Вот, одни придут издалека;
И вот, одни от севера и моря,
А другие из земли Синим.^[1]

Исайя, 49:12

С самого начала строительства Транссибирской железной дороги министр финансов С. Ю. Витте подчеркивал крайнюю важность колонизации для успешной реализации предприятия.^[2] Сходным образом колониальный вопрос оказался непосредственно связанным со строительством Трансманчжурской Китайской Восточной Железной Дороги. К 1900 г. уже была заложена линия, а демографический прирост осуществлялся за счет постоянного притока служащих, охранников, рабочих и персонала, обслуживающего их ежедневные нужды.^[3]
После подавления боксерского восстания в Манчжурии потребовалось три года, чтобы разработать миграционную политику. Характерными чертами данного процесса стали отсутствие координации с местными органами и конфликты между различными управленческими структурами. Обе проблемы существенно отразились на избранном политическом курсе.^[4] В ходе обсуждения вырисовались две очевидных стратегии – одна делала ставку на армию и призывала к “традиционной русской” колонизации при помощи казаков и солдат, тогда как вторая, сформулированная министерством финансов, предполагала заманить духоборов обещаниями религиозной терпимости. Однако в конечном итоге ход событий опередил бюрократические проволочки. Китайская миграция, как стихийная, так и поддерживаемая правительством, начала заполнять демографический вакуум Манчжурии.
Тем не менее, довоенный план министерства финансов заложил основы послевоенной политики. Призывы к этнической терпимости и “ставка на сильных” привлекли в Манчжурию внушительные группы грузин, латышей, украинцев, поляков и евреев. В то время как “территориальные”, то есть не увязанные с Палестиной решения еврейского вопроса оставались предметом серьезного обсуждения, растущая еврейская диаспора в Манчжурии воспринималась в качестве альтернативы Сиону. В 1905 г., когда набирающий влияние лидер Поалей Цион Бер Борохов опубликовал статью “К вопросу о Сионе и Территории”, в которой он проанализировал возможные варианты убежища для евреев, помимо Палестины, Уганды, Анголы, Марокко и Канады в список вошла и Манчжурия.^[5] В то же время, поощрение политики урбанизации укрепило демографическое доминирование Харбина над всей полосой отчуждения КВЖД (Китайской Восточной Железной Дороги). В то время как мудрая социальная политика привлекала различных русских подданных на берега Сунгари, чуть более значительное количество подданных Китая притягивал экономической магнетизм миллионов золотых рублей. К 1913 г. Харбин растворил эти национальные группы в одном общем демографическом сплаве, став самым большим городом Восточной Сибири с населением в 110.000 человек.

