В этой краткой реплике мне хотелось бы поделиться некоторыми мыслями, возникшими у меня после прочтения интересной статьи Н. В. Юхнёвой “Русские евреи как новый субэтнос”. В ней затронут целый ряд важных вопросов, каждый из которых может служить предметом отдельной дискуссии. Это и проблемы типологизации этнических общностей, и вопрос о том, кто такие евреи, и спор о том, можно ли считать еврейство (евреев? иудаизм?) особым типом цивилизации, и, наконец, собственно тезис о евреях России XX столетия как о принципиально новой этнической группе. Естественно, в рамках небольшой статьи я не имею возможности широко осветить все эти проблемы. Попытаюсь, все же, вкратце коснуться узловых моментов статьи.
Прежде всего, уже в заголовке статьи обращает на себя внимание характерная этническая типологизация. По-видимому, Н. В. Юхнёва придерживается типологизации этнических общностей, предложенной в свое время советским исследователем Ю. В. Бромлеем.^[1] Эта типологизация вызывала определенные нарекания еще при жизни ученого (зарубежные исследователи иногда даже характеризовали его систему как своего рода “социальный расизм”). В отечественной же науке критика теории Ю. В. Бромлея особенно усилилась после смерти последнего, временами переходя в ритуальные заклинания о недопустимости подобной классификации.^[2] Оговорюсь сразу, я не являюсь сторонницей теории этноса, предложенной Ю. В. Бромлеем. В то же время я полагаю, что она, как всякая попытка классификации этнических сообществ, вполне имеет право на существование, обладая, как всякая такая попытка, своими достоинствами и недостатками (конечно же, не будучи проявлением “социального” или какого-либо еще расизма). Поэтому предложенный Н. В. Юхнёвой для “русских” евреев термин “субэтнос” вовсе не кажется мне неприемлемым, хотя я и предпочитаю более принятый в зарубежной литературе термин “этнолингвистическая группа”, как термин для обозначения группы таксономически более низкого порядка, чем этническая группа/этнос. В этом термине, на мой взгляд, точнее отражена связь этнического сообщества, входящего в состав более крупной этнической группы, с языком/диалектом, на котором говорят все или большинство членов данного сообщества, и в то же время подчеркивается неразрывная связь этого сообщества с более высокой таксономической единицей – этносом/этнической группой. При этом замечу, что в литературе мне встречались и другие обозначения этнических сообществ, обозначаемых как “субэтнос” или “этнолингвистическая группа”. Так, выдающийся американский ученый Д. Бен-Амос, выделяя в рамках еврейской этнической общности евреев Ирака, Йемена, Курдистана и др., говорит даже о “еврейских этнических группах” (“Jewish ethnic groups”).^[3] Исследователь специально не оговаривает данный вопрос, но, вероятно, имеет в виду особую историко-культурную специфику различных групп внутри еврейского этноса, столь сильно выделяющую их из общего ряда, что они уже представляют собой самостоятельные этнические единицы. Такой подход разделяется рядом ученых, подчеркивающих, как, например, израильский этнолог Р. Патай, что евреи не представляют собой единства ни в географическом, ни в языковом, ни в расовом отношении.^[4] Замечу, что согласно классификации Ю. В. Бромлея, в которой язык и территория входят в число важнейших признаков этноса, о евреях как о таковом говорить не приходится. Правда, тот же Р. Патай оговаривается, что до недавнего времени евреев объединяла (по преимуществу) религиозная традиция, в целом единая от Испании до Индии, а также национальное самосознание.^[5] О роли традиции в XX веке, а также о разных аспектах национального самосознания, или этнической самоидентификации и некоторых других факторах, связывающих еврейство всего мира, я скажу ниже, пока же замечу, что термин “этническая группа” применительно к различным подгруппам еврейского этноса не кажется мне особенно удачным, так как затемняет то, что связывает эти различные “этнические группы” в единое целое. Гораздо более точным мне представляется употребляемый израильскими учеными и упомянутый также Н. В. Юхнёвой ивритский термин эда (мн. ч. эдот), который иногда переводят несколько расплывчатым для данного случая понятием “община”. Эда представляется мне более удачным эквивалентом “этнолингвистической” группы как единицы внутри еврейского этноса, обладающей языковым, культурным и бытовым своеобразием. К сожалению, термин эда, вполне укоренившийся в израильской этнологии, вряд ли может претендовать на широкую популярность в классификации других этнических общностей. Поэтому повторюсь: говоря об этнических группах таксономически более низкого порядка, чем этнос, исследователи вправе оперировать, как это делает Н. В. Юхнёва, как термином “субэтнос”, так и каким-либо другим, дающим представление об этом таксономическом различии.
