Позднеимперский период принес быстрые и серьезные перемены для всех евреев России, и организованная еврейская община не была в этом отношении исключением. На фоне растущих государственных репрессий, политизации масс и революционных потрясений российские евреи стремились определить свою идентичность, что стимулировало дискуссии о сути и назначении еврейской общины. Высокая модернизированность городской жизни Киева не являлась совершенно типичной для России, но тенденции еврейской общинной жизни в городе были характерными проявлениями более общих процессов, протекавших в российском еврействе. Киевские евреи рубежа веков сформировали одну из самых больших и пестрых по составу еврейских общин Российской империи, в которую входили как сахарные миллионеры и обеспеченная профессура, так и тысячи бедных ремесленников и торговцев. Строгие ограничения, касавшиеся еврейских политических организаций города, находящегося за пределами официальной черты оседлости, только увеличивали важность еврейской общинной жизни и местных объединений. Киев с его развитым товарным рынком и сахарной промышленностью имел репутацию города, в котором можно было “делать деньги”. Соответственно, если и можно говорить о своеобразной киевской еврейской культуре, то это будет не культура образования, но культура благотворительности и общественности.
В настоящей статье анализируется культура благотворительности, сформированная киевским еврейством в конце XIX – начале XX века. Благотворительность и общинные институты социальной поддержки оказывались не просто продолжением традиционной еврейской благотворительности, но также и достаточно важными политическими инструментами, использовавшимися для того, чтобы улучшить отношение к евреям в русском обществе и одновременно сформировать новое, здоровое и “высококультурное” поколение российских евреев. Более того, благодаря существованию независимых, прогрессивных благотворительных учреждений женщины играли существенную роль в расширении рамок еврейской общины и создании еврейского гражданского общества, что отражало прогрессивные новации в российском обществе в целом.
Ни в один период своей истории имперская России не проводила официальную социальную политику и не имела системы общественного вспомоществования.^[1] Как и во всех других городах империи, о киевских неимущих заботились разнообразные общественные и частные учреждения, которые получали поддержку от государства, местного управления и, больше всего – от частных жертвователей. Согласно основному принципу устройства российского общества, социальная благотворительная помощь была организована в соответствии с социальным положением, профессией, национальностью и вероисповеданием ее получателя, и поэтому для еврейской общины было совершенно естественно иметь благотворительные общества для оказания помощи своим неимущим единоверцам. Более того, российское законодательство требовало, чтобы прибыль от налога на кошерное мясо использовалась для помощи бедным и больным.
Как и в Западной Европе, киевские евреи конечной целью деятельности своих благотворительных организаций видели интеграцию в окружающее их общество.^[2] Как мы увидим далее, они надеялись, что такие организации, как Еврейская Больница, дадут русским возможность увидеть истинное лицо иудаизма и евреев – нации, заботящейся обо всех, независимо от вероисповедания; нации дальновидной и прогрессивной, способствующей развитию страны, неотъемлемой частью которой она себя считает. Благотворительность также оказалась одной из тех немногих общественных сфер, в которой евреи могли играть роль лидеров. Государство ограничивало их участие в политической деятельности, особенно на уровне городских органов управления, в которых евреи не имели своих представителей даже после 1906 г., когда они получили право голосовать на выборах в Государственную Думу. Те “образцовые учреждения”, которые евреи смогли основать, действительно создавались как наглядные примеры для города, региона и всей империи: Еврейская Больница была объявлена лучшей в Киеве; Торговое училище Бродского основывалось на образцах лучших образовательных заведений Европы; детский сад ОПЕ заимствовал самые последние педагогические методики немецкого реформатора системы образования и основателя детских садов Фридриха Фробеля. Помимо этого, организации, созданные киевскими евреями, практически ничем не отличались по своей структуре, целям и методам от аналогичных больниц, школ, приютов и попечительских домов, открывавшихся по всей империи и в других европейских странах. По своему характеру они были скорее “русскими”, чем “еврейскими”, единственное, что сближало их с традиционным хевротом, – некоторые номенклатурные условности, например, называние помощи бедным “Тмикхе” (Tmikhe).^[3] Главные отличия состояли в кошерной пище в больницах и приютах и преподавании иудейского, а не христианского “закона” (на уроках религии) в школах. Таким образом, структуры гражданского общества, набиравшие силу на всей территории Российской империи и особенно в городах, формировались и в рамках еврейского сообщества.
Хорошей иллюстрацией данной ситуации может послужить учреждение в 1895 г. Представительством еврейской благотворительности районных комитетов Пасхальной благотворительности, явно созданных по образцу московских районных попечительств, введенных в 1880-х гг. Изучение каждого индивидуального просителя с целью выяснения его потребностей и заслуг – практика, неизвестная домодерным еврейским благотворительным организациям – заложило основы современной научной филантропии. Поэтому неудивительно, что некоторые евреи Киева протестовали против данного нововведения в администрировании социальной благотворительности. Позднее и другие еврейские благотворительные организации позаимствовали “попечительскую” благотворительную модель.^[4]
Однако, парадоксальным образом, система еврейской социальной благотворительности, которая, как надеялись многие, поможет принятию и интеграции евреев в общество, способствовала сохранению сегрегации евреев.^[5] Хотя некоторые нееврейские организации действительно не обслуживали евреев, в первые годы ХХ века евреи имели возможность обращаться за помощью к различным благотворительным организациям, и они эту возможность использовали. Со своей стороны, еврейские меценаты также могли участвовать в благотворительных акциях за пределами еврейской общины. Тем не менее, еврейский благотворительный сектор постоянно расширялся, обслуживая материальные нужды растущего числа еврейской бедноты, а также социальные потребности крупной еврейской буржуазии. Как заметил Бенджамин Натанс (Benjamin Nathans) применительно к ситуации в Петербурге, благотворительность в “новых и масштабных формах” стала “определяющей общинной деятельностью”.^[6] Она также предоставляла рабочие места для растущего числа еврейских специалистов, в особенности в сфере медицины (врачей, фельдшеров, акушерок), преподавателей, а также экономистов и статистиков. Таким образом, будучи сферой, в которой участвовал каждый еврей, благотворительность объединяла социально и экономически неоднородное еврейство, что, видимо, не имело аналогов в других сферах деятельности. В то же время, сфера благотворительности подчеркивала различия между имущими и неимущими, позволяя первым вести социально престижную деятельность и предоставляя им власть над малоимущими. Некоторые пытались использовать эту власть для того, чтобы превратить бедных – по собственному образу и подобию – в здоровых, цивилизованных, культурных российских подданных, некое подобие Bildungsbьrgertum, в которых стремились превратиться немецкие евреи^[7] (возможно, в российском случае более уместно будет говорить о Bildungsproletariat); другие, по-видимому, стремились законсервировать бедных, необразованных евреев в их “традиционных” ролях, отказываясь от прогрессивного светского образования в пользу сохранения иудаизма. Третий подход состоял в том, чтобы ограничить благотворительную деятельность только “перспективными” группами, поскольку все нуждающиеся могли получать лишь крайне поверхностную помощь. В этом случае благотворители обещали “конструктивную поддержку” ремесленникам, которые проявили себя как трудолюбивые и достаточно самостоятельные работники. Во всех случаях нуждающиеся должны были подать прошение об оказании им помощи и доказать, что они эту помощь заслуживают; равное распределение помощи между всеми нуждающимися осталось в прошлом. Как выразился секретарь общины Г. Е. Гуревич, “неразборчивые пожертвования порождают паразитов и попрошаек”. Гуревич предупреждал каждого, желающего поступить на службу в общине, что “очень нелегко многим отказывать, помогать только частично и не удовлетворять почти никого”.^[8]
