Пора создать еврейскую этнографию!
С. А. Ан-ский, 1908 г.

Имя популярного еврейского писателя и известного общественного деятеля Семена Акимовича Ан-ского (псевдоним, настоящие имя и фамилия – Шлойме-Зейнвил Аронович Раппопорт, 1863-1920), автора драмы “Диббук”, получило широкую известность в еврейской фольклористике и этнографии лишь в последнее десятилетие его жизни, совпавшее с одним из наиболее плодотворных и наиболее трудных времен для еврейской исторической науки. Этому периоду не суждено было завершиться при жизни исследователя фундаментальными научными трудами, которые обобщили бы результаты работы этнографа, его предшественников и коллег. Тем не менее, вполне закономерен тот факт, что С. А. Ан-скому, исследователю народной культуры, писателю, удалось вписать одну из самых ярких страниц в историю этнографической науки о восточноевропейском еврействе.^[1]
Биография С. А. Ан-ского в значительной мере – типичная биография русского еврейского интеллигента, который воспринимал мир за пределами “еврейской улицы” в категориях русского языка, русской культуры и во многом – русского идейного и политического поля. Социализация в русской культуре и политике (порой вместе с социализацией в западной культуре, а чаще – как средство приобщения к западной цивилизации) становилась парадигмальным опытом, который затем переносился в еврейский национализм и возвращался обратно на “еврейскую улицу”.
Первые 16 лет своей жизни Семен Ан-ский, тогда – Шломо Раппопорт, прожил в местечке Чашники Витебской губернии. Родившись в ортодоксальной еврейской семье, он получил традиционное еврейское воспитание и образование и практически не знал русского языка. Только присоединившись к просветительскому и народническому движению, он одновременно изучил русский и жизнь имперской глубинки, простых людей, тяжким трудом зарабатывающих свой хлеб. Первое его литературное произведение – рассказ “История одного семейства”, было написано на идиш и, после долгих мытарств, опубликовано в русском переводе в русско-еврейском журнале “Восход” (1883) за подписью “Псевдоним”.^[2]
После того как “за народническую деятельность” (фактически – за учительство) Ан-ского выслали из деревни, он переехал в Екатеринославскую губернию, работал на соляных копях, продолжал просветительскую деятельность. В это же время он пишет рассказы-зарисовки о рабочих. В начале 1890-х годов С. Ан-ский уехал в Париж, где работал в переплетных мастерских и на фабрике, постоянно общался с французскими рабочими. В Париже Ан-ский знакомится с русско-еврейской эмиграцией, под влиянием которой возвращается к еврейской истории и культуре, пишет рассказы, повесть “В еврейской семье”, очерки под общим названием “Пионеры” (опубликованы в “Восходе” в 1904-1905 гг., после возвращения писателя в Россию), гимн “Ди Швуэ”. Во Франции же происходит и первое знакомство писателя с практикой этнографической работы, сыгравшие впоследствии решающую роль в жизни С. Ан-ского.
На протяжении многих лет Ан-ский изучал фольклор разных народов, методику записи, классификации и обработки фольклорного материала, что затем позволило ему успешно осуществить ряд фольклорно-этнографических экспедиций в “черте оседлости”, собрать, проанализировать и подготовить к публикации уникальные по своему значению материалы. Параллельно будущий еврейский этнограф изучает русскую литературу и читательскую аудиторию. Еще в Париже он пишет небольшие исследования “История русской литературы”, “Что читает организованный немецкий рабочий?”, а по приезде в Россию – очерк “Народ и книга” (1902), готовит “Программу для собирания сведений о том, что читает народ?” (1902) и составляет “Каталог народных книг” (Издание “Посредника”, 1902).^[3]
С. Ан-ский принимал участие в организации и работе Еврейского историко-этнографического общества (ЕИЭО).^[4] Работал он также в Еврейском литературном обществе и Обществе еврейской народной музыки, в это же время много и активно сотрудничал с русско-еврейскими журналами “Еврейский мир”,^[5] “Еврейская старина”, “Восход”, альманахом “Пережитое”, газетами “Гомельская копейка”, “Утро России”, “Южная копейка”, изданием на идиш “Дер Фройнд”, участвовал в подготовке фундаментального научного издания – Еврейской энциклопедии. Свидетельством этого сотрудничества являются публикуемые ниже материалы (Ф. 339).
К пониманию ценности традиционной еврейской культуры С. А. Ан-ский пришел через идеалы русской народнической литературы. “Русский народник, социал-революционер, секретарь П. Лаврова, он стал еврейским националистом, не политическим, но культурным, он стал мечтать о закреплении исторических основ еврейской психики путем сознательного и настойчивого еврейского воспитания”.^[6] На национальную самоидентификацию С. Ан-ского оказали влияние политические процессы конца ХIХ – начала ХХ вв.: процесс Дрейфуса во Франции, страшные еврейские погромы в Кишиневе и Одессе. “Надо воспитать народ к национальной жизни, – писал, полемизируя с еврейскими национал-территориалистами, С. Ан-ский известному еврейскому политическому деятелю Х. Житловскому в 1905 г. – И тогда, как у здорового организма, у народа самого явится тоска по территории, по государственной жизни”.^[7] Народническая школа научила С. Ан-ского, что задача “воспитания народа”, безусловно, предполагает в первую очередь его изучение, глубокое осознание и анализ исторических и культурных корней, традиций и верований.