Что же касается попытки трактовать еврейство как цивилизацию, восходящую к трудам Н. Я . Данилевского и А. Тойнби, а затем своеобразно обоснованной М. Капланом,^[6] то она получила блестящее продолжение в упомянутой Н. В. Юхнёвой статье М. А. Членова.^[7] Тем не менее, сразу хочу оговориться: как бы ни были ярки, остроумны и подчас парадоксальны такие построения, они не могут касаться типологизации этнических общностей, в том числе евреев – народа или этноса, по утверждению Н. В. Юхнёвой. Тем более странно, что исследовательница полагает цивилизацию как общность более высокого порядка, объединяющую близкие этносы. Если следовать классификации Ю. В. Бромлея, то в этом случае следует говорить о метаэтносах. Н. В. Юхнёва, видимо, ощущает некоторую уязвимость своей позиции, так как специально оговаривается, что цивилизации имеют характер не столько этнический, сколько культурный. Действительно, в основу классификации цивилизаций кладут иные принципы, чем в классификации этнических групп, а сами цивилизации, как совершенно верно заметила Н. В. Юхнёва, могут включать несколько совершенно разных этносов. Со своей стороны замечу, что цивилизационный “разлом” может проходить и внутри какой-либо этнической группы, что рано или поздно ведет к обособлению разных ее частей. В то же время, классифицировать этнические группы или подгруппы в цивилизационном плане, на мой взгляд, вряд ли правомерно. Согласно результатам конкретных работ, проводимых среди евреев России разными исследователями с применением различных исследовательских методик (см. упомянутые Н. В. Юхнёвой, а также недавние и потому более актуальные работы Ц. Гительмана, В. Червякова, В. Шапиро, Б. Е. Винера,^[8] статьи автора этих строк, посвященные представителям этнически смешанных браков^[9]), никто из опрошенных не характеризует себя через принадлежность к какой-то “цивилизации”. Напротив, практически все респонденты, включая даже тех, кто полностью отрицает свое еврейство, характеризуют евреев как “народ”, “нацию”, “людей этой национальности” и т.п. Таким образом, в основе их самоидентификации, равно как и социальной идентификации другими этническими группами, лежат явно этнические характеристики. Видимо, именно поэтому Н. В. Юхнёва, коснувшись вопроса о еврейской “цивилизации” и назвав ряд наиболее интересных работ в этом направлении, больше в своей статье к этой теме не возвращается, предпочитая говорить о евреях, в том числе русских, как об этнической единице. Позволю себе сделать то же самое, тем более, что несмотря на весь интерес, который представляют цитируемые Н. В. Юхнёвой рассуждения М. А. Членова о евреях как “цивилизации”, мне ближе другая позиция этого же замечательного исследователя, заявленная в более ранней работе: “Евреи – народ…”,^[10] т.е. этническая единица, сопоставимая с другими подобными единицами, которую, несмотря на все ее своеобразие, можно характеризовать, употребляя термины, присущие скорее этнологической, чем цивилизационной области знания.
Впрочем, вопросы классификации этнических общностей, равно как цивилизаций, можно, по-видимому, обсуждать бесконечно. Не сомневаюсь, что эти проблемы еще вызовут оживленные дискуссии в научных и околонаучных кругах. Однако мне хотелось бы перейти к главному предмету статьи Н. В. Юхнёвой: представляют ли русские евреи самостоятельную этническую единицу, как бы мы ее ни называли – субэтническая или этнолингвистическая группа, эда или что-то другое? Исследовательница отвечает положительно, характеризуя русских евреев как сформировавшуюся в середине XX века особую субэтническую группу с русским разговорным языком и одновременно принадлежащую к двум культурам – еврейской и русской. На чем строится аргументация автора ?