I. ПЕРВЫЕ ШАГИ: ЛАЗЕЙКА ВИТТЕ

На собраниях членов правления 15 июня и 2 июля 1902 г. директора Китайской Восточной Железной Дороги обсуждали документ под названием “Роль сектантов и раскольников в колонизации”. Данный отчет, содержавший доводы в пользу религиозных диссидентов, был подготовлен Общей канцелярией Министерства финансов – “домашним МИДом” Витте. Личные комментарии Витте к докладу послужили четким руководством для Правления при выработке соответствующего курса.
По мнению Витте, сам факт того, что чужая страна стала объектом колонизации, исключал “обычные меры”. Отсутствие земельного фонда и налогового контроля еще больше усложняли ситуацию. Тем не менее, следовало способствовать дальнейшей колонизации, и возможность привлечения раскольников “негласными” мерами представлялась заманчивым экспериментом. Естественно, Правление согласилось со своим главой и подчеркнуло еще одно преимущество такого решения: раскольникам даже не понадобится специальное “приглашение”, поскольку достаточно гарантировать им то, чего они в настоящий момент на территории России лишены, а именно – полную религиозную терпимость. Члены Правления ссылались на сообщения газет, согласно которым среди волжских раскольников существовало движение, ставившее своей целью эмигрировать к Китайской Железной Дороге. Однако, предупреждало Правление, необходимо проявлять осторожность и не вербовать тех, кто планирует зарабатывать на жизнь земледелием. Привлекать нужно только тех, кто хочет работать в торговой или промышленной отраслях. Ремесленники, рабочие и купцы–несектанты также были признаны привлекательным социальным элементом для полосы отчуждения, поскольку их промышленная деятельность создавала бы груз для железнодорожных перевозок. Правление выразило готовность предложить таким людям недорогие приусадебные участки.
С другой стороны, следуя прецеденту, созданному приказом от 2-го апреля о демобилизующихся в резерв войсках, правление КВЖД приняло решение способствовать удержанию военных, временно пребывающих в Манчжурии. Апрельский приказ генерал-губернатора Приамурья Н. И. Гродекова предоставлял регулярным войскам возможность потребовать возмещение затрат на возвращение в Россию в течение пяти лет. Директора КВЖД теперь распространили это право и на пограничные войска. И, в довершение всего, Правление пришло к выводу о необходимости применить все возможные меры для защиты полосы отчуждения от китайской колонизации. При этом, однако, не было предоставлено никаких конкретных директив. В действительности министерство финансов вскоре заявило, что подобное “стихийное” движение не контролируется и что любая попытка его остановить лишь вызовет у китайского правительства опасения российского вторжения и в результате приведет к еще большему усилению официальных мер по распространению колонизации.^[6]
Таким образом, к середине 1902 года сформировались два видения колонизации. Первое предполагало заселение казаками и солдатами, тогда как второе делало ставку на миграцию раскольников и привлечение традиционных городских групп. Дебаты продолжались до конца года. Защитники первого варианта, такие как М. М. Манакин, утверждали, что цель “мирного завоевания” будет лучше всего достигнута за счет “традиционных, присущих России средств расширения границ посредством казацких поселений и постов – казацкой линии”. Таким образом, Манакин поддерживал план военного министерства, а не министерства внутренних дел.^[7] С другой стороны, сторонников духоборческого варианта, в частности – министра внутренних дел В. К. Плеве, привлекала возможность поймать сразу двух зайцев. Манчжурская колония не только пополнится верными и выносливыми поселенцами, но и сама империя избавится от социальной и религиозной обузы.^[8]
В октябре 1902 г. Витте, наконец, лично проделал все 8.000 верст по Транссибирской железной дороге. В его докладе царю постулировалась аксиома манчжурской колонизации, которая продолжала работать вплоть до 1917 г.^[9] Витте подчеркивал, что условия российской колонизации в зоне отчуждения КВЖД совершенно исключительны и не имеют ничего общего с ситуацией в пределах самой империи. Вследствие этого, принципы миграции на территории России не могут распространяться на колонизацию региона КВЖД. Вместо существующей системы сибирской миграции Витте предлагал сделать “ставку на сильных”. Поскольку ограниченность земельных ресурсов и жесткая китайская конкуренция исключали сельскохозяйственный вариант колонизации, манчжурские поселения необходимо было передать в руки частной инициативы. Тогда в Манчжурию потянутся желанные поселенцы – наиболее энергичные, выносливые, легко приспосабливающиеся; то есть те представители торгового и промышленного класса, которые ищут обогащения на свой страх и риск.
Несколько недель спустя, 26 февраля и 5 марта 1903 г., объединенная комиссия министерства финансов и министерства внутренних дел под председательством П. М. Романова, возглавлявшего Общую канцелярию Витте, выработала “Правила, относящиеся к поселению российских подданных на манчжурских землях, принадлежащих КВЖД”. Данный документ отражал изложенный Витте в докладе 1902 г. принцип, согласно которому частная инициатива и развитие городов должны составлять основу российской жизни в Китае. За исключением особых случаев, только представителям торгового и промышленного класса разрешалось брать землю в аренду. Расходы на переезд не оплачивались, и были установлены минимальные расценки на получение земли у КВЖД. Городские жители получали не более одной десятины. Вдали от основных поселений максимальный надел составлял пятнадцать десятин. А. В. Кривошеин, помощник начальника Сибирского переселенческого отдела в ведомстве Плеве, отстаивал тактику отказа в помощи манчжурским переселенцам, так как способствование заселению Манчжурии могло ослабить попытки привлечения колонистов в Приморский край, находившийся в его ведении.
Помимо предпринимательского элемента, комиссия Романова намеревалась распространить данные директивы на тех, кто выразил желание остаться в Манчжурии по окончании контракта с КВЖД или срока службы в армии и в погранвойсках. Хитроумный ход Витте по привлечению раскольников также был принят с серьезными изменениями. В свете оборонительной роли, которую, как предполагалось, должны были играть поселенцы, секты, не приемлющие использование оружия, не подлежали переселению. Такая позиция исключала из списка скопцов, хлыстов, штундистов и тех самых духоборов, чьи труды и скитания послужили источником вдохновения для Витте. КВЖД и министерство финансов должны были контролировать все земельные и колонизационные операции, однако согласно Параграфу 15 (из пятнадцати) любые отклонения от курса стимулирования колонизации или иные значительные видоизменения в выбранной политике необходимо было согласовывать с другими заинтересованными министерствами.
Самый важный прецедент, однако, был установлен единодушным решением об отмене любых внутренних миграционных правил. Хотя для контроля приезжающих в Манчжурию вскоре был установлен мягкий паспортный режим, от них не требовали никаких документов, выданных им в стране происхождения или официальных бумаг, подписанных чиновниками с родины. По итогам своей поездки 1902 г. Витте рекомендовал провести подобную бюрократическую реформу на всей территории Сибири, что было официально узаконено лишь 19 июня 1904 г. И вновь, как и в других случаях, Манчжурия выступила в качестве поля для реформаторских экспериментов, которые на территории самой России все еще воспринимались в штыки. Обсуждая возможности настолько отдаленные, что они воспринимались почти гипотетически, политики (например, Кривошеин), которые позже сыграют ключевую роль в осуществлении реформ на территории империи, апробировали новые подходы и концепции в Манчжурии. Полковник Д. Л. Хорват, только что назначенный главным управляющим КВЖД, присутствовал на заседании комиссии Романова и успел проникнуться петербургским видением развития колонии, которая будет в его подчинении в течение последующих семнадцати лет.^[10]
Весной и летом 1903 г. были проработаны окончательные детали проекта. Был выделен дополнительный бюджет в 4.8 миллионов рублей на покупку 141.000 десятин земли, необходимых для развития колонизации. Для контроля над ситуацией, в помощь только что прибывшему в Харбин Хорвату, Министерство земледелия и государственных имуществ выделило комиссию из семи человек под руководством начальника отряда Амурского отдельного корпуса пограничной стражи советника С. П. Каффки. К концу лета были отведены 500 земельных наделов. Для управления всей программой по заселению территории КВЖД был приглашен А. А. Риттих, позднее директор Департамента государственных имуществ Министерства земледелия.^[11]
Сектанты, решившие заняться земледелием, получали наделы в 5-10 десятин на западной ветке КВЖД между Забайкальем и Цицикаром. Необходимым условием для передачи акта на владение землей являлось наличие у семьи капитала, превышавшего 400 руб. 25 июня 1903 года Витте передает Плеве предварительный вариант “Высочайшего Указа”, который освобождал сектантов Манчжурии от преследования и притеснений на 200 лет.

“Отныне, принимая во внимание услуги по заселению границ Государства, оказанные староверами и последователями некоторых других вероисповеданий, а также их непреклонное желание сохранить свою русскую национальность в иноземной среде, Мы всемилостивейше даруем те же права, как гражданские, так и религиозные, какими пользуются Наши православные подданные, тем [сектантам], которые переселяются в соответствии с правилами заселения земель КВЖД, подтвержденными Нами 23 мая [на заседании Романова]…”