Еврейская благотворительность Киева отличалась грандиозностью своих проектов: Еврейская Больница получала одно прекрасное здание за другим, школа Бродского “больше напоминала дворец”; на Еврейском кладбище ставились многочисленные каменные надгробия, и на этом список сооружений стоимостью в десятки и даже сотни тысяч рублей далеко не заканчивался. Предпочтение масштабных капитальных проектов было свойственно и городским благотворителям-христианам, однако, судя по существующим источникам, для состоятельных евреев такой подход имел особое значение. Возводимые ими здания служили наглядным свидетельством существования и благополучия киевских евреев, а также их благодетельной миссии по отношению к своим единоверцам и ко всем остальным российским подданным различных вероисповеданий и национальностей. Они транслировали в общество ощущение весомости и стабильности еврейского присутствия. Помимо этого, они давали возможность очень богатым людям приобрести престиж и славу, вписав свои имена в саму ткань городской среды, как это произошло в случае с Клиникой Зайцева или школой и синагогой Бродского (последняя и по сей день известна под именем своего основателя). Имена благотворителей или почитаемых усопших могли также даваться больничным флигелям или, если даритель был не столь обеспечен, его имя присваивалось санаторной койке. В последнем случае информацию о жертвователе или о том человеке, чье имя хотели почтить или увековечить, вырезали на дощечке и вывешивали ее над кроватью для всеобщего обозрения.^[9]
Значение, придававшееся Еврейской Больнице, свидетельствует о том, что здоровье было еще одним предметом насущной заботы киевских евреев-благотворителей – возможно, в силу свой “заметности” в качестве капитального проекта. Здоровье в данном случае рассматривалось не как повод для гордости, но как проблема, которой следует заниматься, не афишируя ее. В массовой литературе и прессе русские евреи нередко упоминались в связи со своим слабым здоровьем, и растущая среди них нищета делала такую репутацию вполне оправданной. Городская перенаселенность и антисанитарные условия только усугубляли положение. Аккультурированным евреям, стремящимся создать положительный образ еврейского народа для пользы всего российского общества, нездоровое еврейское население, подвергающее опасности другие городские слои (например, в случае распространения эпидемии холеры), казалось прискорбным и постыдным явлением. К началу первой мировой войны в Киеве существовали десятки еврейских медицинских учреждений, от больниц и клиник, санаториев и приютов до медицинской помощи на дому и бесплатных аптек. Но главным бриллиантом в этой “короне” оставалась Еврейская Больница.

ЕВРЕЙСКАЯ БОЛЬНИЦА КИЕВА: НАЧАЛО

Согласно истории Еврейской Больницы, написанной в 1889 г., княгиня Екатерина Васильчикова, жена генерал-губернатора и председателя Киевского Благотворительного общества, предложила основать еврейскую больницу под покровительством данного общества для оказания помощи значительному числу больных евреев, которые к тому моменту начали съезжаться в Киев в поисках медицинской помощи.^[10] Больница оставалась собственностью Киевского Благотворительного общества до принятия ее нового устава в 1891 г. Согласно первому уставу Больницы, к общей сумме налога с продажи кошерного мяса добавлялось 2.500 рублей. Одна пятая этой суммы предназначалась для самого Благотворительного Общества (предположительно, на административные затраты), а остальное шло на нужды больницы.^[11] Таким образом, с самого своего основания Еврейская Больница оказалась тесно связанной как с нееврейскими институтами и обществом Киева, так и с системой еврейских городских налогов, и эти связи продолжали играть важную роль и в дальнейшем.
Церемония освящения новой больницы дала возможность купцам, входящим в состав немногочисленной еврейской общины Киева, представить горожанам евреев и еврейские обычаи. Отчет, опубликованный местной газетой “Киевский телеграф”, разъяснял читателям, что небольшая группа участвовавших в церемонии евреев включала “раввина, держащего в руках свиток (Торы [sic]), и кантора, присутствие которых необходимо для исполнения некоторых ритуалов”. Также на церемонии присутствовали генерал-губернатор Васильчиков с супругой, киевский губернатор, предводитель дворянства, попечители Благотворительного общества и большое число местных чиновников. Присутствовавшие стали свидетелями (многие в первый раз) чтения иудейской молитвы; естественно, это была Ha-noten teshua’ – традиционная молитва за монарха. Выступавшие с речами генерал-губернатор и попечитель больницы пояснили, что больница предназначалась для неимущих евреев, приезжающих в Киев за медицинской помощью, однако разошлись в своем видении будущего еврейской общины в городе. Генерал-губернатор подчеркнул, что в Киеве разрешается жить только еврейским купцам, в то время как попечитель больницы Куперник предпочел обратить внимание на тот факт, что небольшой размер больницы (двадцать коек) стал результатом недостатка средств и что при первой возможности больница будет расширена.^[12] Таким образом, русский чиновник дал понять, что открытие больницы не должно восприниматься как поощрение экспансии еврейской общины в Киеве, в то время как еврейский лидер наметил перед собравшимися картину постоянного роста – если не самого еврейского населения, то хотя бы его благотворительных учреждений. Месторасположение больницы – на краю города, на дальних подступах к Плоской части, как оговаривалось в уставе больницы, – само по себе явилось символом положения малочисленной и молодой еврейской общины Киева. Считалось, что данный район удобен, поскольку соседствует с Кирилловским Институтом – больницей для душевнобольных, а также богадельней и фельдшерской школой – то есть рядом с организациями, у которых персонал Еврейской Больницы сможет получить совет в сложных медицинских случаях.^[13] Хотя очевидно, что еврейское учреждение отнесли к тому же разряду, что и больницу для душевнобольных – к разряду институтов нежелательных и поэтому вытесненных на окраину города.
Вероятно, в 1860-е годы в Киеве малочисленность еврейского населения все еще не позволяла ему создавать свои отдельные благотворительные учреждения или организации. Как показывает пример с больницей, евреи вполне допускали помощь общегородской благотворительной организации. Евреи также были готовы оказывать помощь нуждающимся вне зависимости от их вероисповедания. В 1866 г. местные купцы-евреи предложили организовать сбор пожертвований в честь чудесного спасения царя (речь шла о неудавшемся покушении Дмитрия Каракозова), однако далеко не сразу стало ясно, на что лучше употребить собранные средства. В конечном итоге было решено использовать деньги на учреждение фонда помощи нуждающимся еврейским и христианским учащимся местных гимназий.^[14] Неудивительно, что приобретавший все большее влияние сахарный магнат Израиль Бродский внес дополнительное пожертвование в фонд учащихся-христиан, чтобы подчеркнуть “искреннее сближение со своими русскими согражданами”.^[15] Этот шаг сыграл важную роль, создав прецедент для развития еврейской благотворительности Киева на протяжении следующих десятилетий: еврейская филантропия должна была иметь как политическую, так и гуманитарную цель и демонстрировать собой желание российского еврейства жить в мире со своими согражданами. Если взглянуть на вещи более прозаично, то оказание помощи христианам помогало избежать видимости замкнутости, что для молодой, но растущей еврейской общины, представители которой ежедневно общались с предпринимателями, купцами и чиновниками иного вероисповедания, было крайне важно.

