Настоящий номер завершает очередную годовую тему Ab Imperio “Грани и границы империи и нации”, в рамках которой мы анализировали возможности концепта “границы” как одного из метанарративов осмысления имперского и национального опыта. Мы изучали состояния перехода политических, экономических и символических границ внутри и вовне национальных и многонациональных сообществ, каналы трансляции специфического имперского или национального опыта в новые контексты. Мы искали “центр”, по отношению к которому проводятся все эти разнообразные границы. На роль такого центра в условиях Российской и отчасти советской империй претендовал русский национализм, осмыслению которого мы посвятили отдельный номер. Наконец, мы задались вопросом о пределах маргинальности, т.е. о ситуации, в которой пограничность, нахождение на границе европейской цивилизации (несмотря на многовековое присутствие на континенте и реальную включенность в его экономику, культуру и политику) становится сущностной характеристикой народа, чья история неотделима от истории европейских империй. Итак, тема настоящего номера: “Пределы маргинальности – евреи как инородцы континентальных империй”.
Рабочая концепция, объединяющая материалы данного номера, состоит в том, что евреев необходимо переосмыслить как “имперскую нацию”. Сам термин может, на первый взгляд, показаться спорным. Мы вводим его для обозначения сложной гаммы взаимоотношений между еврейским населением и империей. В качестве “имперской нации” евреи реализовывали и одновременно преодолевали собственную маргинальность – и когда империя вытесняла их на границу общего юридического, социального, экономического и политического поля, и когда евреи идентифицировали себя с переживающим кризис имперским режимом в распадающейся под действием центробежных национальных проектов империи, и когда они пытались интегрироваться в различные сегменты имперского общества. Тем не менее, несмотря на то, что именно европейские континентальные империи обладали самым большим еврейским населением, роль евреев как “имперской нации” изучена гораздо меньше, чем их роль в истории различных европейских национализмов.

"В качестве обязательного Иного, неперевариваемого иностранного элемента, евреи воплощали все то, чем европейцы – в разные времена и в разных местах – по их собственному ощущению не были. Евреи эффективно играли эту роль, поскольку могли одновременно воплощать две противоположности: прогресс и традицию, революцию и капитал, Запад и Восток, похотливость и патриархальность. Эта система рассматривает Еврея как пустой знак – единственный непредсказуемый и негативный фактор, действующий в относительно стабильном универсуме."^[1]