Религиозные права включали все аспекты богослужения – как ритуальные, так и духовные. Было официально разрешено строительство особых часовен, храмов, кладбищ и монастырей. По всей Манчжурии разрешалось публично носить церковные одеяния, следовать указаниям сектантского духовенства в школах, посещаемых только их единоверцами. В ответ благодарные поселенцы должны были переполниться “верностью Трону и Отечеству”.
Спустя несколько дней Плеве ответил, что “Указ” звучит чересчур торжественно. В данном случае “Повеление” будет более уместно. Хотя, добавил он, можно считать, что ничего нового в “повелении” нет, поскольку указ от 15 мая 1883 г. уже констатировал, что ограничения распространяются только на раскольников в пределах самой империи, утверждая таким образом принцип полного равенства между расколом и православием. В заключение он предупреждал Витте, что православные дети не должны посещать их школы, и что “Указ” “во всеобщее сведение” публиковать не следует.^[12]
Практически ни один раскольник так и не переселился в Манчжурию. С другой стороны, тысячи евреев вскоре воспользовались лазейкой, заключенной в фразе: “…и последователями некоторых других вероисповеданий…” для переселения в Харбин. Как мы увидим далее, в то время, когда велись эти дискуссии и тайное законотворчество, еврейская диаспора уже формально существовала. Трудно представить, чтобы царь мог издать столь благоприятный для евреев “указ” в год массовых погромов. Видимо, этим объясняется упоминание в дискуссиях только “раскольников и сектантов”. Сходным образом Витте, женатый на иудейке и потому бывший объектом язвительных нападок при дворе, мог осознавать необходимость завуалировать свое намерение переселить в Манчжурию именно эту группу населения, ассоциируемую с агрессивной “частной инициативой” и способную производить грузы для задуманной им железной дороги.

II. ЕВРЕЙСКАЯ ОБЩИНА: ВОСТОЧНЫЙ СИОН?

Самым интересным фактом, зафиксированным в ходе переписи 1913 г., стало наличие в Харбине достаточно многочисленной еврейской общины. В Сибири только Иркутск насчитывал большее количество евреев (6.100 человек в 1909 г.). Однако, по отношению к общему числу людей с российскими паспортами, 5.032 харбинских еврея составляли 11,5%. В Иркутске их пропорция была только 5,6%.^[13] Евреи соревновались с поляками за статус наиболее рано оформившегося национального меньшинства.^[14] Число поляков, однако, было меньше (5,9%) и, в основной своей части, они были прикреплены к КВЖД или военному гарнизону. Таким образом, их присутствие в Манчжурии и образ жизни во многом зависел от их работодателей. В отличие от поляков, пристальное изучение еврейской общины дает более подробную картину социальных условий жизни в дореволюционном Харбине вне непосредственной сферы КВЖД.
Еврейская национальная община Харбина была официально зарегистрирована 16 февраля 1903 г. Только что избранное Духовное правление общины запросило и получило разрешение на свое существование у полицейского ведомства. На первых заседаниях правления обсуждалась необходимость найти место для совершения богослужения. Вскоре было арендовано здание под молельный дом, и Н. Д. Дунаевкий из Одессы был уполномочен собирать средства в европейской России для строительства синагоги в Харбине. К августу 27 представителей общины посещали заседания духовного правления. 11 ноября правление обсуждало желательность назначения делегации для встречи с адмиралом Е. А. Алексеевым, наместником на Дальнем Востоке, в ходе его предстоящего визита в Харбин. Целью данной встречи было получение разрешения на строительство постоянного молельного дома.^[15]
Вопросы религиозного характера оставались в центре внимания вплоть до прибытия первого раввина Харбина Ш. М. Левина в августе 1904 г. К примеру, 7 января 1904 г. заседание еврейских старшин приняло решение о взимании общинного налога в размере пяти копеек с каждой кошерной курицы. И все же вопрос о количестве разрешенных кошерных мясников в Харбине так и оставался нерешенным до приезда раввина. Отсутствие мохеля также вызывало неудобства. Новорожденный Вольф Романович, первый ребенок, записанный в метрической книге харбинской еврейской общины, родился 10 января 1904 г., однако прошел обряд обрезания лишь в начале июня, когда в Харбин приехал объезжающий свой округ мохель Абрам Наер. К счастью, раввин Левин был сведущ и в этом искусстве и таким образом положил конец досадным задержкам.^[16]
Факт отъезда раввина Левина в 1906 г. может означать, что его обязанности были связаны с притоком еврейских военнослужащих во время русско-японской войны. Один источник подтверждает такое предположение, называя первый молельный дом “солдатской” синагогой. По этой ли причине или вследствие новых экономических возможностей, появившихся с началом военных действий, статистические данные свидетельствуют о быстром увеличении еврейской общины. До 1913 г. нет точных данных об общем числе еврейского населения, однако метрические книги содержат некоторые существенные цифры, смысл которых вполне очевиден – см. Таблицу I:^[17]