Таким образом, к еврейскому народу и к идее интеллигентской миссии перед народом Ан-ский пришел в результате социализации в русских народнических кругах, которые, помимо радикальных социалистических идей, питались романтическими идеями поиска истоков нации. Еврейский “культурный национализм” Ан-ского, также как и формы его реализации, вполне логично вырос из этого народнического опыта. Российская народническая среда в целом дала немало литераторов-этнографов, “открывавших” русский народ (как, впрочем, и другие народности империи) и истинную народность/национальность для русской же культурной элиты. Можно утверждать, что в этом, преимущественно, и состояла культурная миссия российской этнографии в XIX веке. То, что именно русская народническая традиция является основным “кодом” к пониманию Ан-ского как еврейского националиста и этнографа, подтверждается его “естественным” выбором в пользу “духовного” (в противоположность “территориальному”) национализма.
Безусловно, экстратерриториальный национализм еврейской интеллигенции далеко не всегда был следствием народничества (достаточно упомянуть Ахад Ха’Aма)^[8] или специфически российским феноменом. Скажем, многие еврейские интеллектуалы-социалисты в Австро-Венгерской империи также придерживались экстратерриториального подхода к национальности, считая преимущественно важным создание национально-культурных предпосылок для последующей федерализации. На этом фоне культурный национализм Ан-ского отличается именно своим “русским народничеством”: именно в России социальный проект интеллигенции – народничество – был тесно связан с этнографическими исследованиями и поиском чистой, незапятнанной народной культуры, которая воспринималась как источник социальной трансформации общества на более справедливых основаниях… В то же время, этнографический проект Ан-ского – это продолжение историографического (и политического – “диаспорного”) проекта С. Дубнова. С учетом отсутствия у российских евреев государственной и полноценной (в понятиях того времени) политической истории, а также идейного и социального облика еврейских интеллектуальных элит, характерный для народнического варианта национализма перенос представлений о национальной “сущности” на народный фольклор, традицию, обычаи воспринимался многими русско-еврейскими интеллигентами как единственно правильный.
С целью “универсализировать” случай Ан-ского и включить его в более широкий контекст еврейского и нееврейского нациестроительства в Восточной и Центральной Европе рубежа веков, обратимся к типологии Мирослава Хроха, исследовавшего возникновение национальных движений в этом регионе. Формально деятельность Ан-ского следовало бы отнести к хроховской “фазе А”, в ходе которой начинается изучение культуры и фольклора недоминантной группы с тем, чтобы привлечь внимание масс к историческому опыту, традициям и обычаям, формирующим национальную идентичность.^[9] Однако в специфических условиях поздней Российской империи, на фоне погромов и процесса Бейлиса, превращавших изучение народных преданий и распространение знаний о еврейской народной культуре в способ борьбы с антисемитизмом, “фаза А” наложилась одновременно на “фазу В” (распространение знаний и национальных категорий среди широких образованных масс) и на “фазу С” (привлечение широких масс в те или иные национальные движения, проявившееся в росте сионизма, ставшего ведущей силой модерного национализма евреев). Таким образом, российские евреи переживали “стандартные ситуации” в усложненных и нестандартных формах, определявшихся спецификой Российской империи и характером социализации русско-еврейских интеллектуалов.
Для таких как Ан-ский, “хождение” в еврейский народ имело еще и глубокий субъективный смысл: это было возвращение к себе, к собственным национальным корням, которые некогда были сознательно отрезаны ради интеграции в “большую” культуру России, воспринимавшуюся как самостоятельная ценность или как мостик в еще более огромный мир европейской культуры. Эту ситуацию можно считать архетипической для более поздних “возвращений” ассимилированных западноевропейских евреев в восточноевропейскую еврейскую среду, сохранявшую, с их точки зрения, культурную (=национальную) идентичность, т.е. фольклор, язык, традиции, одежду – все то, что собирал, описывал и изучал этнограф Ан-ский. Важно, однако, подчеркнуть, что у западноевропейских евреев, также как у Ан-ского, это возвращение происходило с помощью познавательных техник европейской культуры, мотивировалось в ее категориях и являлось частью современного им национального дискурса.