ЕВРЕЙСКАЯ БОЛЬНИЦА: РАСШИРЕНИЕ И РАЗВИТИЕ

Когда в 1875 г. еврейские купцы Киева подали прошение о расширении больницы с сорока коек до восьмидесяти, они предложили передать предназначенный к покупке участок земли и здания, которые возведут на этом участке, в “вечную собственность Киевской Еврейской больницы”, в то время как саму больницу передать в управление киевским еврейскими купцам, избираемым городской Думой.^[16] Городская Дума согласилась на расширение при условии, что земли и постройки передаются в постоянное пользование больницы, но остаются частью муниципальной собственности.^[17] Этот факт говорит о том, что по какой-то причине Дума хотела сохранить больницу в рамках городского управления. Председательница Благотворительного Общества – к тому времени это была уже княгиня Надежда Андреевна Дондукова-Корсакова – от лица попечителей вмешалась в дело и попросила, чтобы больница осталась под патронажем ее организации, с чем Дума и согласилась. После нескольких лет безуспешных попыток найти подходящее место Дума предложила выделить несколько десятин принадлежащей городу земли для строительства нового здания больницы. Оставалось только решить, следует ли продать данный участок попечителям больницы или передать его им совершенно безвозмездно. На это представители больницы, одновременно являющиеся членами городской Думы, ответили, что еврейская община желала бы выкупить данный надел.
Хотя мы не знаем подробностей обсуждения вопроса о выкупе земли, даже имеющаяся информация позволяет сделать некоторые предположения. Очевидно, что в материальном или символическом плане Еврейская Больница была достаточно важным учреждением, раз Благотворительное Общество, город Киев и еврейская община (или, по крайней мере, руководство больницы) хотели получить над ней контроль. В определенном смысле это вполне объяснимо. В России, пережившей эпоху реформ, муниципальные власти крайне неохотно выделяли средства на благотворительность из своих скудных бюджетов, и в этом плане больница, существующая полностью за счет еврейской общины, несомненно, представляла бы собой отрадное явление для местного бюджета. С этой точки зрения Благотворительному Обществу также было выгодно контролировать учреждение, не требующее никаких затрат.
Однако здесь могли существовать и неочевидные мотивы. Участок, выделенный городской Думой, находился недалеко от Кирилловского Института, на окраине Лукьяновского участка. Это свидетельствует о том, что гласные городской Думы если и не возражали против существования больницы, то все же старались сделать факт ее присутствия как можно менее заметным. Подобное отношение было вполне предсказуемым в городе, где права жительства евреев были ограничены, а характер их общественного присутствия являлся предметом горячих споров.
Попечители больницы преследовали свои цели. Предложение передать новое строение и выделенную землю в собственность Еврейской Больницы и настойчивое желание выкупить надел, который городской совет готов был предоставить бесплатно, также говорит об их заинтересованности в максимальном контроле над учреждением. Специальное условие, согласно которому больницей должны были управлять еврейские купцы, являлось попыткой сохранить власть в руках состоятельной элиты еврейской общины, что соответствовало позиции Представительства по делам еврейской благотворительности при киевской городской управе – административного органа общины, контролируемого представителями плутократии. В то же время, передача права избрания членов больничной администрации городской Думе свидетельствует о том, что еврейские лидеры видели определенное преимущество в наличии институциональной связи с городской властью. Получив власть из рук городского начальства, они окончательно закрепляли собственное доминирующее положение в жизни киевской еврейской общины.
Освящение новой Еврейской Больницы в октябре 1885 г. явилось большим событием, о котором сообщала как ивритская печать, так и русскоязычные газеты Киева. Церемония, на которой присутствовали генерал-губернатор, губернатор Киева и другие высокопоставленные лица, дала главам киевской еврейской общины возможность во всеуслышание выразить свое желание быть принятыми в лоно российского общества, а также высказать некоторые из своих подлинных мотивов при постройке новой больницы. Церемония показала, что, оставаясь верными своей религии и традициям, киевские евреи вполне гармонично чувствовали себя в окружающем их российском контексте. Казенный раввин Цуккерман вел службу на русском, хор пел на иврите и на русском (русскую народную песню – по свидетельству одного из присутствовавших), надпись на мемориальной доске в память о жене Израиля Бродского была сделана также на иврите, и на русском. Мысль о том, что евреи могли сделать и действительно делали много важного для процветания города и страны в целом, выразил один из присутствовавших, заявивший, что “Большая Еврейская Больница”, как он ее назвал, была “лучшей больницей в городе, как с точки зрения красоты самого здания, так и по уровню медицины и ухода, и, по словам некоторых, стала одной из трех или четырех лучших больниц в стране”.^[18]
Тот же корреспондент сообщает, что русские сановники, пораженные тем фактом, что сам генерал-губернатор удостоил мероприятие своим присутствием, принялись воздавать хвалы евреям. Они подчеркнули, что традиционно чтущие благотворительность евреи не пренебрегали и представителями иных вероисповеданий, помогая им “из любви к человечеству”, не делая различий между евреями и неевреями. Подобный универсализм, указывали они, должен распространяться и на Еврейскую Больницу, которая будет принимать каждого нееврея, нуждающегося в помощи. Видные представители еврейской общины, продолжал свой отчет корреспондент, подтвердили, что это действительно входит в их намерения и что учреждение называется “еврейским” только потому, что предлагает кошерное питание. Этот обмен мнениями, имевший явный политический подтекст, позволил обеим сторонам выразить свои чаяния относительно судьбы больницы. Русские чиновники, очевидно, не испытывавшие восторга от идеи специфически еврейской институции в Киеве, хотели получить подтверждение того, что больница будет обслуживать и неевреев, тем самым являясь универсалистским по своему характеру предприятием. Их еврейские собеседники не только охотно подтвердили эти надежды, но пошли еще дальше в размывании еврейского характера предприятия, сведя его исключительно к соблюдению одного определенного ритуала – кашрута (русские чиновники едва ли могли возразить против данного ритуала, учитывая то, что налог на кошерное мясо пополнял муниципальный бюджет доходами не в одну тысячу рублей).