<img src=http://abimperio.net/pics/wolff1.jpg>

Рост еврейского населения естественно приводил к расширению служб общины. В 1907 г. были достроены новая синагога и начальная школа с программой, составленной в основном из еврейских предметов. К 1910 г. синагога начала приносить доход, который использовался для поддержания школы. За последующие три года число учащихся возросло с 18 до 200. Кроме того, к 1914 г. уже имелись похоронное бюро, хедер, кладбище, миква, богадельня, Талмуд Тора, женское благотворительное общество (1907 г.) и библиотека (1912 г.). В 1911 г. Особым Советом гражданского управления КВЖД был отклонен устав Комитета вспомоществования евреям, эмигрирующим в Палестину, поскольку он не был заверен печатью нотариуса. Вероятно, исправление этого технического недочета привело к последующему изменению данного решения.^[18]
Окончание войны и последующий за этим экономический спад ударил по еврейской общине не меньше, чем по другим харбинцам, но если другие могли поддаться искушению перейти границу и вернуться обратно на территорию Сибири, официальный запрет 1860 г., запрещавший евреям селиться ближе чем на расстоянии 100 верст от границы империи, и возросшие к концу века административные барьеры на территории Сибири исключали такую возможность для харбинских евреев.^[19] Единственным выбором было оставаться или возвращаться в черту оседлости, c которой ассоциировались нищета и погромы, послужившие, возможно, толчком к переселению в Харбин. По сути, приведенные выше данные свидетельствуют о том, что евреи в больших количествах приезжали в Харбин как раз тогда, когда десятки тысяч спекулянтов военного времени покидали город. Сотни солдат-евреев, открывшие для себя Харбин в ожидании репатриации, вскоре вернулись сюда из европейской России со своими семьями.^[20]
Экономический подъем, вызванный возросшим экспортом соевых бобов, положил конец трудностям всего Харбина и отдельных групп его населения. Еврейские купцы сыграли особую роль в этом процессе, поскольку именно представитель еврейского купечества Роман Моисеевич Кабалкин первым начал заниматься данным видом экспорта. Кабалкин, который сделал себе имя и состояние в европейской России, торговец зерном, не боящийся новаций, прослужил четырнадцать лет консультантом на Рязанско-Уральской железной дороге, ставшей основным источником инженерных кадров для КВЖД. Работа Кабалкина на Рязанско-Уральской дороге была оценена начальником коммерческого отдела КВЖД К. П. Лазаревым, пригласившим его помочь в развитии грузовых перевозок между Сибирью и Манчжурией. С этой целью Кабалкин основал компанию “Р. М. Кабалкин и Сын”.
Связь с КВЖД и опыт торговли на территории Сибири, вероятно, пригодились Кабалкину во время спекуляций на войне. Впоследствии знание мирового рынка зерна заставило его раньше других сделать ставку на торговлю соей.^[21] Рассказывали, что Кабалкин, прогуливаясь по харбинскому рынку, показывал своему сыну на кучи бобов и называл их “золотом Манчжурии”. Хотя Кабалкин предложил КВЖД заняться экспортом соевого масла уже в 1903 г. и пытался получить на это разрешение Петербурга в 1907 г., европейский экспорт начал осуществляться его новой компанией “Натансон и Ко” из Владивостока лишь в январе 1909 г. Его опередили японцы: первый груз Митсуи Буссан покинул Дайрен в ноябре 1908 г., но выяснившаяся впоследствии неспособность Кабалкина конкурировать с японцами объясняется не столько этим двухмесячным отставанием, сколько отсутствием кредитов от Русско-Китайского Банка и КВЖД. Обе эти фирмы – основные источники российского капитала на Дальнем Востоке – уже сделали ставку на поддержку зерновых мельниц как залога будущего промышленного процветания Харбина. Это было роковым просчетом, сказавшимся на перспективах российской торговли в Манчжурии.^[22]
Даже после того как пришедший в 1910 г. на смену Русско-Китайскому Банку Русско-Азиатский Банк решил поддержать инициативу Кабалкина, в самой России все еще существовали препоны в виде различных антисемитских узаконений. Например, во время второго экспортного сезона в 1909-1910 гг. Кабалкина чуть не выслали из Владивостока. Только вмешательство Хорвата спасло его от насильственного отлучения от погрузки собственного товара. Данная проблема снова возникла в следующем году и опять была разрешена при помощи Совета Министров, но решение носило временный характер. В 1913 г. князь Г. Г. Кугушев, директор харбинского отделения Русско-Азиатского Банка, поднял этот вопрос перед прибывшим членом Государственной Думы В. И. Денисовым, указав на то, что однажды изгнание евреев с Камчатки уже способствовало переходу рыбной промышленности в руки японцев. Тем не менее, генерал-губернатор Приамурья Н. Л. Гондатти наложил запрет на план Кабалкина построить маслобойню во Владивостоке. В 1915 г. еще одна попытка изгнать Кабалкина придала этим недальновидным действиям характер хронического преследования.^[23]
Еще одной ключевой фигурой харбинской еврейской общины был Лев Шмулевич Скидельский, личные и семейные капиталы которого почти соответствовали распространяемым о них фантастическим слухам. Он был единственным харбинским миллионером и, по-видимому, обладал достаточной проницательностью, чтобы избежать потерь при обвале рубля, который разорил стольких россиян после 1917 г. Хотя его общественная деятельность, судя по всему, не отличалась особой активностью, немыслимые богатства все же давали пищу для различных анекдотов и рассказов. Например, при очередном благотворительном сборе его сын и наследник Соломон Скидельский пожертвовал 100 рублей. Когда Лев Шмулевич решил дать только 25 рублей, его упрекнули:

“Но ваш сын…”
“У меня нет богатого папаши”, – отрезал он.^[24]

Богатство способствовало росту влияния в общественной сфере. За неимением точного реестра, разделяющего евреев и неевреев, трудно определить их точное процентное соотношение на харбинской бирже, основанной в 1907 г., и в Городском самоуправлении (1908 г). Из 32 “аборигенов” биржи, продолжавших играть на Бирже и в 1910 г., 22% можно без сомнения отнести к евреям. Что же касается самоуправления, то в феврале 1908 г. 1.696 избирателей избрали 40 выборщиков, 10 из которых можно точно идентифицировать как евреев. Спустя несколько недель выборщики избрали четырех человек из своего числа для работы в Городской Думе – исполнительном органе власти. Двое из четверых были евреями.^[25]