* * *

Уже в первом выпуске альманаха “Пережитое” С. Ан-ский, как бы обосновывая концепцию этнографической работы, представляет программное по своему значению обращение к читателям: “Всепоглощающее время уничтожает не только вещественные памятники старины; оно постепенно стирает и тот живой исторический материал, который заключается в преданиях, обычаях, воспоминаниях, песнях старинного происхождения и т.п. Естественный темп их исчезновения был значительно ускорен теми глубокими изменениями, которые с такой быстротой испытал еврейский быт в России. Многое из того, что еще недавно было явлением повседневной еврейской жизни, оставило лишь едва уловимый след в народной памяти; продукты еврейского коллективного творчества, отражающие взгляды народа на пройденную им полосу жизни, сменяются новыми”.^[10] Пользуясь возможностью через альманах обратиться к широким кругам читателей, С. Ан-ский в статье “Еврейское народное творчество” ставит “неотложную задачу: организовать систематическое и повсеместное собирание произведений всех видов народного творчества, памятников еврейской старины, описание всех сторон старого еврейского быта. Дело это, как совершенно внепартийное, культурное и национальное, должно привлечь к себе и объединить лучшие силы нашего народа. Пора создать еврейскую этнографию!”^[11]
Понимая опасность полной утраты “наследия тысячелетнего творчества”, С. А. Ан-ский уже в 1908 г. делает первые попытки организовать еврейскую фольклорно-этнографическую экспедицию силами ЕИЭО. В сентябре 1909 г. он пишет Х. Житловскому: “Чем больше думаю, тем больше прихожу к убеждению, что еврейство лежит в 4000-летней психологии и 4000-летней культуре. Удастся нам приспособить нашу культуру к жизни – будем жить, не удастся – будем мучиться и выдыхаться, пока не умрем. А пришить нам чужие головы и сердце ни одному хирургу не удастся. У меня теперь план – если удастся, буду счастлив бесконечно. Хлопочу, чтобы Еврейское Этнографическое общество командировало меня собирать по России еврейские народные песни, пословицы, сказки, заговоры и т.д., короче, народное творчество. Если удастся – посвящу охотно этому весь остаток жизни. Это огромная культурная задача. Нужно для этого от 8 до 10 тысяч. Удастся достать – самый счастливый человек буду.”^[12]

“Ввиду интенсивного проникновения в еврейскую массу новых культурных влияний, грозящих уничтожить множество остатков еврейской старины и народного творчества, крайне необходимо приступить по возможности скорее к собиранию:
1. Материалов по фольклору: записыванию со всей научной точностью преданий, легенд, сказок, притч, песен, пословиц, поговорок, присловий, загадок, особенностей местных диалектов и т.п. Записыванию обычаев, поверий, заговоров, примет, лечебных средств и т.п.
2. Исторических материалов, касающихся каждой местности, – пинкосов, документов, старинных бумаг, мемуаров, рассказов очевидцев и проч.
3. Предметов еврейской старины (для будущего еврейского музея): старинные книги, рукописи, документы, предметы еврейского искусства: “Misrachim”, поройхесы, резьба на амвоне, менойры, украшения свитков Завета, предметы культа, старинные женские украшения, старые костюмы, реликвии, предметы, связанные с памятью выдающихся лиц или выдающихся событий и т.п.
4. Производить фотографические снимки типов, сцен, исторических мест, памятников, старинных или замечательных зданий, предметов и др.,”

– писал С. Ан-ский накануне экспедиции, намечая основные задачи работы на много лет. В этих записях имеются и сведения о том, что с самого начала он планировал охватить экспедиционными обследованиями обширную территорию “черты оседлости” в Европейской части Российской Империи.
“Экспедиция, рассчитанная на три года, рассчитывает обследовать непосредственно около 300 наиболее интересных в культурно-историческом отношении пунктов 10-ти губерний черты оседлости. Остальные менее значительные пункты предполагается обследовать при помощи письменных сношений или командирования туда одного лица”. Наряду с научными, задуманные Ан-ским экспедиции преследовали политические и просветительские цели, которые этнограф определил так: “Систематическое собирание произведений народного творчества и всестороннее обследование экономической жизни имеет для еврейского народа помимо общего художественно-научного значения и особенный, специфический, злободневный интерес. Если антисемитские теории основываются на клеветническом определении вредной экономической роли еврейства, то необходимо быть вооруженными теми материалами, ярче всего рисующими облик еврейского народа, его воззрения, верования, надежды и чаяния, которые нам дает непосредственно народное творчество.”^[13]
Первой экспедиции предшествовали многочисленные поездки С. Ан-ского по Украине, выступления с публичными лекциями, публикации, основанные на фольклорном материале. Одна из таких лекций, “Характер и основы и еврейской литературы”, состоялась после длительных согласований и переговоров с властями в Киеве в 1910 г. и была организована Киевским отделением Общества для распространения просвещения между евреями в России (ОПЕ).^[14] Отчет об этой лекции был опубликован в материалах деятельности Киевского отделения ОПЕ.^[15]
Вплотную к реализации идеи проведения экспедиций Ан-ский приступает в 1911 г. Деньги в размере 10 тысяч руб. на проведение исследований он получил от киевского мецената, сына известнейшего еврейского финансиста, филантропа и общественного деятеля Горация Осиповича Гинцбурга – Владимира Гинцбурга. В фонде Ан-ского сохранилась его обширная переписка с В. Гинцбургом^[16] (полностью переписку С. Ан-ского и Вл. Гинцбурга публикуем ниже). В письмах писатель и этнограф сообщает своему корреспонденту о текущих делах и ближайших планах, обсуждает организационные вопросы, связанные с предстоящими экспедициями. Из этой переписки следует, что, помимо достаточно ощутимой финансовой поддержки Гинцбурга, Ан-скому приходилось в поисках дополнительных средств совершать многочисленные поездки в Москву, Баку, Царицын и другие города. В январе 1912 г. он писал Вл. Гинцбургу: “По отъезде из Киева я побывал по поводу экспедиции в Харькове и Москве, но вследствие наступивших тогда рождественских праздников… большинство общественных деятелей было в отъезде… К этому же времени (середине февраля – И.С.) рассчитываю побывать также в Баку и Царицыне…”^[17] В то же время Ан-ский стремится привлечь к работе экспедиции лучшие силы еврейской интеллигенции. Он надеется, что с помощью собранного материала удастся переломить негативное отношение частично ассимилированной городской интеллигенции к народному быту, к предметам еврейского декоративно-прикладного искусства, традиционному фольклору.
Для обсуждения целей и задач экспедиции и, особенно, ее статуса 24-25 марта 1912 г. в Петербурге по инициативе Ан-ского было собрано совещание еврейских ученых и интеллигенции. В результате длительной и достаточно острой полемики было принято решение об организации экспедиции, ее административном статусе (имеет самостоятельную организацию; является автономной при Еврейском историко-этнографическом обществе, причисляется к Московскому обществу распространения правильных сведений о евреях). В организационную комиссию экспедиции вошли С. Ан-ский, С. Дубнов, Л. Сев, М. Кулишер, Г. Слиозберг, Л. Штернберг, А. Браудо. В письме В. Гинцбургу от 13 апреля 1912 г. Ан-ский пишет об этом:

“В совещании приняло участие человек 20, в том числе трое из Москвы (Д-р Вермель, Марек и Энгель) и Д-р С. А. Вайсенберг из Елисаветграда. Были прочитаны доклады по антропологии, этнографии, фольклору и народной музыке, были обсуждены вопросы о рамках исследований, в особенности – включить ли экономические исследования, о приемах работы, о маршруте и т.д. По большинству вопросов состоялся только общий обмен мнений, причем была избрана комиссия из 7 человек для детальной разработки их. Между прочим, был решен вопрос начать работу с Волынской губернии.”^[18]

Предложение начать работы с Волынской губернии на Совещании внес П. Марек:

“Для опыта следовало бы начать с мест более древнего поселения евреев. Наиболее подходящий в этом смысле район: часть Волынской губернии по Западному Бугу и так называемый Брестский округ, входившие в “Ваад четырех стран”. Удобнее всего было бы начать от Старо-Константинова, Заславля, по направлению к Владимиру-Волынскому, Луцку и дойти до Гродненской губернии, южнее Бреста. Все это места наиболее старого еврейского поселения, восходящего к ХV веку.”^[19]

Совещание остановилось также на вопросе об административном статусе экспедиции. Не найдя окончательного взаимно приемлемого решения, собравшиеся передали этот вопрос на усмотрение организационной комиссии в составе С. Ан-ского, С. Дубнова, Л. Сева, М. Кулишера, Г. Слиозберга, С. Гинзбурга, Л. Штернберга и А. Браудо. В письмах к В. Гинцбургу Семен Ан-ский рассуждает о трех возможных вариантах юридического оформления экспедиции: организация нового общества; причисление экспедиции к Еврейскому историко-этнографическому обществу; причисление к Московскому Обществу распространения правильных сведениях о евреях. Сам Ан-ский считает, что первую поездку следует совершить самостоятельно, “безо всякой фирмы”,^[20] только заручившись открытым письмом от Академии Наук или Географического общества. При этом реплика Ан-ского – “Мне лично кажется, что незачем торопиться с передачей экспедиции какому-либо обществу,”^[21] – подразумевает, что “среди членов комитета как Петербургского, так и Московского нет таких знатоков еврейского быта и письменности, которым можно было бы доверить руководство работами и редакцию материалов. В обоих обществах таких людей всего три (Дубнов, Мазе, Марек), и те заняты другими делами.”^[22] В свою очередь, В. Гинцбург в ответном письме высказывается в пользу предложения о передаче экспедиции в ведение ЕИЭО, поскольку организация самостоятельного общества, несмотря на всю заманчивость идеи, потребовала бы больших материальных затрат, времени на выработку устава и его легализацию.^[23]
Немаловажным моментом первого организационного этапа было установление статуса экспедиции и ее полное юридическое название. Идея о присвоении данному предприятию имени Горация Осиповича Гинцбурга, мецената и филантропа, умершего в 1909 г.,^[24] принадлежала, по-видимому, Ан-скому.
Накануне экспедиции, в апреле-мае 1912 г., С. Ан-ский активно работает над составлением “Программы для собирания материалов по еврейской этнографии”. По его замыслу, эта программа должна была представлять капитальный труд из более чем 10.000 вопросов, распределенных в разделы и охватывающих практически все стороны еврейского быта и верований. Накануне экспедиционной поездки он пишет В. Гинцбургу: “Ввиду того, что при самой интенсивной работе я могу не успеть выполнить эту работу к июню к началу поездки, я хотел привлечь к ней целую группу молодых людей, знатоков еврейского быта...”^[25]
Несколько забегая вперед, скажем, как шла работа над Программой. Если в начале работы вопросы, охватывающие, по замыслу ее создателей, все аспекты жизненного цикла еврея, носили чисто теоретический характер и были разработаны на основе научного подхода, диктуемого научными этнографическими требованиями, то со временем подход к вопроснику изменился. Собранные в процессе экспедиционной работы материалы дали новое направление работе, четче обозначили основные разделы и вопросы. В конце 1913 – начале 1914 гг. (т.е. после первых двух сезонов экспедиции) С. Ан-ский вместе с группой молодых исследователей – студентов Курсов Востоковедения в Петербурге – работает над подготовкой к печати первой части этнографической программы, озаглавленной “Der mentsh” (Человек). Кроме Ан-ского, в работе принимали участие Ш. Вайнштейн, А. Юдицкий, Ш. Локшин, И. Лурье, И. Неусыхин, И. Фикангур, И. Киммельман, И. Равребе, А. Рехтман и Ш. Шраер.
Л. И. Вайнштейн, секретарь бюро Этнографической экспедиции при отделе фольклора и этнографии ЕИЭО, в письме к Ан-скому от 7 ноября 1913 г. писал: “Над программой мы работаем много, насколько это возможно. По правде говоря, работа эта идет не быстро и не легко. Я должен Вам признаться, что если бы в день Вашего отъезда из Петербурга я был бы знаком со всем материалом, я бы не взял на себя эту работу.”^[26]
Программа включала следующие основные разделы (с многочисленными подразделами и пунктами): “Дитя”, “От хедера до свадьбы”, “Свадьба”, “Семейная жизнь”, “Смерть” – и, таким образом, охватывала жизненный цикл человека. В Секторе востоковедения ИР НБУВ сохранились черновые материалы по подготовке и составлению программы. Среди них – подробнейший вопросник анкеты “Taneysim” (Посты) и “Кhasidim” (Хасиды), составленный А. Юдицким и не вошедший в первую публикацию. Издание второй части Программы, посвященной праздникам и особым дням годового цикла, было подготовлено к печати, но не состоялось из-за начала Первой мировой войны.
Итак, 1 (14) июля 1912 г. экспедиционная группа в составе руководителя экспедиции С. Ан-ского, фотографа и художника С. Юдовина, музыковеда и композитора Ю. Энгеля без официального статуса и подчинения выехала в пробную поездку на Украину и работала в этом сезоне в Волынской губернии, в частности – в Старо-Константинове. За день до отъезда, в предчувствии интересных открытий, Ан-ский пишет: “Сильно волнуюсь, как перед большой неизвестностью. Как-то пойдет дело? Сумею ли приобрести доверие тех бедных и темных, из среды которых сам вышел, но от которых так далеко ушел за эти годы? Моментами даже жутко делается. Но, вместе с тем, в душе огромное радостное чувство, что начинается осуществление заветнейшей мечты целой жизни.”^[27]
“Сумею ли приобрести доверие”... Ответом на этот, впрочем, риторический вопрос, может быть только цитата из отчета о поездке одного из участников экспедиции, Юлия Энгеля, который, с присущим ему тонким юмором, пишет о взаимоотношениях с населением, проблемах, с которыми сталкивалась экспедиция при записи на фонограф.