Комментарии корреспондента “Ха-мелиц”, некоего Ю. Н. Голдберга, и Александра Цедербаума, редактировавшего эту газету из Петербурга, говорят о надеждах, которые евреи Киева и всей империи возлагали на новую больницу и учреждения подобного рода. Голдберг несколько раз высказывает свою надежду на то, что это впечатляющее событие убедит власти в искренности и честности евреев и заставит изменить свое отношение к евреям и иудаизму.^[19] Вторя Голдбергу, Цедербаум пишет, что церемония открытия больницы должна надолго запомниться присутствовавшим на ней чиновникам: после того, как они увидели культурных евреев, знакомых с европейскими обычаями, цивилизованное еврейское богослужение, во время которого иудеи молились по-русски, они изменят свои представления о евреях. “Теперь они знают, что даже в городе, в котором евреев едва терпят, еврейская община собирается вместе, чтобы лечить своих больных, и даже приглашает в больницу неевреев”.^[20] Достоверные сведения о евреях и особенно об их аккультурированных и европеизированных представителях должны были послужить для борьбы с клеветой и наговорами, распространяемыми среди чиновников. Таким образом, Киевская Еврейская Больница – конкретный образ нового, настоящего лица российского еврейства – была призвана стать средством достижения общественного признания и независимости. В этом смысле надежды, которые некоторые киевские евреи связывали с Больницей, ничем не отличались от надежд, которые возлагались на новую хоральную синагогу, строительство которой пропагандировала еврейская элита города. По словам Даревского, корреспондента “Ха-мелиц”, синагога должна быть “исполненной благочестия и прекрасной для глаз, более, чем все остальные синагоги в черте оседлости, так чтобы все наши христианские соседи увидели, что мы избранный Богом народ”. Такая синагога доказала бы, что еврейское богослужение не только столь же благочинно и поэтому столь же достойно уважения, как и христианское, но что евреи не менее (а может быть, и более) лояльны, чем христиане. Как писал Даревский, “в дни рождения Царя мы можем приглашать одного из министров правительства в синагогу, когда мы молимся о мире в империи, чтобы он увидел, что мы более верны нашему царю, чем его собственные верные слуги”.^[21]
Церемония открытия больницы была важна также с точки зрения общинной политики киевских евреев. Она явилась “коронацией” Израиля Бродского и его сына Лазаря, которые утвердили себя в качестве неоспоримых руководителей больницы и всей общины. Большая часть церемонии была посвящена восхвалению Израиля за то, что именно он внес львиную долю в фонд новой больницы (165.000 рублей). Сахарному магнату не просто присудили звание почетного попечителя больницы, но и сделали данный пост наследственным, и отныне его всегда занимал старший сын семьи Бродских. В знак символической передачи власти от отца к сыну, председателю строительной комиссии больницы Лазарю Бродскому вручили каллиграфическое послание на иврите, сочиненное местным поэтом Ехалелем (Yehalel) в форме акростиха с зашифрованным именем получателя. Для засвидетельствования своего глубокого уважения все влиятельные представители общины подписали послание, которое было вручено Бродскому-младшему Казенным раввином Цуккерманом. Отметив, что уже первые заслуги Лазаря многообещающи, поэт предсказывал, что вскоре Лазарь станет во главе еврейской общины Киева и что под его руководством общинные дела будут осуществляться самым успешным образом.^[22] Таким образом, учреждения, подобные Еврейской Больнице, осуществляли двойную функцию: они служили реальным политическим посланием к российскому правительству и обществу и формировали новую сферу, в рамках которой аккультурированные евреи типа Бродских могли сохранять еврейскую идентичность и чувствовать причастность к большому еврейскому сообществу.

ОБРАЗЦОВЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ: ЕВРЕЙСКАЯ “ЦИВИЛИЗАЦИЯ”, ЦИВИЛИЗАЦИЯ ЕВРЕЕВ

В Киеве еврейские благотворительные учреждения часто задумывались как “образцовые” больницы, клиники и школы. Во многих случаях участники данных мероприятий или наблюдатели открыто сравнивали новое учреждение с уже существующими традиционными моделями еврейской благотворительности. При этом устроители преследовали несколько целей. Активисты благотворительности стремились опровергнуть бытовавшие в обществе стереотипы об отсталых и примитивных евреях и показать, что евреи способствуют развитию прогресса и научных достижений. Более того, создаваемые ими образцовые учреждения способствовали не только улучшению жизни евреев, но и всего города и даже всей империи. Неотъемлемой частью данного проекта была попытка преобразовать еврейские организации и посредством их изменить жизнь самих евреев. Очевидно, что в образе нового еврея скрывалась надежда на возможность принятия евреев российским обществом, хотя многие из вовлеченных в благотворительные проекты действительно желали создать новое, здоровое, образованное российское еврейство и в меньшей степени думали об интеграции в российское общество. Киев оказался идеальным местом для осуществления данного проекта: в отличие от Петербурга и Москвы, и в самом городе, и в пригородах существовало значительное число неимущих и больных евреев, нуждающихся в помощи; и, в отличие от Одессы, вследствие своей исторической и религиозной значимости Киев оставался предметом пристального внимания всего государства.
Спустя годы после открытия больницы, но, вероятно, еще сохранив воспоминания о первоначальных замыслах устроителей, Главный врач больницы П. Т. Нейштубе в своем обзоре истории больницы, написанном в 1913 г., рассказал, что медленный рост в первые годы существования больницы сменился периодом интенсивного развития, когда больница боролась за собственное независимое место среди других городских больниц и клиник. Росло число врачебного персонала, в больницу в качестве консультантов приглашались профессора университета Св. Владимира, “но все-таки больница далеко не приобретает физиономии и характера клиники: больница все еще не может освободиться от тех порядков и того характера, которые напоминают дореформенные больницы “гекдыш””.^[23] Речь идет о хекдеш (hekdesh) – сочетании приюта для бедных, дома престарелых и примитивной больницы, которая часто заменяла собой медицинскую клинику в традиционных еврейских общинах. Как описывает ситуацию Нейштубе, попечители не просто помогли осуществить строительство здания больницы, но и стали для нее чем-то наподобие злых гениев: хотя после 1859 г. в еврейском Киеве не было хекдеша, его дух продолжал неумолимо преследовать евреев города.
Страстное желание сотрудников больницы избежать повторения традиционных еврейских моделей обострялось стремлением добиться того, чтобы Еврейскую Больницу можно было с полным основанием приравнять к другим нееврейским медицинским учреждениям города. Они считали, что этой цели невозможно достичь, пока больница размещается в арендуемом помещении. Вспоминая яростные и долгие дебаты, закончившиеся приобретением земли для здания больницы в 1885 г., Нейштубе писал:

“В течение 23-х лет, с 1862 до 1885 г., тогдашние деятели больницы продолжали свою тяжелую работу, упорно преследуя одну цель, одну заветную мечту – иметь собственное здание для больницы… [устроенное] согласно требованиям медицинской науки, удовлетворяя законам гигиены… В собственном, повторяем, здании можно было бы достигнуть всего.”^[24]

Мечта о “своем собственном здании” символизировала независимость больницы от еврейского прошлого, ассоциировавшегося с антисанитарией хекдеша; это была мечта о создании современного лечебного заведения. Строительство нового здания означало разрыв со старым еврейским прошлым – в том числе с традиционной бесправностью – поскольку в новом контексте еврейские достижения не имели бы ограничений: “все” было достижимо.
Церемонии открытия новых флигелей и отделений больницы, которые со времени начала работы нового здания в 1885 г. происходили каждые несколько лет, давали возможность показать российскому обществу больницу во всей красе и продемонстрировать ее последние научные и технологические достижения, рассказать еврейской общественности о современной медицине и даже показать пример образцовой модели жизни русских евреев. Не случайно Нейштубе описывает больницу как “маленький город”:^[25] вдали от столпотворений и шума города на 40 десятинах раскинулся больничный комплекс со своими многочисленными отделениями и служебными постройками (в 1902 г. была достроена часовня); этот комплекс с полным основанием можно было рассматривать как образцовую общественную модель. В 1891 г. по случаю открытия нового реабилитационного отделения больницы в “Ха-мелице” была опубликована статья, объясняющая предназначение и функции этого отделения читателям, которые никогда ранее не слышали о существовании отдельных учреждений для выздоравливающих пациентов. В статье подробно описывались многочисленные достоинства отделения и идеальное расположение здания, со всех сторон обдуваемого нежным ветерком и окруженного прекрасными живописными пейзажами.^[26] Отделение разительно отличалось от типичного хекдеша с его убогими, антисанитарными условиями (прилагательное hekdeshdik на идиш фактически означает “запачканный” или “грязный”).