* * *

При этом Харбин оставался позднеимперским российским городом, что само по себе гарантировало, по крайней мере, некоторое присутствие антисемитизма. Как и повсюду в империи, в конце 1905 г. желание найти “козла отпущения” в связи с поражением в войне и внутренними беспорядками неминуемо приводило к евреям. Источником клеветы стали ущемленные в ходе революционных событий офицеры. Призыв, составленный подполковником Алексеевым и отпечатанный в типографии штаба тыла в Харбине, предупреждал “свободных жителей Харбина” о том, что евреи воспользуются новыми правами и свободами, чтобы захватить все сферы и учреждения. Алексеев завершал воззвание призывом вовремя сокрушить злобного врага. “Сокрушите его так, чтобы он уже больше не поднялся.”^[26]
В ответ еврейская община начала искать возможности приобретения оружия для создания отрядов самообороны – своеобразный ответ на изначальное требование Правления КВЖД к переселенцам о готовности выступить с оружием в руках. Справки о вооружении начали наводить в Шанхае, однако поставки оказались затруднены вследствие отсутствия налаженного транспортного пути из Южного Китая в Северную Манчжурию. Тогда представители общины обратились к командующему тылом И. П. Надарову с просьбой о выделении им оружия. Согласно документам, Надаров согласился выполнить данную просьбу. Несомненно, он счел опасения еврейской общины обоснованными, поскольку 10 декабря 1905 г. он телеграфировал генералу Куропаткину с просьбой о предоставлении надежных войск для установления контроля над накалившейся ситуацией. Противостояние между стачечными комитетами и реакционерами могло привести к погромам.^[27]
Отдельный и очень любопытный антисемитский инцидент имел место в 1911 г. Именно тогда журнал “Вестник Азии” – орган Общества русских ориенталистов – заявил, что ему известно о докладе, недавно отправленном в министерство промышленности, земледелия и торговли Пекина (Beijing) Китайской Торговой Палатой Харбина. В нем якобы говорилось, что евреи являются подданными России уже в течение нескольких веков, но только тем из них, кто имеет недвижимое имущество, оцениваемое не ниже 1500 рублей, разрешено жить в больших городах. За неимением конкретного рода занятий, евреи в качестве убежища избрали Манчжурию. В Харбине их число увеличивается с каждым днем, достигая 70% от всего европейского населения. Их дальнейшее распространение угрожает китайскому правительству и, если не принять меры, опасности в будущем не избежать. Приближающийся пересмотр торгового договора является наиболее благоприятным моментом для поднятия еврейского вопроса. В каждой статье, предоставляющей привилегии русским, следует оговорить, что данная статья не распространяется на евреев. Только таким способом, утверждали составители доклада, можно ограничить права евреев. Они полагали, что даже русские согласятся с необходимостью внести данные добавления в некоторые статьи вышеупомянутого договора.^[28]
Хотя антисемитизм в Харбине, по всей видимости, никогда не перерастал в насилие, данный доклад свидетельствует о том, что китайцы вышли на влиятельных русских чиновников, которые не испытывали большой приязни к еврейской общине. Он также заставляет задуматься о роли Харбина в распространении антисемитизма из Европы в Азию. В Петербурге власти также получали доклады с описанием преувеличенного влияния евреев в Харбине. 7 ноября 1915 г. полковник Горгоп, глава харбинской жандармерии, проинформировал свое начальство о том, что в Харбине городское самоуправление контролировали преимущественно евреи.^[29]
Тем не менее, все это можно считать редкими “облачками” на безоблачном небе. В Харбине явные предрассудки встречались редко, а погромов не было вообще. Одним из самых важных преимуществ, которое Харбин предлагал своим еврейским жителям, было отсутствие процентных норм в учебных заведениях. В 1908 г. административное постановление, ограничивающее прием еврейских детей в гимназии и университеты, приняло форму общероссийского закона. Несмотря на протест министра образования, в 1909 г. Столыпин увеличил процент еврейских детей, которым разрешалось обучаться в государственных средних учебных заведениях, до 5 процентов в столицах, до 15 – в черте оседлости и до 10 процентов – в остальных регионах. Однако данные ограничения распространялись теперь и на частные школы. Также усиливался контроль за соблюдением ограничительного закона.^[30]
Харбинская школьная статистика дает совершенно иную картину. Мужские и женские коммерческие училища, основанные и содержащиеся КВЖД, более других в Харбине приближались к понятию “государственные”. В 1913 г. 14,7% всех учащихся были евреями. В частных школах этот процент был гораздо выше (25,0%), а общий процент харбинских евреев, получавших среднее образование, составлял 20.1% от общего числа учащихся. Поскольку цифра в 402 зарегистрированных еврейских учащихся практически охватывала большинство еврейского населения старшего гимназического возраста, мы можем смело утверждать, что принцип доступности образования был меритократическим. Дурные вести из Европейской России о новых законодательных ограничениях и обвинениях в ритуальных убийствах вызывали у привилегированных евреев Харбина лишь сдержанное сочувствие, смешанное с тайным облегчением.^[31]
Изучение данных переписи об использовавшихся в регионе языках потенциально позволяет понять, почему некоторые евреи предпочли “эмиграцию” в пределах Российского государства, в то время как около двух миллионов решились покинуть империю. Отвечая на вопрос “На каком языке вы говорите дома?”, 62% респондентов ответили “на русском”, и только 32% назвали идиш. В противоположность этому, согласно переписи 1897 г. 97% всех русских евреев признали своим родным языком идиш. Возможно, для еврейских “россиян” местонахождение за пределами официальных границ и предрассудков Российского государства, но в рамках русскоязычного культурного, социального и экономического пространства, представлялось наиболее благоприятным выбором. Если допустить, что новые поселенцы выбирали Харбин именно по этим причинам, мы получаем хорошее объяснение впечатляющей культурной жизни Харбина, совсем не характерной для обычного быстро растущего приграничного города.^[32]
Неудивительно, что бурно развивавшаяся община на десятом году своего существования демонстрировала все признаки демографической стабильности. При наличии 91,5 женщин на каждые 100 мужчин, евреи имели наиболее нормальное соотношение мужского и женского населения среди всех этнических групп Харбина. Тот же показатель для русских и китайцев в 1913 г. составил 66,8 и 19,0 соответственно. Схожие заключения можно сделать на основе рассмотрения возрастной структуры. Для сравнения с другими этническими группами Харбина приведем таблицу II.
Статистические данные по русским, польским, китайским и японским поселенцам полностью совпадают с представлением о типичном молодом пограничном городе. Согласно китайским данным, максимальная пригодность к тяжелому физическому труду наблюдалась в возрастной группе от 26 до 35 лет. Для русской и, в особенности – для польской этнических общин цифры дают более “юную” среднюю возрастную группу, что объясняется большим количеством призванных на военную службу мужчин в возрасте от 21 до 25 лет. Преобладание японцев в возрастной группе от 16 до 20 лет говорит о более раннем пороге вступления в ряды самой древней профессии по сравнению с другими прибыльными занятиями. Практически идеальное возрастное распределение в еврейской общине являлось победой над местными жизненными условиями, поскольку детская смертность в Харбине была необычайно высока.^[33]

Таблица II. Этническая группа (в процентах, оба пола)