В самом начале своей статьи Н. В. Юхнёва подчеркивает, что до 1917 г. термин “русские евреи” употреблялся в значении их принадлежности к Российскому государству и что в настоящее время в том же смысле употребляется термин российские евреи. Казалось бы, спорить тут не о чем: современные российские (до 1917 г. – русские) евреи – это евреи, проживающие на территории России. Являются ли они особой этнической единицей? А вот это, на мой взгляд, нужно доказать. Тем более что далее автор уточняет, что российские евреи соответствуют ашкеназам “в современном словоупотреблении”, а русские – это “только те, чьим родным языком является русский”. Здесь имеются некоторые неточности, которые и внесли путаницу в авторское определение “русских евреев”. До сих пор подавляющее большинство исследователей называли ашкеназами всех европейских евреев, чьим родным языком является (или являлся в прошлом) идиш, а также их потомков, выделяя, соответственно, западноевропейских ашкеназов, т.е. евреев, проживавших и проживающих в Западной Европе и уже давно перешедших с идиш на местные языки, а также ашкеназов восточноевропейских (в том числе русских/российских евреев), сохранявших идиш в качестве родного языка гораздо дольше, но тоже в конце концов в силу разных причин утративших его. Возможно, из-за этой неточности в обозначении различных еврейских групп произошла и некоторая путаница с определением отечественных евреев и их классификацией как этнической единицы. Так, в начале своей статьи автор утверждает, что евреи – этнос. Тогда ашкеназов, а также сефардов и некоторые другие еврейские подгруппы, согласно еe классификации, следует считать субэтносами, а для российских и русских евреев определения, по-видимому, не находится. Точно также непонятно, как классифицировать в этом случае, скажем, английских или французских евреев, среди которых тоже преобладают ашкеназы, или большинство еврейского населения США – тоже потомков ашкеназов, как западных, так и восточных. Но дальше Н. В. Юхнёва допускает, что если “не еврейство в целом, а ашкеназы – народ-этнос, то русские евреи… и литваки – субэтносы в составе ашкеназов”. Рискуя повториться, снова задам свой вопрос: кто же такие тогда сефарды, могребины и другие подгруппы евреев, да и кто такие, собственно, сами евреи? Можно ли говорить о евреях как об этносе, как утверждается в начале статьи, или же этнос – это ашкеназы? Налицо либо очевидное противоречие, либо попытка совместить разные системы классификации этнических и цивилизационных групп и создать собственную систему этнической классификации. Я понимаю, что это не было основной целью автора рассматриваемой статьи, но все же хотелось бы большей четкости дефиниций, ибо в противном случае основной тезис автора может повиснуть в воздухе.
Нечеткость дефиниций сказалась и в определении того, кого следует считать евреем. Исследовательница утверждает, что в “России многие прямо или косвенно отвечают [на этот вопрос] примерно так: евреев, знающих еврейский язык, а тем более говорящих на нем – ничтожно мало. Столь же мало считающих себя верующими иудеями, еще меньше – соблюдающих традиции. Вот эти-то несколько процентов от всех, числящихся евреями, и есть настоящие евреи. Остальные – те же русские, хотя и еврейского происхождения. И все же большинство обрусевших евреев остаются евреями. И по собственному самосознанию, и по представлению окружающих” (с. 476). Из этого отрывка не вполне понятно, где автор излагает чужую (кстати, чью?) позицию, а где – свою собственную. Фраза о “настоящих” евреях, на мой взгляд, вряд ли может принадлежать самой Н. В. Юхнёвой, равно как и другим серьезным исследователям, поскольку предполагает существование еще каких-то “ненастоящих евреев”. Такого рода определение, может быть, встречается в публицистике не очень высокого полета или в выступлениях радио- и телеведущих, но никак не в научной литературе. В противоположность этому тезис об этнической самоидентификации и социальной идентификации (т.е. идентификации этнической группы другими группами) как основного признака этничности возражений не вызывает. Точно так же вполне справедливы рассуждения о различиях между ассимиляцией и аккультурацией, высказанные еще несколько лет назад Ц. Гительманом.^[11] Очень интересно и утверждение Н. В. Юхнёвой о том, что аккультурация может иметь своим последствием образование нового субэтноса. Именно это, по мнению исследовательницы, произошло в России с частью аккультурированных евреев.
Далее автор вкратце перечисляет основные вехи истории восточноевропейских ашкеназов, а затем и российских евреев. При этом исследовательнице не всегда удается избежать уже упоминавшегося мною выше противоречия в дефинициях. Лишь один пример: “Сто с лишним лет российской власти, просветительское движение, русское культурное влияние, а также просто ход истории привели к некоторым изменениям социокультурных характеристик ашкеназов” (с. 479). Совершенно очевидно, что речь идет об ашкеназах, проживавших на территории Российской империи (ибо, кроме них, там проживали еще крымчаки, горские, грузинские, среднеазиатские евреи, которые к ашкеназам отношения не имели). А что же западноевропейские ашкеназы, или ашкеназы, проживавшие на территории современных Румынии, Венгрии, небольшие ашкеназские группы на территории бывшей Югославии? Или автор не считает их ашкеназами? Я не могу позволить себе усомниться в познаниях Н. В. Юхнёвой в этой области, просто, повторяю, перед нами результаты терминологической путаницы.