Не только евреи испытывали гордость в связи со своим образцовым учреждением. Ориентируясь на модель, заложенную Израилем Бродским, первым пожертвовавшим деньги для еврейских и христианских учащихся, Еврейская Больница приглашала и пациентов-христиан. Лечение христиан в еврейской больнице было новшеством для Российской империи, о чем свидетельствовали и частые утверждения современников о том “доверии”, “вере”, которую испытывали христиане к этому лечебному заведению. В первой половине 1894 г. более сорока процентов пациентов, находящихся на амбулаторном лечении в больнице, были православными христианами.^[27] Во время эпидемии холеры в начале 1890-х годов городская Дума запросила у больницы помощь для борьбы с эпидемией, и, согласно одному свидетелю, “многие неевреи с полным доверием устремились туда.”^[28] Служащие больницы не просто подняли ее уровень до уровня других больниц города. Санитарная Комиссия объявила холерное отделение больницы лучшим в городе и подчеркнула, что многие христиане, пораженные холерой, соглашались на госпитализацию только при условии, что их положат в Еврейскую Больницу.^[29] В 1895 г. главный медицинский инспектор Киева назвал больницу образцовым учреждением, обслуживающим как евреев, так и христиан, “которые полностью доверяют учреждению”.^[30] Больница приобрела великолепную репутацию не только в Киеве, но и по всей империи; например, она стала первым медицинским учреждением нестоличного города, где предприняли попытку экспериментальной операции по коррекции горба.^[31]
Вторым образцовым еврейским общественным оздоровительным учреждением стала бесплатная хирургическая клиника, основанная Ионой Зайцевым в честь бракосочетания Николая II и Александры в 1894 г. Помимо 30.000 рублей, которые он пожертвовал на постройку клиники, Зайцев также выделил участок земли под само здание. Учреждение специально предназначалось для обслуживания нуждающихся всех вероисповеданий и сословий и работало круглый год, чтобы восполнить недостаток медицинских услуг летом, когда большинство киевских больниц закрывалось и когда город наполнялся паломниками и сезонными рабочими. Помимо этого, для большинства киевских жителей расположение клиники в центре города, на Подоле, было гораздо более удобным, чем отдаленное местонахождение Еврейской Больницы.^[32] Как и Еврейская Больница, клиника была оснащена самым передовым оборудованием, в том числе средствами для стерилизации хирургических инструментов. Характерно, что учреждением руководил комитет, в который входили Зайцев (а после него – его потомки), главный врач и представитель благотворителей клиники, избираемый городской Думой.^[33] Таким образом, и в Еврейской Больнице, и в Зайцевской клинике самым выдающимся покровителям (Бродскому и Зайцеву) было навечно пожаловано почетное место в управлении. Зайцев также создал специальный капитал в 36 тысяч рублей, проценты с которого шли на поддержание клиники, и таким образом связал свое имя с именем клиники на многие десятилетия.

ОБРАЗЦОВЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ: СОЗДАНИЕ ОБРАЗЦОВЫХ ЕВРЕЕВ

Больницы, клиники и санатории могли обслуживать нуждающихся в лечении бедных, однако новый тип просвещенной благотворительности был заинтересован и в предотвращении бедности. К 1905 г. уже существовало несколько организаций, способствовавших повышению “производительности” еврейского населения, то есть помогавших бедным ремесленникам и обучавших нуждающихся еврейских детей полезным ремеслам. Еврейские ремесленники обладали привилегией жительства за чертой оседлости. Соответственно, предполагалось, что привлечение молодого поколения к ремеслу, а не к торговле только послужит на пользу им самим и всему еврейскому населению России, поскольку в этом случае большее количество евреев переедет вглубь страны и интегрируется в русское общество.
В 1880-е годы предводители киевской общины организовали курс по обучению ремеслам для еврейских мальчиков из малоимущих семей. Этот проект, согласно отчету, подготовленному по инициативе Казенного раввина Цуккермана, был новаторским, поскольку опека и контроль над мальчиками сохранялись и после определения их к мастерам, а также велось обучение ивриту, русскому и другим традиционным предметам. В качестве образцовой программы, курс был призван помочь уничтожить обстоятельства, способствовавшие “продаже” мальчиков мастерам в ученичество, часто сопровождавшееся жестокостями и длившееся довольно долго.^[34] Таким образом, подобно Еврейской Больнице, данный курс обучения формировался как образцовый проект, который поможет научить российских евреев должной опеке над бедными. Сообщалось, что председатель учебной комиссии М. Розенберг активно заинтересовался этой программой и даже посетил мастерские, чтобы удостовериться в успешном ходе обучения.^[35] Спустя десять лет после своего основания программа все еще продолжала существовать и курсы проходили одновременно девять сирот.^[36]
Центром приложения еврейских образовательных усилий в Киеве было торговое училище, основанное Лазарем и Львом Бродскими. На рубеже веков братья решили открыть в Киеве начальную школу для еврейских мальчиков с ремесленным отделением. Братья, стремившиеся сделать школу лучшей в своем роде во всей Российской империи, объездили всю Европу и посетили целый ряд различных профессиональных училищ, прежде чем, не жалея средств, начали планирование и строительство собственной академии в Киеве. После приобретения участка земли было сооружено здание, оборудованное по последнему слову техники, общие затраты на возведение которого составили поистине царскую сумму в размере более 300.000 рублей. “Они внедрили моду на значительный масштаб” подобных школ, писал Г. Е. Гуревич, создав учреждение, которое больше “напоминало дворец, а не школу… гимназию для богатых детей или институт благородных девиц”.^[37]
Израиль Кельберин, близкий компаньон Лазаря Бродского и автор брошюры, восхваляющей достоинства училища, наглядно выразил надежды Бродских на то, что эта школа – подобно Еврейской Больнице – станет самым передовым заведением такого рода во всей империи. “Киевская Еврейская Школа обладает уникальными особенностями, отсутствующими во всех остальных образовательных учреждениях России.” Более того, школа превратилась в педагогический центр всего российского юго-запада, предоставив свой музей учебных пособий (коллекцию наглядного материала для преподавания) в бесплатное пользование всем преподавателям Киевского учебного округа, объединявшего пять губерний. Подобно многим другим благотворительным и образовательным учреждениям Российской империи, это училище было сознательно задумано по модели аналогичных заведений Запада. В своей брошюре Кельберин цитировал Джона Локка и ссылался на школы Германии и Соединенных Штатов, взятые Бродскими за образец.^[38]
Школа Бродского создавалась не только как образцовое образовательное учреждение: она должна была выпускать образцовых еврейских граждан Российской империи. Согласно Кельберину, нравственному аспекту в училище уделяли не меньшее внимание, чем образовательному: в учениках взращивали “…любовь к деятельности, к труду, сознание долга, задатки гражданственности, национальное сознание и прочее.” Школа Бродского предоставляла не только образование, но и воспитание, моральное обучение и развитие по типу немецкого Bildung, имеющего целью трансформацию ученика в культурного и цивилизованного индивидуума. Кельберин поясняет, что оба аспекта были крайне важны вследствие происхождения учащихся: “в большинстве случаев дети несостоятельных родителей-ремесленников, мелких торговцев и приказчиков, а иногда дети и совершенно бедных родителей, у которых дома ни средств, ни возможности дать детям мало-мальски сносное воспитание”.^[39] Основатели школы откровенно считали, что рабочее происхождение выявляет недостаток культуры, цивилизованности и гражданственности, а также необходимой дисциплины. Свидетельством такого отношения служит прямолинейное заявление Кельберина о том, что “первым и принципиальным правилом для учеников новой школы является строгая дисциплина”. Также большое внимание уделялось чистоплотности и опрятности, которые должны были перерасти в “моральную чистоплотность” и любовь к изящному – считалось, что все это отсутствует в еврейских малоимущих домах. В список предметов входили также музыка и физическая культура, что для еврейских школ было нехарактерно. Ученики не просто усваивали все эти новые качества в ходе занятий, но и своим собственным прилежным поведением оказывали благотворное влияние на своих братьев и сестер дома.