<img src=http://abimperio.net/pics/wolff2.jpg>

Это достижение социальной гигиены покажется еще более впечатляющим, если мы примем во внимание, что 90,6% харбинских евреев (4.559 чел.) жили на Пристани, в прибрежном районе города. Из них 82,0% (3.739 чел.) проживали в китайском гетто или на прилегающих территориях (Пристань, Район II). Скорее всего, центральными точками еврейского расселения были синагога и начальная школа, расположенные бок о бок на Артиллерийской улице между Пекарной и Конной. Таким образом, длинный квартал (около 300 метров) отделял самый здоровый район Харбина от антисанитарии китайского квартала. Логичное предположение, что еврейские поселения должны тяготеть к своему религиозному и культурному центру, подтверждается данными приема в бесплатную городскую подготовительную школу им. Л. Толстого. Она открылась в 1908 г. в честь восьмидесятилетия со дня рождения писателя, и была расположена всего в четырех кварталах от синагоги (около 800 метров). В год открытия школы еврейские дети составили 27,6% ее учащихся.^[34]
6 января 1910 г. Хорват одобрил новые правила еврейской духовной общины, которая на 31 марта 1911 г. уже насчитывала 609 зарегистрированных членов. Так как данные о возрастном распределении, приведенные выше, предполагают, что приблизительно один из четырех евреев был совершеннолетним (старше восемнадцати лет) мужчиной, то возникает необходимость объяснить расхождение между данными переписи 1913 г., прогнозирующими наличие более тысячи совершеннолетних мужчин, и численностью духовной общины 1911 г. Первое возможное объяснение – быстрый прирост населения за два года, разделяющие переписи. Безусловно, темпы роста были существенные, но не настолько, чтобы покрыть всю разницу.^[35] Другое объяснение состоит в том, что некоторые из мужчин в возрастной категории от 18 до 40 лет были призванными на военную службу и поэтому не могли считаться членами духовной общины. Тогда по дополнительным расчетам еврейские семьи Харбина окажутся более многочисленными, чем представлялось ранее. Антисемитская политика Н. Л. Гондатти, незадолго до этого назначенного генерал-губернатором Приамурья, также могла быть фактором, заставлявшим евреев пересекать границу.^[36] В конечном итоге, можно допустить, что нерелигиозные евреи Харбина либо слишком мало интересовались религиозными вопросами, либо не имели лишних трех рублей для уплаты ежегодного взноса в общину. Кумулятивного воздействия всех этих факторов вполне достаточно, чтобы объяснить несоответствие в цифрах.^[37]