“...Нас приняли даже на время за граммофонщиков, т.е. людей, торгующих песнями и сказками. Но Ан-ский с его почтенным видом, соблюдением обрядов и умением говорить со стариками здесь, как всюду впоследствии, сумел поправить дело. О себе я не говорю. Помимо того, что я по-еврейски говорил плохо, я внушал недоверие старикам уже одним своим бритым видом. Но вслед за Ан-ским и мне легче было добыть, что нужно.”^[28]

Накануне отъезда экспедиции из Киева Ан-ский писал Владимиру Гинцбургу 1 июля 1912 г.: “Делаем последние приготовления и завтра, 1-го, выезжаем… Четвертого нашего товарища мы встретим в мест. Ружин Киевской губ., куда мы сейчас и едем, так как нам обещаны там особо ценные материалы. Оттуда мы поедем в Полонное, Славуту, Новоград-Волынский и т.д. по заранее выработанному маршруту.”^[29] В своих воспоминаниях Ю. Энгель так описывает первую экспедицию: “Но только в прошлом году, летом, я впервые получил возможность с головой окунуться в самую гущу глухих еврейских местечек, своеобразная жизнь которых еще во многом столь тесно связана с традициями прошлого и таким образом представляет наиболее благоприятные условия для сохранения памятников старинного народного творчества… Поехало нас трое: еврейский писатель, поэт и этнограф Ан-ский, я и еще один молодой человек (Соломон Юдовин – И.С.). Ан-ский по части собирания сказок, легенд, поговорок, интересных предметов старины, я – по музыкальной части, молодой человек – для фотографических работ. Отправились мы в губернии Киевскую и Волынскую, – с одной стороны так как там много мест, относящихся к старейшим поселениям евреев в России, с другой стороны – по некоторым соображениям чисто практического характера. Я пробыл в пути немногим меньше месяца, Ан-ский же больше трех месяцев...”^[30]
Таким образом, первым пунктом в “пробной поездке” 1912 года стало местечко Ружин, резиденция ружинского цадика, одно из старейших еврейских местечек. Ю. Энгель пишет далее:

“Ружин отстоит от станции железной дороги верстах в 18-20. С момента прибытия на станцию у нас решено было говорить только по-еврейски. Это был путь единственно правильный, хотя для меня и тяжелый, ибо я с языком знаком был больше книжно, чем в живой речи. Постепенно, однако, и я кое-как вошел в колею.
Оказалось, впрочем, что на еврейскую речь не всегда можно получить еврейский ответ. Мы сразу натолкнулись на это у балаголы, т.е. извозчика, которого сняли, чтобы свезти нас в Ружин. Звали его Генохом. Ан-ский спрашивает у него (...), а Генох отвечает по-малорусски: “Э... какой город, такой заезд”. Он мог бы прибавить: “какой город, такой и извозчик,” – потому что повозка его была ужасна.
И так шло дальше: мы по-еврейски, он по-русски, – очевидно думая, что мы шутки шутим. Генох принял нас сначала за актеров, потом Ан-ского за хазана, а меня за регента. Эта мысль привела его в восторг. Оказалось, что синагогальное пение его страсть, да и у самого у него есть голос. Он тут же решил, что сегодня больше не поедет на вокзал (хотя было утро), чтобы послушать хазана. Вообще он оказался очень увлекающимся человеком и артистом в душе, часто прибегал он потом к нам в качестве своего человека, был в восторге от фонографа, причем не раз забывал, что его ждут лошади, надо купить новое дышло и т. п.
Из первой же беседы с ним еще в повозке выяснилось, что в Ружине 3 раввина, 2 хасидских, 2 миснашдских (так в тексте; видимо, ошибка машинистки, правильно – миснагдских – И.С.), что масса ружинских евреев живет в нищете, что сохранились еще предания о знаменитом ружинском цадике реб-Исроэль, но что народ теперь становится уже не тот...
В Ружине нам пришлось туго. Грязь все время на улицах была невылазная, какой я в жизни не видывал. Заезд тоже неприветливый, без каких бы то ни было удобств. Но это все пустяки. Главное же – самое отношение к нам было сначала не совсем доверчивое, в чем отчасти мы и сами были виноваты по неопытности. Всякое начало трудно.”^[31]

Из Ружина экспедиция отправилась в Паволочь, несколько отклонившись от заранее намеченного маршрута.

“Следующей нашей остановкой было местечко Паволочь, верстах 25 от Ружина, – продолжает Ю. Энгель. – Это местечко больше Ружина, но такое же бедное и сильней охвачено эмиграцией. Здесь мы чувствовали себя лучше. У нас имелся теперь уже опыт, да и почва в Паволочи было подготовлена для нас некоторыми лицами заранее, между прочим, и у хозяев заезда, которые оказались очень предупредительными.
Но и здесь работать было очень трудно. Женщины, например, ни молодые, ни старые, ни за что не хотели петь. Тоже самое было и в Ружине. Обещали, но не приходили, а когда я предлагал идти к ним с фонографом, увиливали даже заводские работницы. “Почему?” – спрашивал я. “Me scheimt nich – стыдятся”. Много мешала делу толпа, вечно осаждавшая нас, особенно на улице. Мне, например, рекомендовали местного тойхета (шойхета; видимо, в машинописи ошибка машинистки – И.С.), как человека, который знает хорошие старые мелодии и даже сам умеет списывать их на бумагу. Но когда я пошел к нему с фонографом в руках, тотчас же облепила меня и пошла со мной такая толпа взрослых и детей, что пришлось вернуться. Я попросил нашего фотографа для отвода глаз выйти на улицу с большим фотографическим аппаратом. Толпа тотчас отвалила к нему, а я покуда задворками тайком пошел к тойхету, у которого, впрочем, нашел меньше, чем ожидал.
Большое впечатление произвело на меня посещение старого и нового кладбища в Паволочи. На старое кладбище нас провожал шамес (синагогальный служка). Когда мы вошли в ограду этой заброшенной, невзрачной обители мертвых, шамес остановился и громко произнес на древнееврейском языке с легким напевом “вы все, здесь почивающие, простите нас, что мы нарушаем. Но мы пришли сюда не для зла вам, а для чести Израиля”. То же повторил он, когда мы уходили с кладбища.”^[32]

Из Паволочи участники экспедиции переехали в Сквиру, небольшой уездный городок Киевской губернии.

“В конце концов, в Паволочи моя добыча оказалась не особенно интересной. Зато большой улов достался на мою долю в Сквире, куда мы отправились из Паволочи.
Сквира – уездный город Киевской губернии, только в нынешнем году получивший подъездной железнодорожный путь. Раньше же ближайшая станция железной дороги отстояла от этого глухого угла на 30 верст. Для нас Сквира представляла собой особый интерес, как резиденция известного во всей той округе сквирского цадика...
…В Сквире имеются уже достаточно комфортабельные гостиницы вполне европейского типа, но мы нарочно выбрали обитель поскромнее, чтобы не смущать наших посетителей – обычно самый простой люд. Большую помощь оказали нам в Сквире молодые люди – экстерны, учителя. Такие местные интеллигентные силы находятся всюду.
Запись песен организована была в Сквире не только у меня в №, но и в одном училище в послеклассные часы. Это облегчило сношение с женщинами, раньше, может быть, стеснявшимися ходить в гостиницу.”^[33]