Школа, таким образом, была призвана не только стать образцовым учреждением, дающим еврейским мальчикам превосходное образование, которое позволяло им в будущем обеспечить себя, но и создать ядро нового русско-еврейского рабочего класса. Трудолюбивые, ответственные, патриотичные, обладающие национальным самосознанием, культурные и воспитанные, они должны были составить блестящий пример для подражания. Школа должна была оказывать положительное влияние на всю еврейскую общину Киева и на евреев за его пределами. Позитивное воздействие школы на российское еврейство в целом проявилось в стремлении устроить жизнь своих выпускников, которые, став дипломированными ремесленниками, не только могли содержать себя, но и получали разрешение на проживание вне черты. Этот образ успешной карьеры, завершавший брошюру Кельберина, очевидно, был центральным в проекте школы и заключал в себе непреходящую веру Бродского в прогресс и постепенную эмансипацию российских евреев. Это были те же представления, которые сорока годами ранее использовались для мотивировки распространения права жительства вне черты на ремесленников (и купцов типа Бродского) – представления о том, что возможность “честного” заработка (т.е. не связанного с торговлей) и жизни среди русских приведет к приятию российских евреев обществом и их последующей интеграции в российскую политическую систему.
Важность морального воспитания рабочего класса подчеркивалась и другими еврейскими благотворительными учреждениями. Например, Общество летних санаторных колоний для больных евреев неимущего населения г. Киева подчеркивало, что его программа в равной мере направлена на восстановление сил и здоровья болезненной молодежи и на просвещение и “подъем духовного уровня”.^[40]

ЖЕНЩИНЫ-ФИЛАНТРОПКИ И ЧАСТНАЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ

В 1890-х и 1900-х годах Еврейская Больница дополнилась несколькими благотворительными медицинскими учреждениями, обслуживавшими еврейскую бедноту Киева. В этот период по всей империи, особенно среди евреев, стремительно росло число добровольных филантропических организаций и обществ самопомощи. Нищета среди евреев продолжала распространяться, условия жизни в бедных районах оставались ужасными, а некоторые киевские клиники для бедных отказывались принимать евреев. Проще говоря, еврейское население Киева продолжало быстро увеличиваться, многие из вновь прибывавших были бедны и, соответственно, более подвержены инфекциям и болезням. Критика работы еврейской больницы также стимулировала появление новых независимых учреждений.
В дополнение к Зайцевской хирургической клинике, основанной в 1896 году, в 1899 г. А. П. Тульчинская открыла бесплатный туберкулезный санаторий в Боярке, дачном предместье Киева (которое послужило Шолом-Алейхему прототипом Бойберика, родного селения Тевье-молочника). Два года спустя группа состоятельных еврейских женщин организовала родильный приют для неимущих евреек. Благотворителей особенно заботило недостаточное количество медицинских учреждений для бедных евреев в центре города. Еврейская больница находилась вдалеке от еврейских кварталов, а путь к ней был небезопасен, особенно по ночам. Роддом для евреек даже посылал акушерок на дом к роженицам.^[41]Отделение представительства по делам еврейской благотворительности в конце 1890-х гг. организовало службу медицинской помощи на дому, обеспечивая больных бесплатными медикаментами и едой.^[42]
Многие новые учреждения были организованы женщинами. По всей Европе женщины заметно выдвинулись в области новой просвещенной благотворительности, и Российская империя не была исключением. Современники считали, что женский характер, мягкий и нежный от природы, идеально подходит для заботы о представителях низов общества. Для жен русских аристократов, высоких чиновников и богатых купцов участие в местных благотворительных акциях и даже организация собственных обществ были обычной практикой и воспринимались как должное.^[43] В то время, как женщины играли важную роль в частных благотворительных обществах, в руках мужчин оставались государственные, правительственные учреждения.^[44] Ограниченная роль, которую женщины могли играть в еврейских общинных делах, также была наследием мужского доминирования в кагалах и традиционных еврейских обществах – хеврот, часто религиозных по своей сути. Были примеры, когда женщины становились членами этих обществ, однако их участие было обычно финансовым и не подразумевало активного вмешательства в деятельность группы. Однако значительно чаще женщины создавали собственные благотворительные группы, например, для снабжения одеждой нуждающихся студентов.^[45] В той же мере, в какой благотворительность “являлась единственной деятельностью, позволявшей женщинам принимать значимое участие в общественной жизни” России,^[46] она позволяла еврейским женщинам участвовать в патриархальном еврейском сообществе. Таким образом, в мире еврейской общественной самодеятельности сложилось “разделение труда”, которое воспроизводило “разделение труда” в большом российском обществе: мужчины сохраняли господство в области общинного управления и социальной политики, в то время как женщины создали целый ряд независимых благотворительных обществ для помощи определенным социальным группам – женщинам, детям, хронически больным и т.д. Так или иначе, женщины, как и мужчины, могли участвовать и участвовали в благотворительности, зарабатывая индивидуальную репутацию в качестве покровительниц одного или нескольких социальных проектов.
Вскоре после основания еврейской больницы в 1862 году впервые стало известно о женщине – члене попечительского совета Цирле Фимилевне Зевин. Одним из основных спонсоров холерного отделения больницы была жена члена попечительского совета Моисея Вайнштейна – видимо, Гителе Вайнштейн, которая вместе с Хаей Бродской обеспечила работу небольшого родильного отделения в 1871 г. (или ускорила его основание).^[47] Именно модель, по которой еврейские женщины организовывали учреждения, деятельность которых считалась типично женской заботой, и стала самой распространенной. Так, в 1886 году, ряд видных еврейских женщин обратились с просьбой разрешить открытие Общества приютов для девиц иудейского вероисповедания. Такие приюты, поясняли просительницы, станут безопасным прибежищем для сирот и дочерей бедных родителей, пока их родители и опекуны заняты на работе.^[48] Однако, в совете официального общества помощи жертвам киевского погрома 1881 года женщин не было, хотя состоятельные еврейки собирали пожертвования и распространяли одежду и другие вещи среди пострадавших.^[49]
Многие наиболее важные еврейские благотворительные учреждения Киева, основанные на рубеже веков, были задуманы и возглавлены женщинами. Около 1894 года мадам М. Гольдберг организовала и субсидировала кошерную столовую для киевских студентов-евреев, которые, согласно “Ха-мелиц”, питались в некошерных столовых вследствие бедственного финансового положения.^[50] В той же статье указывалось, что “еврейские женщины – среди самых щедрых здесь [в Киеве]”, и Гольдберг восхвалялась за участие во множестве благотворительных начинаний. Софья Мандельштам открыла Дневной приют для детей еврейского рабочего класса и в 1900 году обратилась к властям с просьбой разрешить ей организовать вечерние курсы русской грамотности для евреев.^[51] После туберкулезного санатория для евреев, основанного Анной Тульчинской в 1899 г., последовало открытие родильного дома доктором Быковским совместно с группой состоятельных еврейских женщин.^[52] В 1903 году Е. В. Бродская открыла и субсидировала кошерную столовую в еврейском квартале Лыбедь.