В такую емкую формулу Габриэла Сафран свела опыт изучения европейского еврейства эпохи наций и национализма – “пустой знак”, который заполняется смыслами (их генерируют и различные группы внутри самого еврейства) в ситуации, когда нация пытается провести собственные границы и нуждается в Ином как в наглядном “пограничном указателе”. Еврей-Иной и есть такой “пограничный указатель”: он находится внутри формирующегося национального тела, способен выглядеть, разговаривать (думать?) как представитель доминантной нации. Именно поэтому варианты отношения к Еврею – степени его включения и исключения – наиболее ёмко выражают суть того или иного национального проекта.
Перенесенная в имперский контекст, формула еврея – универсального Иного – теряет свою определенность, усложняется и обрастает множеством оговорок. Еврей в империи включается в сложную иерархию, где его инаковость постоянно переопределяется, оказывается относительной, соотносится с инаковостью других подданных империи. Так, “еврейский вопрос” в Российской империи формулировался то в контексте взаимоотношений с поляками и политики в Западном крае, то в контексте колонизации Средней Азии, то относительно потребностей русской национальной идеологии и др. Структурно схожие процессы имели место во всех европейских империях с еврейским населением, будь то евреи Праги, поставленные в ситуацию выбора между немецким и чешским национализмом, или евреи Галиции, однозначно поддержавшие имперский проект и немецкую цивилизаторскую миссию. Именно поэтому определение евреев как “имперской нации” раскрывает “еврейский вопрос” комплексно: в сложной системе взаимоотношений поляков, евреев и имперского центра; украинцев, евреев и имперского центра; русских националистов, еврейства и имперской государственной политики... Гипотеза о евреях как “имперской нации” позволяет увидеть историческое еврейство многослойным: в то время как одна его часть оказывается исключенной из жизни имперского общества, другая включается в жизнь разных сегментов этого общества через идентификацию с русской (польской, немецкой) “высокими” культурами и аккультурацию в них.
Помимо того, что евреи были, пожалуй, единственным универсальным меньшинством, объединявшим континентальные империи, они создавали предпосылки для диалога (как позитивного, так и негативного) между империями и национальными государствами. Еврейская политика становилась своего рода тестом на верность государства идеалам Просвещения, тестом на модернизированность. Империи, обладавшие самым многочисленным еврейским населением в Европе, должны были оглядываться на опыт национальных государств Запада. Еврейская политика формировала “шкалу мер”, позволявшую сопоставлять, казалось бы, несопоставимые феномены. При этом еврейский опыт, крайне многообразный, так или иначе осмысливался в рамках общей еврейской истории – особой, отдельной, по определению маргинальной в контексте европейской истории.
Описанная ситуация еврейской универсальности/маргинальности может быть плодотворно переосмыслена в рамках “новой имперской истории”, когда в империи обнаруживаются стратегии национальных государств, а национальные государства видятся как гетерогенные самогомогенизирующиеся сообщества. “Универсальное европейское меньшинство” – евреи – вновь становится некой “мерой” более общих процессов внутри империи, показателем функционирования сложных обществ и политических режимов, роли границ (от государственных до символических) и т.д.
Из этого вытекает не только возможность плодотворной имперской компаративистики (или компаративного изучения имперского еврейства), но и сравнительного изучения еврейской политики и еврейских стратегий адаптации в империях и национальных государствах. Отсталость империи как политии, недемократичность ее устройства не могут автоматически служить объяснением или даже определением (“реакционная”) имперской еврейской политики. Очевидно, что и европейские демократии не имели рецепта эффективного и справедливого управления многонациональным сообществом в государственных, административных и идеологических рамках национального государства. Сравнительное изучение того, как западноевропейские национальные государства и европейские континентальные империи справлялись с этнической гетерогенностью населения (и, в частности, с “еврейским вопросом”) представляется чрезвычайно интересным. С точки зрения “новой имперской истории” такое сравнение особенно плодотворно: именно российские реалии питали влиятельный европейский дискурс “ориентализации” империи, неспособной разрешить “еврейский вопрос”. Империя в этом дискурсе стала синонимом нетерпимости, архаичности и органической нереформируемости. (Принятие Западной Европой русского термина “погром” в качестве некоего глобального символа еврейской политики в Российской империи является лучшим свидетельством влиятельности “ориентализирующей” парадигмы).
В то же время, предложенная нами перспектива меняет подход к изучению и собственно еврейской истории, которая определяется как “история в контексте” – не в специфически еврейском, но в имперском контексте, где центральной становится проблема еврейской социализации в гетерогенном и неравномерном пространстве империи и где компаратив оказывается основной исследовательской оптикой. Именно так мы стремились выстраивать настоящий номер, в котором рассматриваются стратегии преодоления и/или использования евреями собственной маргинальности в империях, а также попытки империй определять и переопределять пределы еврейской маргинальности в процессе имперской модернизации, унификации, экспансии, управления, колонизации и проч. Подобная оптика дает любопытные результаты: так, статьи, опубликованные в методологической рубрике журнала, показывают, что между “имперскими евреями” России и Австро-Венгрии различия в определении собственного места и роли в государстве и имперском сообществе могли быть больше, чем между “западными” и “восточными” евреями – двумя группами, которые традиционно в историографии и в традиции еврейской саморефлексии противопоставлялись как евреи “имперские” и евреи – подданные национальных государств, эмансипированные и угнетенные, модернизированные и архаичные, ассимилированные и самобытные (та же оппозиция в начале ХХ века могла формулироваться как “лишенные национальности – национальные”)… Империя могла иметь собственных “западных” и “восточных” евреев, могла проводить сразу несколько “еврейских политик”, суть которых определялась более общими стратегиями жизни в империи и вне ее, могла создавать ситуации, в которых другие национальные меньшинства становились важнейшими факторами еврейской политики и определяли пределы маргинальности “имперских евреев”. В то же время, “имперские евреи” воспринимали имперскую логику, идентифицируясь с наднациональным (в идеале) имперским режимом; формируя собственную идентичность в имперских границах (“российские евреи”) и доказывая непрерывность и древность еврейского присутствия в исторических границах империи; стремясь в центр, подальше от границы империи, проникая на островки относительной свободы (Сибирь, Харбин); осваивая и специфически окрашивая жизнь динамичных имперских городов и т.д. Различные стратегии взаимодействия евреев и империи рассматриваются в статьях настоящего номера. Все вместе они свидетельствуют о том, что в империи граница еврейской маргинальности была подвижной, часто пористой, а еще чаще – многослойной. Наконец, эта граница менялась с изменением характера империи. Так, советский этнофедералистский проект по-новому проявил одну из граней маргинальности евреев как имперской нации: признавая национальные притязания народов поверженной царской империи, советская власть, в конечном итоге, поставила евреев перед дилеммой полного принятия революции и отказа от национальной идентичности, либо – принятия логики территориализации и, соответственно, эмиграции или еврейской автономии в Биробиджане. Наконец, история ХХ века в буквальном смысле продемонстрировала пределы маргинальности евреев в Европе, как в “имперской”, так и в “национальной”. Эти пределы зафиксировал Холокост.
Таким образом, маргинальность “имперского еврея” сама может быть осмыслена как открытый знак, который заполнялся различными смыслами. Историческая интерпретация этих смыслов вскрывает как логику существования имперской государственности и общества, так и жизненные стратегии “имперских евреев”.

Редакция Ab Imperio:

И. Герасимов
С. Глебов
A. Каплуновский
M. Могильнер
A. Семенов