В июле-августе перемещения участников экспедиции попадают в поле зрения Департамента полиции (особое внимание уделяется при этом С. Ан-скому, достаточно давно представлявшему для полиции “неблагонадежный элемент”). По донесениям и сводкам наружного наблюдения за “членом партии социалистов-революционеров Раппопортом, носящим кличку Ан-ский”, можно восстановить даты и населенные пункты, посещенные экспедицией в течение сезона. 18 августа он прибыл из Сквиры в Полонное и 20 августа выбыл в Бердичев. Далее указывается: “Агентурным путем выяснено, что Раппопорт имеет в Старо-Константинове и в м. Полонном Волынской губернии художественное ателье (в одном из них в м. Полонном Юдовин работает подмастерьем)”.^[34] О работе в Полонном упоминает и Ю. Энгель: “Из Сквиры отправились мы в Полонное, но там я пробыл только два дня, и по моем отъезде музыкальную часть работы взял на себя там Ан-ский.”^[35]
Исходя из планов маршрута, намеченных Ан-ским в письме Гинцбургу накануне выезда (30 июня (13 июля) 1912 г.), можно с большой вероятностью предположить, что до конца лета экспедиция посетила также Славуту, Новоград-Волынский,^[36] Бердичев.
Юлий Энгель принимал участие в работе экспедиции 1912 г. только в июле – августе, по семейным обстоятельствам он вынужден был вернуться в Петербург. После его отъезда “дело записывания на фонограф мотивов и песен” перешло в руки С. Ан-ского.^[37]
В сентябре, в сезон религиозных “осенних праздников” (от начала Рош-га-Шона до поста на Йом-Кипур), участники экспедиции вынуждены были прервать работы на две недели. “Праздничное время, от Нового года до начала Йом-Кипура, оказалось самым неудобным для наших работ, – писал С. Ан-ский в письме В. Гинцбургу. – Помимо того, что в праздничные дни нет возможности ни записывать чего-нибудь, ни делать снимки, во все это время население, с которым преимущественно приходится иметь дело, в виду усиленного религиозного настроения, совершенно не расположено заниматься не только пением песен, сообщением сказок, но даже рассказыванием вполне благочестивых легенд.”^[38]
На некоторое время Ан-ский возвращается в Петербург для того, чтобы привести в порядок многочисленные полевые записи, передать Энгелю фоновалики для расшифровки, сформировать новый состав группы. В это время ему удается встретиться с Хаимом-Нахманом Бяликом, выдающимся еврейским поэтом, и заинтересовать его собранными материалами. Бялик пообещал принять участие в работе в сентябре – октябре.
15 сентября 1912 г. С. Ан-ский возвращается на Волынь, в Ровно, в сопровождении С. Юдовина. Оттуда начинается заключительный этап работы в сезоне. По планам Ан-ского, он должен был продлиться до 10-15 октября. В уже процитированном письме намечен и дальнейший маршрут: Острог – Заславль – Мирополь – Острополь – Старо-Константинов – Кременец. В Ровно участники планировали пробыть последние дни праздника Суккот, завершающиеся Симхас-Тойре – интереснейшего, с точки зрения записывания хасидских праздничных напевов и колоритных фотосъемок, времени.
По всей видимости, в этот же промежуток группа побывала и в Шепетовке (в письме Ш. Вальбе читаем: “…Передайте Юдовину, чтобы прислал снимки, а то покою не дают…”^[39]).
Последние 8 дней сезона Ан-ский провел в Луцке. Оттуда он писал И. Цинбергу: “Эта пробная экспедиция дала гораздо больше, чем я ожидал от нее: несколько сот легенд, сказаний, исторических преданий, сказок, более 500 народных песен, несколько сот интересных стишков, около 200 предметов, купленных для музея, книги, рукописи и т.д. И это – десятая доля того, что можно было бы собрать при большем опыте, организованности и умелости. Я уверен, что большая экспедиция может собрать колоссальный во всех отношениях материал”.^[40]
О маршруте экспедиции и собранном звуковом материале можно судить по статистическим данным фоноархива экспедиции, хранящегося в настоящее время в Институте рукописи Национальной библиотеки Украины имени В. И. Вернадского: Луцк – 2 фоновалика, Ружин и окресности – 10, Сквира – 12, Полонное – 5, Острог – 3 (часть записей была сделана в 1913 г.), Ровно – 5, Бердичев – 41 (экспедиция работала в сезонах 1913-1914 гг.). На каждом фоноцилиндре, как правило, записаны 3-5 мелодий. Датировка записей, исполнители, место записи и имя того, кто ее выполнил, содержатся в Инвентарных книгах, обработаны и опубликованы Л. Шолоховой.^[41]
Несколько позже, в 1917 г., вспоминая сезон 1912 года, Юлий Энгель писал:

“Теперь перед обществом (Еврейской народной музыки – И.С.) стоит между прочим огромная задача по разработке богатейшего музыкального материала, собранного во время этнографической экспедиции имени барона Гинцбурга. Экспедиция эта, созданная по инициативе С. А. Ан-ского-Рапопорта, поставила себе целью этнографически обследовать всю, недоброй памяти, черту оседлости. Собирались еврейские сказки, предания, притчи, поговорки, заговоры, песни, мелодии, игры, а также предметы еврейской старины, искусства, фотографии с обрядов, типов, сцен, синагог, оремкойдешов (имеется в виду Арон-а-Кодеш – И.С.) и т.п. Начала работать эта экспедиция летом 1912 года и работала до самой войны, когда, конечно, все оборвалось. Однако и собранного только за два года материала оказалось так много, что он послужит богатейшим фундаментом для проектируемого еврейского музея.
В области музыки экспедиция также собрала массу сокровищ народного творчества. Она воскресила немало имен, славных на поприще еврейского искусства, но забытых, – по крайней мере, интеллигенцией. Таковы авторы чудесных песен Рабби Лейви Ицхок из Бердичева, гениальный кантор и композитор Нисе Бельзер, скрипач Педоцур и др.
Я принимал участие в этой экспедиции именно в самом начале ее. Здесь мы между прочим впервые применили для записывания еврейских песен фонограф. И это дало прекрасные результаты. После меня работал в экспедиции З. А. Кисельгоф, один из самых видных деятелей по части собирания еврейских народных песен.”^[42]