Присутствие женщин на ведущих постах в комитетах благотворительной помощи считалось нормальным и даже само собой разумеющимся, что хорошо демонстрирует следующий факт: председателем комитета помощи пострадавшим от наводнения 1895 года была графиня С. С. Игнатьева, а членом этого же комитета состояла Сарра Бродская, жена Лазаря Бродского. “Ха-мелиц” не преминула отметить, что при посещении жертв наводнения Игнатьеву сопровождала Бродская. Безусловно, еврейская община воспринимала публичное появление одной из наиболее известных еврейских дам – жены человека, слывшего киевским еврейским “королем” – в обществе графини (которая также была женой генерал-губернатора – царского наместника в Юго-западном крае) и их совместную помощь несчастным как великую честь для себя.^[53] Видимо, столь же естественным считалось совместное участие двух наиболее видных женщин Киева – христианки и иудейки – в благотворительной деятельности. Масштаб благотворительной деятельности Бродской можно оценить по следующему факту: во время своего визита в 1895 г. в родной Минск она пожертвовала еврейским благотворительным обществам почти 10.000 рублей, о чем посчитала нужным упомянуть как минимум одна еврейская газета.^[54]
Бродская была не единственной женщиной, участвовавшей в больших благотворительных проектах. В 1894 году Флора Игнатьевна Бродская (чьи родственные отношения с Саррой не установлены), славилась на весь Киев как “самая активная жертвовательница”, посвящавшая большую часть своего времени делам благотворительным.^[55] Строительство в середине 1890-х роскошного здания новой Портняжной синагоги на Подоле в большой степени финансировалось состоятельным семейством Розенбергов. До нас дошло интригующее замечание о “синагоге богатой дамы Розенберг”, предполагающее, что сама Этил Розенберг, сестра богатого петербуржского предпринимателя Евзеля Гинцбурга, являлась основным жертвователем.^[56] Бродская и Розенберг в некоторой степени участвовали в делах еврейской общины, на что указывает просьба членов Представительства по делам еврейской благотворительности допустить их, а также Е. В. Бродскую, к работе в Представительстве в качестве сотрудниц.^[57] Женщины также получили отдельную благодарность за пожертвования в пасхальный фонд помощи в 1892 году.^[58] Однако очевидно, что женщины играли второстепенную роль в еврейских делах: в конце концов, они не могли быть действительными членами ни Представительства по еврейской благотворительности, ни Пасхального комитета помощи. Комитет помощи жертвам погрома 1905 года, хотя и создавался на четверть века позже своего предшественника, все же следовал тем же “гендерным” принципам: женщины участвовали в его работе посредством создания отдельных дамских кружков, занимавшихся распределением еды и одежды среди жертв погрома, особенно детей.^[59]
Из Отчета Представительства по делам еврейской благотворительности за 1913 год становится понятно, почему женщины были вынуждены учреждать собственные благотворительные организации: члены подкомиссий официальной еврейской общинной организации все были мужчинами. Они возглавляли не только учреждения, ассоциировавшиеся с религиозными отправлениями, как то школьная комиссия (ответственная за Талмуд-Торы), комиссия Пасхальной помощи и др., но и комитеты, традиционно считающиеся “женскими”, как, например, комиссия по медицинской помощи на дому. Благотворительная комиссия также полностью состояла из мужчин. Очевидно, еврейские общинные дела в Киеве оставались монополией мужчин. По контрасту, у лютеран в дополнение к Евангелическому благотворительному обществу было Евангелическое женское общество. Два учреждения, находящихся в ведении римско-католического филантропического общества – женский дом престарелых и детская суповая кухня – полностью управлялись женщинами.^[60] Даже на новых выборах в Представительство еврейской благотворительности 1906 года, которые приветствовались как радикально новый подход к управлению социальной сферой, поскольку в выборах теперь могли принимать участие представители различных социальных слоев, женщинам не разрешили выставлять свои кандидатуры. Изменения в их пользу были едва ли возможны, если учесть, что сами выборы проходили, по большей части, в городских молельнях, управление которыми оставалось исключительной привилегией мужчин. Еще более красноречив тот факт, что возможность женского представительства в общинных благотворительных органах никогда не рассматривалась даже в прессе. Естественно, состоятельные еврейские женщины не числились среди спонсоров Представительства по делам еврейской благотворительности. Судя по списку жертвователей за 1913 год из 131 человека, отписавшего 50 рублей или более, женщин значится лишь 10.^[61] Даже после революционного взрыва 1905 года порядок, установленный в еврейской общине по этим вопросам, оставался неизменным: в правлении Киевского отделения Общества распространения просвещения между евреями заседали исключительно мужчины, а в трех его комиссиях была всего одна женщина. Продолжая традицию привлечения женщин как помощниц в традиционно женских делах, правление организовало Женский кружок, которому было поручено открытие нового общественного детского сада.^[62] Женщин также привлекали к работе по привлечению денежных средств, как в случае с обществом пособия бедным евреям “Гмилус-Хесед”, в котором в 1913 году решили организовать женские комитеты для привлечения дополнительных ресурсов.^[63] В то же время, явным отступлением от практики традиционных обществ пособия бедным было то, что в исполнительном комитете “Гмилус-Хесед” казначеем была женщина и еще одна женщина заседала в главном совете, состоявшем из восьми членов. Это, возможно, отражало двойственную природу “Гмилус-Хесед” – прямого наследника традиции беспроцентной хевры и в то же время приверженца методов научной филантропии.
Как и в окружающем социуме, в еврейском сообществе многие из нетрадиционных, наиболее передовых институтов создавались и возглавлялись женщинами.^[64] В своем обзоре жизни еврейской общины Киева Г. Е. Гуревич подверг критике деятельность Представительства по делам еврейской благотворительности и составляющих его учреждений по многим пунктам, высоко оценив при этом деятельность независимых благотворительных организаций города. Дневной приют для еврейских детей он назвал “очень приятным заведением”, а еврейский санаторий – “одним из наиболее популярных и стоящих учреждений Киева”.^[65]
Приют являл собой хороший пример полового разделения “филантропического труда”. Полное членство в головной организации, к которой принадлежал приют – в Обществе дневных приютов для детей рабочего класса – могли получить только женщины, что являлось своего рода прецедентом для еврейской общины. Даже главными спонсорами приюта были по большей части женщины: среди жертвователей выделялись Этил Розенберг, Сарра Бродская и ее дочери Маргарита и баронесса Клара Гинцбург (которая вышла замуж за сына знаменитого барона Гинцбурга из Санкт-Петербурга) и другие известные еврейские женщины Киева – в основном жены руководителей общины и общинной благотворительности. Очевидно, что еврейская благотворительность была делом семейным. Через десять лет после основания приют переехал в собственное здание, построенное Маргаритой Бродской (теперь известной под фамилией мужа как Гольдсмидт-Бродская). Женщины выделялись и среди основных спонсоров еврейского детского сада, который начал работать в 1907 году. Управление еврейским туберкулезным санаторием также велось в основном женщинами. После смерти основательницы санатория Тульчинской его главными управляющими оставались председатель правления Августина Бродская, казначей Луиза Эттингер и еще три женщины из семнадцати членов правления.^[66] В 1907 году три из четырех новых зданий санаторного комплекса были построены на пожертвования женщин (все – жены видных киевских деятелей).
