, о статье американского профессора Мариан Рубчак “Преобразование женственности в современной Украине”. Из нее читатель может узнать о том, что оказывается, “женщины Руси и женщины Московии относились к разным обществам, каждое из которых обладало своей собственной уникальной культурной эволюцией” (С. 398). Под Русью подразумевается именно Киевская Русь, культурно-политическая предшественница современной Украины, но отнюдь не России, которая возникла в результате эволюции “Московии”. И разница между двумя этими обществами, как выясняется, была преогромная: только лишь “вначале женщины высшего сословия Московии пользовались той долей равенства, которую их киевские сестры считали само собой разумеющейся” (С. 400). Потом в России, простите, в Московии, возник Домострой, увековеченный впоследствии в известном документальном памятнике XVI века, и женщины оказались полностью порабощены, в подтверждение чего приводятся целых две русские пословицы (со ссылкой на англоязычное издание университета Северного Иллинойса). Совсем не то же самое происходило в Украине (т.е. на Руси): находясь под глубоким воздействием древнеукраинского матриархального мифа, “украинская женщина традиционно пользовалась существенной свободой действий”. Более того, “несмотря на включение Украины в российскую патриархальную социальную структуру, культурные различия между этими двумя традициями сохранились… То, что продолжало разделять их, так это традиционно низкий статус женщин в Московской Руси и, напротив, высокое уважение, которым на Украине всегда пользовалась женщина” (С. 400-403). Разница эта, несмотря на “поглощение прежней Украины Москвой” (С. 402), оказалась настолько устойчивой, что сохранялась и в советское время. А именно: “в отличие от фетишизированной репрезентации мужеподобной советской матери-героини изображения советской украинки вписывались в образ древней могущественной матриархальности” (С. 404). В подтверждение подробно описывается барельеф “Черкасская Мадонна” в городе Черкассы, у которой, в отличие от “мужеподобной” Родины-матери присутствуют “объемная, мягко очерченная грудь” и “пуп невероятных размеров”. А это, согласитесь, совсем уже другое дело.
По поводу “Черкасской Мадонны” хочется заметить, что, видимо, профессор Рубчак мало видела советских барельефов 1970-х гг. изготовления, если именно этот кажется ей знаком уникальной матриархальной культуры. Но вообще говоря, политический “message” статьи более, чем ясен. Вопрос о сходствах и различиях гендерных отношений в Украине и России явно выходит за рамки данной рецензии (статья Рубчак – не единственная в своем роде, и такая дискуссия могла бы быть небезынтересной). Поэтому, почти не касаясь сути заявленного автором тезиса я просто хотела бы обратить внимание на привлеченные ей аргументы. Главным из них является относительно свободное поведение украинских девушек: “в отличие от преобладающих на Руси (под Русью в данном случае надо понимать Россию, т.е. Московию – И.Т.) нравов, секс до замужества не был абсолютным табу в некоторых регионах на ранних этапах новой истории Украины” (С. 400). Я думаю, что для всех, мало-мальски знакомых с отечественной историей нравов и повседневности очевидно, что и в России-Руси-Московии добрачный и внебрачный секс отнюдь не был “абсолютным табу”. Интересующихся могу адресовать к отличному сборнику по истории средневековой российской сексуальности под редакцией Н. Пушкаревой “Се грехи злые, смертные…”, где приведены не только статьи ученых-историков, но и опубликованы конкретные исторические документы, показывающие, что жизнь наших предков отнюдь не была монашеской. Можно вспомнить здесь и фольклор, и русский эротический лубок, и множество других исторических свидетельств. Другое дело, что все это доказательства не пережитков матриархата, а “двойного стандарта”, которым определялась официальная, в том числе церковная регуляция частной жизни и реальное поведение людей, особенно крестьян, наименее зависимых от публично предписанных запретов.
Аргументы ведущего специалиста по истории гендерных отношений в средневековой Руси Н. Л. Пушкаревой о том, что расхождение в статусе женщин Киевской Руси и Московии представляет лишь разные стадии эволюции одного народа, отметаются Рубчак буквально одной ссылкой на изданную в 1989 г. работу археолога М. Гимбутас, которая доподлинно установила существование матриархальных социальных порядков на территории современной Западной Украины и патриархальных – в районах среднего и нижнего бассейнов Волги (С. 398). Происходя лично из “района среднего бассейна Волги”, т.е. из города Самара, и закончив в этом самом городе исторический факультет местного университета, я уверенно могу засвидетельствовать, что в этом районе уже с 1920-х гг. происходили интенсивные археологические раскопки, отлично документированные в периодически издававшемся сборнике “Поволжская археологическая экспедиция”. Никаких следов специфической культуры, более патриархальной и андроцентричной, чем другие культуры бронзового века, там не обнаруживается, тем более, что местные культуры неоднократно сменяли друг друга, эволюционировали и изменялись под воздействием миграционных процессов. Вообще, сообщение о том, что, оказывается, “ученые все же пришли к консенсусу” по поводу существования матриархальных сообществ, является поистине открытием в историографии, для которой вопрос о существовании матриархата остается, мягко говоря, дискуссионным (интересующимся этим вопросам советую обратиться к трудам историка и этнографа Ю. И. Семенова).
И, наконец, как вписываются в представление о знатных российских женщинах, только и знавших, что свой терем, мятежная царевна Софья, да и знаменитые российские императрицы?
Наверное, этих сомнений достаточно для рецензии на целый сборник, в котором эта статья представляет собой всего лишь небольшую часть. Поднятая в ней тема может быть, однако, развернута впоследствии во вполне содержательную дискуссию специалистов в области славянской истории и этнографии, в которой приверженцы украинской гендерной самобытности, надеюсь, будут опираться не только на англо- и украиноязычные публикации и пьесы Леси Украинки в качестве источников по средневековой истории.
Подчеркнем однако, что в рецензируемой книге собраны тексты весьма содержательные и профессиональные, полезные для исследователей и преподавателей. Я бы рекомендовала прочесть ее всем, кто интересуется гендерной историей, социологией, политологией и прочими смежными дисциплинами.