К ноябрю 1912 г. С. Ан-ский вернулся в Петербург, куда привез экспедиционные дневники, полевые записки, записи на фоноцилиндры, фотографии и зарисовки. Привез он также и часть собранных материалов. Большая же часть коллекции осталась в Киеве в комнате, выделенной по распоряжению Владимира Гинцбурга для ее хранения.
С. Ан-ский сделал доклад в Московском Обществе для распространения правильных сведений о евреях в декабре о работе экспедиции, своих впечатлениях и собранном материале (о его согласии на это выступление см. письмо Комитета Общества от 30 ноября 1912 г.: “…Комитет… Общества для распространения правильных сведений о евреях с живейшей радостью узнал о Вашей готовности прочесть в Общем Собрании доклад о впечатлениях Ваших во время летней поездке по черте…”).^[43] Доклад этот имел целью не только представить собранные материалы, но и заинтересовать делом экспедиций потенциальных меценатов. “Все это время, после моего возвращения из Киева, у меня ушло в хлопотах по поводу подписки на экспедиции. Почти все присутствовавшие на моем докладе выразили готовность подписаться.”^[44]
Вдохновленный успехом первой пробной экспедиции, Ан-ский в марте 1913 г. разрабатывает план предстоящего сезона и, вместе со сметой расходов, представляет его на рассмотрение меценатов-евреев, способных оказать финансовую поддержку. В этом плане он указывает о намерении посетить более чем 250 местечек (за 3 года), планируя на сезон 1913 г. – 80, указывает примерный состав экспедиции. В работу по подписке для экспедиции этого года были вовлечены такие известные еврейские общественные деятели, как Г. Слиозберг и М. Шефтель. Детали подготовительного этапа отражены в переписке Семена Ан-ского и Владимира Гинцбурга.
Осуществление миссии по обеспечению финансовой поддержки работ обязывало писателя к частым поездкам, было связано с многочисленными встречами, переговорами и, в результате, – частыми разочарованиями. Так, в письме от 24 мая 1913 г. он пишет: “В Москву на прошлой неделе пришлось ехать еще раз (тринадцатый раз со времени начала переговоров об экспедиции!!).”^[45] Однако по поводу предложения М. Шефтеля провести этнографическую поездку 1913 года в том же объеме, что и предыдущую, и ограничиться сокращенным финансированием Ан-ский в уже упоминавшемся письме замечает: “Для такого совета не стоило мне шесть месяцев обивать пороги.., я лучше откажусь совершенно в нынешнем году от экспедиции, чем вести ее в урезанном виде и скомпрометировать все дело.”^[46]
Следует заметить, что такое предложение было вызвано не столько меньшим, чем ожидалось, поступлением подписных денег, сколько нерадивостью добровольных помощников. Например, Генрих Слиозберг, обязавшийся собрать деньги в Москве, так затянул это дело, что только вмешательство Ан-ского и Гинцбурга смогло спасти ситуацию. “Осталось только кому-нибудь взять на себя труд объездить этих лиц (тех, кто во время лекции в Обществе распространения правильных сведений выказали желание участвовать в подписке – И.С.) с подписным листом. Это всецело взял на себя Г. Б. Слиозберг. Но он настолько занят обилием других дел, что никак не мог собраться и сделать это. Так оттянул он дело до праздников и теперь поневоле пришлось отложить его до 7-8 января, когда все снова съедутся. Теперь мне категорически обещали заняться подпиской И. Шефтель и общественный раввин М. Г. Айзенштадт. Признаться, на них я больше надеюсь, чем на Г. Б-ча (Слиозберга – И.С.).”^[47]
Проволочки с подписным листом, хлопоты, связанные с организационными делами, отнюдь не придают оптимизма. В конце января 1913 г. Ан-ский писал Владимиру Гинцбургу:

“Глубоко благодарен Вам за Ваше теплое письмо от 5 (18) января, которое несказанно обрадовало и ободрило меня среди здешних мытарств с подпиской, которые до сих пор еще не закончены. Созвал я комиссию, избранную Совещанием, ознакомил ее с положением дела и просил взять на себя организацию подписки, но Генрих Борисович (Слиозберг – И.С.) отклонился от участия, обещав, что он сам сделает все, что нужно, и снова поручился за 8 тысяч р. от Петербурга. Свое бездействие за все это время он объяснил случайными обстоятельствами, отсутствием некоторых лиц, которые должны были бы открыть Лист, праздниками и т.д. Мне ничего не оставалось, как… согласиться и ждать. Должно же это когда-нибудь кончиться. Тем более, что весь вопрос здесь исключительно в том, чтобы Ген. Бор. или Мих. Ис. Шефтель нашли несколько свободных часов для поездки с листом.
Помимо того, что это нудное откладывание дела со дня на день само по себе очень тяжело, оно чуть не отразилось роковым образом и на организации дела в Москве.”