Хотя многие женщины, известные своей благотворительной работой в Киеве, принадлежали к крупной буржуазии, источники позволяют предположить, что женщины среднего класса все активнее включались в благотворительную деятельность, особенно в самом начале века – феномен вполне объяснимый, учитывая большой процент женщин-интеллигенток в Киеве, где было много образовательных заведений и учреждений профессионального обучения для женщин. Еврейские студенты выделялись своим участием в нелегальных политических организациях, но Киев должен был располагать неменьшим числом образованных женщин, которые предпочли заняться делами еврейской общины.
Нам известно, что некоторые ведущие интеллигенты-мужчины нашли способ выдвинуться в лидеры ОПЕ. Поначалу женщины, заинтересованные в благотворительности в области еврейского образования, вынуждены были довольствоваться участием в женском кружке общества и присутствием на общих заседаниях. Однако позднее они заняли в Обществе ведущие позиции.^[67]
Женщины, похоже, играли значительную роль и в Киевском отделении ОЗЕ (Общество охранения здоровья евреев), которое начало свою деятельность в 1912 или 1913 году.^[68] Эти примеры позволяют предположить, что, хотя очевидные лидеры женской благотворительности были состоятельными дамами, многие активистки и организаторы среднего звена принадлежали к среднему классу. Это разделение труда вполне обоснованно, поскольку следует иметь в виду, что богатые женщины не работали; в самом деле, некоторые из них могли воспринимать свои занятия благотворительностью как “настоящую работу”, так как часто эта деятельность требовала серьезных затрат времени и усилий. Именно у богатых женщин имелось время для деятельности в качестве председательниц и казначеев; женщины более скромного достатка чаще зарабатывали на жизнь в сфере здравоохранения или образования и могли уделить благотворительной деятельности лишь немного времени. На более фундаментальном уровне правила, регулировавшие проживание евреев в Киеве, не позволяли развиться крепкому среднему классу; как указывает Майкл Хамм (Michael Hamm), “нижнего среднего класса частных собственников среди евреев [Киева], по-видимому, просто не существовало”.^[69]
Мы также должны принимать в расчет выдвинутые против интеллигенции обвинения в апатии и бездействии. В статье, посвященной еврейскому образованию в Киеве, “Kiever vort” уверяла, что “интеллигенция равнодушна к общинным делам”, а Г. Е. Гуревич приходил к заключению, что интеллигенты и купцы средней руки слишком заняты собственными делами и не посвящают достаточно времени тому, чтобы реально что-то изменить в жизни еврейской общины.^[70] В статье под заголовком “Киевские евреи и благотворительность”, опубликованной в русскоязычной газете “Киевское утро”, анонимный автор, комментируя недавний ежегодный отчет киевского отделения ОПЕ, отмечает неверность широко распространенного мнения о том, что еврейские имущие классы не скупятся на благотворительность. Донорами общины были в основном богачи-магнаты и беднота, в то время как мелкая и средняя буржуазия вопиющим образом бездействовала.^[71] Интеллигенты, составлявшие большую часть правления Общества попечения о бедных ремесленных и рабочих евреях, не удосужились даже посетить общее собрание этой организации, отметил обозреватель по делам общины Л. Дынин.^[72] Даже когда средний класс участвовал в благотворительности, эта благотворительность, как утверждают некоторые, была лишь номинальная. В язвительном фельетоне, опубликованном в недолго просуществовавшей киевской газете на идиш “Dos Folk” (“Народ”), буржуазные врачи из Медицинской комиссии ОПЕ обвинялись в полном пренебрежении здоровьем школьников из бедных семей, о которых они, по сути, должны были заботиться. Их единственное достижение – издание “гигиенических правил” – стало проявлением их невежества относительно тяжелого положения масс. Правила учили детей, многие из которых жили среди грязи и никогда не ели досыта, защищать себя от заразы и не учиться на голодный желудок!^[73]
По-видимому, обвинения среднего класса в безразличии не ограничивались лишь еврейской общиной. Статья в “Киевлянине” утверждала, что благотворительные организации города материально поддерживали исключительно видные личности, известные благодаря богатству или положению.^[74] Подобное положение дел резко отличалось от ситуации в еврейских общинах в Англии и особенно в Германии, где представители среднего класса содержали и управляли социальными учреждениями. Возможно, здесь сказалось то, что российские еврейские общины не пережили той демократизации, которая затронула немецкие общины в конце XIX века.^[75] Существовала и более общая проблема относительной численности и силы буржуазии в этих странах: в Российской империи гражданское общество достигло определенной степени развития со времен Великих реформ, однако средний класс был все еще слабым и малочисленным по сравнению со странами Западной Европы. Структура благотворительных организаций неизбежно отражала этот недостаток.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Марион Каплан (Marion Kaplan) утверждает, что немецкая еврейская филантропия и благотворительность были формами политики, с помощью которой еврейская буржуазия помогала аккультурации эмигрантов из Восточной Европы, а еврейские женщины могли “создать собственные властные структуры вне политической и деловой сфер, где доминировали мужчины”.^[76] В Киеве еврейские благотворители и общинные лидеры использовали социальные службы подобным же образом, для преобразования все еще неаккультурированных мигрантов-евреев, поселявшихся в Киеве, и для формирования благоприятного общественного и официального мнения о евреях и иудаизме.
Создавая мир прогрессивных организаций и благотворительных учреждений, которые работали параллельно с подконтрольными мужчинам официальными учреждениями общины, еврейские женщины помогали переопределять саму природу этой общины. Более того, новая филантропическая культура создавала контекст, в котором аккультурированные евреи, слабо связанные с традиционным иудаизмом, могли найти и занять видное место в еврейской общине. Действительно, созданные ими учреждения были основной – но все еще непризнанной – опорой модерной еврейской идентичности в Российской империи. В качестве крупных или мелких доноров, администраторов, служащих или клиентов благотворительных учреждений, большинство российских евреев так или иначе участвовало в этом социальном проекте. В эпоху идеологического раскола среди евреев, дробления общин и социально-экономического расслоения это было действительно выдающимся достижением.
Однако если интеграция в российское общество была одной из целей лидеров филантропических проектов, она осталась нереализованной, во всяком случае, она не успела реализоваться до 1917 года, когда революция положила конец империи и ее институтам. Что касается созданной евреями системы социальной поддержки, она во многом воспроизводила принципы возникавшего в России гражданского общества. В то же время, эта система оставалась изолированной, представляя собой отдельный еврейский институциональный мир, который, часто неосознанно, препятствовал интеграции и взаимодействию с нееврейским обществом.