III. В ЗАЩИТУ РАЗЛИЧИЯ: ЕВРЕИ, ПОЛЯКИ И ПОЛИТИКА

Мир и процветание евреев Харбина зависели как от благожелательной политики центра, так и от ее старательного воплощения на местном уровне. Не было недостатка в антисемитски настроенных чиновниках, которых ужасала терпимость КВЖД. Даже на этапе строительства центральные фигуры “Восточно-Азиатской Промышленной Компании” – группы, позже обретшей известность под именем Безобразовской клики, – выражали недовольство тем, что, вместо привлечения “наших лучших сил”, вся работа достается евреям и полякам, которых С. Ю. [Витте] назначил “нашими знаменосцами”. Было также выражено опасение, что “русское дело” на Дальнем Востоке может стать жертвой “еврейского кагала” и европейской дипломатии.^[38]
В 1900 г. позиции Витте были достаточно сильны, чтобы сдерживать подобные нападки. Вера в эффективность неконтролируемой свободной миграции, в свое время вдохновившая безрезультатный протест министра финансов против закрытия Сибири для евреев, сохраняла Манчжурию открытой для всех, хотя некрещеные евреи в полосе отчуждения были только правительственными подрядчиками. Периодически они испытывали трудности в своих поездках в Манчжурию, поскольку указ 1860 г., призванный защитить сибирское золото от утечки за границу, запрещал евреям селиться ближе, чем в ста верстах от китайской границы. Узнав, что губернатор Забайкалья проводит данное постановление в жизнь, Витте немедленно отреагировал приказом, требовавшим остановить подобные действия. В январе 1903 г. главный инженер Югович опубликовал приказ, разъясняющий, что нахождение евреев на территориях КВЖД разрешено. Одновременно вышедшее постановление, запрещающее ссыльным евреям и их детям селиться в полосе отчуждения КВЖД, нельзя назвать пристрастным, поскольку с 17 июля 1902 г. паспортные правила вводили подобное же ограничение для русских и китайцев. По контрасту, еврейские поселения к тому моменту уже были запрещены на арендуемых Россией Квантунских территориях. Так, в Порт-Артуре был арестован американский гражданин только потому, что его приняли за русского еврея. До Первой мировой войны КВЖД, фактически, не нанимала на службу евреев.^[39]
В июле 1903 г. Д. Л. Хорват сменил Юговича на посту Генерального управляющего. Поскольку Хорват присутствовал на февральском собрании, которое подтвердило ставку на религиозную терпимость как условие заселения Манчжурии, маловероятно, чтобы он стал бы выступать против распространения данного требования на еврейскую общину. И действительно, в течение своей долгой службы в качестве управляющего КВЖД Хорват проявил себя как последовательный сторонник либеральной политики по отношению к национальным меньшинствам и как защитник идеи городской колонизации. 1 июня 1906 г. он дал разрешение на выделение еврейской общине земли в районе Пристани для строительства синагоги, школы и больницы. С другой стороны, Хорват не поддерживал претензии евреев на гражданское лидерство и воспользовался имевшейся у него возможностью назначать двух (из шести) членов Городской Думы, чтобы нейтрализовать численный перевес представителей еврейской общины.^[40]
Первый год Хорвата на службе в КВЖД стал также переходным периодом в жизни верхушки бюрократического айсберга. 29 августа 1903 г. Витте, уже будучи не столь влиятельным, все же получил назначение Председателем Комитета Министров, что позволило ему в полной мере увидеть картину происходившего перераспределения полномочий и сфер влияния, которые успело аккумулировать его финансовое “сверхминистерство”.^[41] Почти сразу после этого пионерская колонизационная политика, на разработку которой ушло столько времени, подверглась нападкам.
С 26 января 1904 г. начались собрания “Предварительного совещания для обсуждения вопросов, касающихся российских финансовых, промышленных и экономических предприятий на Дальнем Востоке”, под председательством графа А. П. Игнатьева, члена Безобразовского кружка. Негласной, но очевидной целью Совещания была консолидация предприятий Витте на Дальнем Востоке – в первую очередь Русско-Китайского Банка и КВЖД – под контролем Комитета по Дальнему Востоку А. М. Абазы. Средствами для достижения этой цели были объявлены приватизация и русификация.
Работа растянулась на несколько заседаний, пока для получения данных об интересующих Совещание предприятиях не был вызван новый министр финансов В. Н. Коковцов. 23 мая Коковцов выступил с отчетом, убедительно доказывающим невозможность затрагивать ни одно из находящихся в его попечении предприятий вследствие их международных обязательств. Вместо этого министр финансов предложил: 1) манипулировать таможенными сборами, транспортными тарифами, налогами и кредитами, 2) устранить различные формальности, затрудняющие открытие предприятий, и 3) осудить “нетерпимое отношение к иностранцам и евреям”. Не следует бояться, – добавил он, – что иностранцы разбогатеют, так как наши русские жители либо слишком пресыщены, либо слишком бедны. Капиталисты не будут “искать прибыли на Дальнем Востоке”, пока московские мануфактуры приносят им 24% дохода. Даже Абаза был вынужден признать, что, когда в дело вступает “российское влияние”, дух предпринимательства угасает.^[42]
Начав действовать в этом русле, Коковцов продолжал стабильное управление в течение всего следующего десятилетия. Его долгая служба на посту министра финансов создала атмосферу защищенности, в которой росла и развивалась еврейская община Харбина, вдали от бурь и невзгод, обрушивавшихся на их соплеменников на территории империи. Ни Коковцов, ни Витте до него не были филосемитами, однако они оба исходили из рациональности и выгодности политики веротерпимости в российской Манчжурии. Именно этим Харбин отличался от метрополии (или черты оседлости), откуда меньшинства бежали, спасаясь от петербургских Победоносцевых и Щегловитовых.^[43]
Хотя тактика министерства финансов, применявшего в Манчжурии нестандартные подходы, состояла в решении максимально большого числа вопросов на месте, подальше от критического надзора влиятельных фигур центрального правительства, межведомственные дрязги на местном уровне порой все же привлекали внимание Петербурга к делам отдаленной провинции.^[44] В период между 14 сентября 1910 г. и 13 января 1911 г. Коковцов получил несколько запросов с требованиями предоставить разъяснения по поводу трех “прогрессивных” организаций, созданных в Харбине. Запросы исходили от помощника управляющего КВЖД, отвечающего за гражданское управление, а также от зам. министра и помощника министра Министерства внутренних дел. Поднятые вопросы касались “Общества обывателей и избирателей г. Харбина”, польского союза “Господа Польска” и новой школы еврейской общины соответственно. Третье письмо требовало предоставить дополнительную информацию о статусе еврейского проживания в Харбине.^[45] Две внутренние справки дают нам представление о логике и языке ответов Коковцова, адресованных уже напрямую министру внутренних дел П. А. Столыпину. Вместе эти документы шаг за шагом выстраивают логичную цепочку аргументов, объясняющих, почему Харбин был и должен был оставаться вне существующих жестких ограничений российской социальной и политической жизни.
6 сентября генерал-майор М. Е. Афанасьев утвердил устав “Общества избирателей” в Харбине, но затем, поразмыслив, 14 сентября написал в управление КВЖД, спрашивая, насколько верным было его решение. Тот факт, что строительство КВЖД находилось под строгим контролем Петербурга, возможно, побудил его заручиться поддержкой столичных властей, хотя по харбинским меркам его действия не выходили за рамки обычной повседневной практики. В полученной в результате справке, составленной Коковцовым, говорилось, что в Петербурге подобная организация была закрыта как антиправительственная, однако, поскольку Харбин не имеет представительства в Думе, подобное объединение не может служить плацдармом для лидеров оппозиции. Далее шла речь о том, что в свете неминуемого столкновения национальностей в Харбине, вызываемого сложившейся там международной ситуацией, а также с учетом хорошей организованности “китайского элемента”, любые меры, содействующие сплочению местного русского населения на основе местных же интересов, могут только приветствоваться.^[46] Поскольку вопрос этот обсуждался только внутри министерства финансов, он так и не вышел за его стены.
Записка от 10 ноября, полученная заместителем министра финансов С. Ф. Вебером от заместителя министра внутренних дел Курлова, носила уже откровенно недоброжелательный характер. Курлов начал с описания Польского объединения, основанного в Харбине в 1907 году с целью всяческого содействия “культурному сближению и консолидации польского населения Манчжурии” путем собраний, концертов и театральных представлений, публичных лекций и дискуссий, устройства библиотек и читален, благотворительных и образовательных организаций. Не противоречат ли данные цели, продолжает он, “основным политическим задачам Российского правительства”, представленным в Указе Сената от 17 сентября 1909 года? Указ, направленный на ассимиляцию поляков на Украине, был использован в качестве предлога для закрытия польского культурного объединения Oświta в Киеве.^[47]
17 декабря 1910 г. Коковцов, следуя своей же справке, написал министру внутренних дел, что параллели, проводимые между “Сообществом поселенцев и избирателей” в Харбине и организациями с похожими названиями, появившимися в метрополии, имеют лишь поверхностные основания. Недавнее наступление на подобные группы, обвиненные в злоупотреблениях “предвыборной агитацией” в европейской России, не должно касаться Манчжурии, так как местная политика строится на тех же основаниях, что и политика в других международных поселениях в Китае, а не по российской модели. В целом, для поддержания позиций России в Харбине в противостоянии с китайским большинством требовалась “сплоченность русского населения”. К этому Коковцов добавлял, что организации, инициированные местными поселенцами, способные послужить делу объединения отечественного элемента путем утверждения национальных интересов в сфере местного самоуправления, ведут именно к этой цели.^[48]
Особый интерес здесь представляет связь между национальными интересами и развитием местных организаций, основанных на местной же инициативе. Такая политическая концепция шла вразрез с общепринятым пониманием русской имперской идеи, которая обычно описывалась через иерархию сверху вниз, централизацию и стандартизацию.^[49] Вполне уместным будет предположить, что Коковцов написал данный меморандум без каких-либо внешних побуждений, чтобы установить прецедент для решения следующих, более противоречивых вопросов.
Менее чем через месяц товарищ министра внутренних дел Крыжановский написал Коковцову о том, что еврейская община Харбина недавно открыла новую школу. Его источник – сионистский еженедельник “Рассвет” – сообщал, что праздничное открытие привнесло луч света в повседневную жизнь харбинских евреев, собравшихся со всех уголков России. Желание Крыжановского выяснить, на основании чего евреям разрешено селиться в Харбине, очевидно, отражало намерение загасить этот “луч”.^[50]
К 3 февраля 1911 года запрос в связи с существованием общества “Господа Польска” уже три месяца находился в стадии ожидания, но, возможно, в связи с особой щепетильностью, которую приобрел польский вопрос (думский кризис, вызванный введением земства в Западном крае, подходил к своей драматической развязке), Коковцов решил разобраться сначала с еврейскими проблемами. В любом случае, он уже получил справку по польскому вопросу и с некоторыми изменениями мог применить ее и к харбинским евреям. Как и в предыдущем письме, министр финансов начал с того, что подчеркнул особое положение Манчжурии. Он писал, что условия, которые делают необходимыми стеснительные меры для евреев в России, не имеют места “в нашей дальневосточной колонии”. Следующий отрывок, поясняющий государственную заинтересованность в политике толерантности, был дословно взят из внутренней служебной записки: Коковцов писал, что, поскольку международное соперничество в “нашей дальневосточной колонии” является важнейшим политическим фактором, особенности и устремления отдельных народностей, весьма значимые на родине, не играют на российском Дальнем Востоке такой же существенной роли. В условиях означенного соперничества узконационалистические различия, племенные и религиозные разногласия между отдельными элементами нации стираются. Участники данного международного конфликта, по самой природе вещей, проникнуты сознанием того, что они являются представителями не какой-либо отдельной народности (в служебной записке внутреннего пользования относительно поляков “отдельная народность” заменена на “регион”) данного государства, а представляют его в целом, и что их интересы напрямую связаны с реализацией интересов и усилением влияния всего отечества. Следовательно, любая группа, поддерживающая “чувство общности, инициативность и солидарность”, содействует целям России на Дальнем Востоке.
В дополнение к этим теоретическим соображениям относительно нации, национальности и самоидентификации, подводящим основы для дальнейшего разбора польского вопроса, Коковцов также добавил несколько конкретных хвалебных слов в адрес еврейской общины Харбина. “Каким бы ни было ваше мнение о еврейском элементе с государственной точки зрения, – писал он, – нужно со всей честностью признать огромную важность евреев в Манчжурии, где их энергичная коммерческая деятельность в течение последних лет создала прочную базу для экспорта зерна и обеспечила будущее данной отрасли.”
В заключении Коковцов упомянул о продолжающейся миграции в Харбин еврейского населения и капитала и выразил свое “глубокое убеждение”, что любое ущемление в правах евреев в зоне КВЖД весьма неблагоприятно отразится на позиции России в Манчжурии.^[51]
Долго откладывавшееся письмо по польскому вопросу было написано 10 мая 1911 года довольно неярким стилем. Возможно, Коковцов выбрал такую тактику, поскольку этот непростой вопрос заведомо являлся “министерским раздражителем”. Наряду со свидетельствами руководителей КВЖД и полицейских властей в пользу безвредности “Господа Польска” и с утверждениями о том, что организация подвергнется дальнейшему наблюдению, Коковцов попросту использовал возможность сослаться на свои предыдущие послания, добавив, что уже указывал на желательность и допустимость беспрепятственного функционирования аналогичных организаций в полосе отчуждения КВЖД. Свои суждения он основывал на том факте, что в условиях создавшейся международной конкуренции демонстрация идей русской государственности в Манчжурии должна отличаться от форм, принятых на территории Российской империи, и что социальные изменения, происходящие на территории КВЖД, необходимо рассматривать не только с имперской точки зрения. Министерство внутренних дел отреагировало на аргументацию Коковцова кратко, но позитивно. Расположение Харбина вне пределов Российской империи воспринималось как достаточный повод для создания особых условий. Даже по польскому вопросу был сделан вывод, что “пока” в “репрессивных мерах” необходимости нет.^[52]
Представления Коковцова о желательных для Харбина государственных принципах основывались на предпосылке, что успех России в Манчжурии зависит от отношений между государством и обществом, которые коренным образом отличаются от принятого в европейской России status quo. На Дальнем Востоке общественные организации и инициативы воспринимались, в общем и целом, как союзники государства. Больше того, жизнь в пограничном районе обусловила поглощение межнациональной вражды международной конкуренцией. В сущности, на харбинских евреев смотрели как на казаков ХХ века, только кавалеристская атака сменилась торговой войной, а военные укрепления уступили место бирже.

* * *

Так насколько “имперским”, в конечном итоге, был Харбин? На первый взгляд, это был вдвойне имперский город – и как продолжение Российской империи в ее последний период, и как форпост Российского империализма в его попытке подчинить или даже присоединить еще один обширный кусок северного Китая. Однако внимательное изучение архивов приводит к выводу, что изощренные методы Витте и их компетентная защита Коковцовым и Хорватом привели к созданию городской среды, которая по своему политическому и социальном устройству была далека от принятых в Российской империи норм, хотя их и разделяла лишь прозрачная граница. Еврейская община Харбина извлекла наибольшую выгоду от этой либеральной альтернативы, будучи обязанной своим существованием и процветанием правилам игры, которые Европейской России и Сибири были неведомы.^[53]
По более зрелом размышлении, Харбин оказывается менее “империалистским”, нежели это рисовалось в историографии. Хотя колонизаторское устремление между 1898 и 1904 годами действительно открыло двери для проникновения русских и русских евреев в Манчжурию, русско-японская война положила конец безоговорочному влиянию и вседозволенности Петербурга. С этого момента все участники конкурирующей борьбы за превосходство в Манчжурии – китайцы, японцы, русские – выступали поочередно как в роли колонизаторов, так и в роли колонизуемых. Все были когда-то эксплуататорами, и все были когда-то жертвами. Международная история Манчжурии может быть написана только в длительных хронологических рамках, которые лишают смысла привычные стереотипы. Вместо того, чтобы поддаваться воздействию националистической риторики с той или иной стороны, историку необходимо покопаться в деталях на архивном уровне, чтобы выяснить реалии местной жизни. Именно это я и попытался сделать в своем коротком очерке начального периода жизни евреев в Харбине.