Полностью соглашаясь с исследовательницей в том, что до 1917 г. процессы ассимиляции и аккультурации российских евреев четко различались между собой и имели разные последствия, я бы хотела уточнить некоторые детали. Так, ассимиляция не всегда была результатом принятия евреями крещения, которое, к тому же, среди низших слоев общества вовсе не носило массового характера. Крещение, действительно, было более распространено среди интеллигенции и торгового слоя, но далеко не всегда оно означало подлинное принятие христианства (в форме православия) и тем более православной культуры. В ряде случаев крещение, как пишет и Н. В. Юхнёва, означало просто способ избавиться от ряда антиеврейских ограничений, налагаемых на евреев властями. Среди еврейской молодежи в конце XIX – начале XX вв., по свидетельству современников и более поздних исследователей, получало распространение не православие, а различные светские идейные течения – сионистские, социалистические и др. Основная же масса еврейского населения Российской империи продолжала придерживаться прежней традиции, почти исключительно религиозной, так что даже прошедшие рекрутскую повинность евреи, начавшие ее кантонистами в совсем юном возрасте, далеко не всегда становились крещеными (о чем напоминает автор на с. 480). Кроме того, и это главное – принявшие крещение евреи уже больше не рассматривались своими соплеменниками как евреи (равно как официально и властями), а коль скоро они переставали быть таковыми, то о них лишь с большой долей условности можно говорить как об ассимилированных евреях.
Значительную часть из перечисленных мною выше групп еврейского населения России, по определению Н. В. Юхнёвой, можно отнести к аккультурированным евреям, хотя, заметим, аккультурация проявлялась среди них в разной мере и очень различно. Некоторые группы были аккультурированы весьма слабо и поверхностно (особенно те из них, кто продолжал сохранять свою религиозную принадлежность), другие, напротив, – довольно сильно. И. Г. Оршанский, которого упоминает Н. В. Юхнёва, говоря о русских евреях, имеет в виду, как мне кажется, лишь определенную часть проживавших в России евреев (как уже говорилось, их тогда называли “русскими евреями”) – аккультурированных или даже ассимилированных. В этом же смысле говорит о них также упомянутый в статье Б. Натанс, ссылающийся, кстати, на доклад Министра внутренних дел за 1856 г., где речь идет о русских евреях как о подданных Российского государства.
Говоря о развитии русскоязычной еврейской литературы, Н. В. Юхнёва вполне справедливо отмечает роль Одессы, а затем и Петербурга как ее центров. Считаю, однако, нелишним заметить, что кроме этих центров, где проживали и создавали новые формы культуры представители аккультурированных и ассимилированных евреев Российской империи, существовала еще и Вильна – “литовский Иерусалим” – центр еврейской учености и культуры. Наконец, огромное большинство российского еврейства и во второй половине XIX – начале XX в. проживало в местечках (штетл), где сохранялась и развивалась традиционная еврейская культура – как “высокая”, так и народная.^[12] И об этих евреях, безусловно, невозможно говорить как о русских евреях в том смысле, в каком это предлагает делать автор обсуждаемой статьи. Таким образом, русскими евреями именно в предложенном исследовательницей толковании – да и то с оговорками – можно назвать лишь небольшую прослойку русско-еврейской интеллигенции и лиц свободных профессий, жителей Петербурга, отчасти Одессы и некоторых других крупных российских городских центров. Н. В. Юхнёва права, говоря о том, что в пореформенные годы вне черты оседлости процесс аккультурации пошел очень быстрыми темпами, но, повторяю, он касался довольно узкого круга лиц. Все это ставит под сомнение вывод исследовательницы о том, что на рубеже XIX и XX вв. “можно говорить не только о предпосылках, но о начале формирования русскоязычного еврейского субэтноса” (с. 483). Впечатляющие данные о русском языке как о родном, приведенные автором обсуждаемой статьи, относятся лишь к Петербургу и, возможно, еще к нескольким крупным городам Российской империи, вернее, как пишет сама Н. В. Юхнёва, – к представителям русско-еврейской интеллигенции. Именно в этом смысле говорит о русских евреях упомянутый исследовательницей Г. Б. Слиозберг, имея в виду прежде всего столичную русско-еврейскую интеллигенцию. Но какое это имеет отношение к преобладающему большинству российских евреев? Да, русских евреев, о которых, в частности, писал Г. Б. Слиозберг, характеризовали некоторые формальные признаки субэтнической группы (не сводимые к признакам ашкеназов). Это – общность языков (разговорного и светского), религия (впрочем, напомним, что значительная часть русско-еврейской интеллигенции отошла от религии или приняла христианство в разных его конфессиях), бытовая культура, возможно, начатки нового этнического самосознания, о чем мы еще поговорим ниже. Но, на мой взгляд, придерживаясь этой классификации, с гораздо большим правом можно говорить о восточноевропейских ашкеназах (включая тех из них, кто проживал на территории Российской империи) как об особой этнолингвистической (субэтнической) группе в составе ашкеназов. В данном случае объединительных признаков еще больше и они распространяются не на узкую прослойку преимущественно столичной интеллигенции, а на значительную часть российского еврейства. Это – общность территории (черта оседлости), языка (идиш и иврита как разговорного и литургического), религии, традиционной культуры и быта, наконец, что очень важно – этнического самосознания, тогда еще в целом не подвергшегося разрушительным процессам ассимиляции. Чем не новый субэтнос или даже особый этнос в категориях, предложенных Ю. В. Бромлеем (и частично признаваемых многими этнологами)? Но как тогда понимать высказанное автором статьи мнение о том, что в первые три послереволюционных десятилетия шло становление этнического самосознания ашкеназов (всех?), в основе которого лежало представление о себе как о самостоятельном народе (с.10)? Боюсь, что такого общеашкеназского самосознания не существовало, хотя, безусловно, восточноевропейские и западноевропейские ашкеназы исторически ощущали свою взаимосвязь и отличие от сефардов и других этнолингвистических групп евреев.
Далее Н. В. Юхнёва останавливается на основных этапах изменения этнической самоидентификации евреев бывшего Советского Союза, вполне обоснованно указывая на снижение в ней веса “еврейской составляющей”, чему способствовал целый ряд факторов. Единственное, что вызывает удивление – утверждение Н. В. Юхнёвой о том, что в рамках проводившейся в 1930-е годы в СССР политики коренизации евреи признавались “народом”. К сожалению, автор не ссылается на труды или справочные издания, где бы об этом говорилось. В то же время хорошо известно, что согласно ленинско-сталинской концепции, возобладавшей в советской этнографической науке, евреи народом как раз не считались. При этом не просто, как пишет исследовательница, отрицалась какая-либо связь советских евреев с зарубежными. Во многих советских изданиях в тех редких случаях, когда речь заходила о евреях (например, в “Исторической энциклопедии” или в энциклопедических словарях), писали, что евреи – это “общее этническое название различных народностей, исторически восходящих к древним евреям”.^[13] Это высказывание начала 1980-х годов, но оно лишь воспроизводит возникшие гораздо ранее клише. Автор совершенно верно указывает на мощную аккультурацию и последующую интеграцию советских евреев в общесоветскую городскую культурную модель с вытекающей из этого фактора денационализацией (ассимиляцией). Цитируя Л. Дымерскую-Цигельман, Н. В. Юхнёва, по-видимому, склонна вслед за ней считать, что евреи, формирование личности которых пришлось на 1930-1940-е годы, сложились как “личности идеологически ориентированные” – тип весьма распространенный среди российской интеллигенции XX в., значительную часть которой составляли евреи. Л. Дымерская-Цигельман совершенно справедливо указывает на определенное угасание национального самосознания и довольно безразличное отношение к национальности среди ряда советских этнических групп, в том числе евреев. Верно и то, что в годы гитлеровской оккупации на территории бывшего СССР погиби в основном евреи – носители традиционного еврейского уклада и еврейской самоидентификации, в то время как среди выживших на не оккупированных территориях преобладали сильно ассимилированные (скорее, все-таки ассимилированные, а не аккультурированные, как утверждает автор статьи) евреи, что не могло не вести к дальнейшей денационализации советских евреев. Обратим внимание на этот очень важный фактор, ибо он в дальнейшем способствовал формированию едва ли не самой распространенной модели (и даже моделей) еврейской самоидентификации в СССР и постсоветской России.
Однако не могу согласиться с дальнейшим утверждением автора о том, что окончательное оформление русских евреев как самостоятельного субэтноса можно датировать 1960-ми годами. Тем более что они объявляются наследниками ашкеназов, которых Н. В. Юхнёва именует исчезнувшим этносом (!). Впрочем, я уже говорила, что в разбираемой статье все, относящееся к ашкеназам, изложено не вполне внятно. Так, можно лишь смутно догадываться, что имеет в виду автор, говоря, что в дальнейшем ашкеназская/идишистская идентичность сменилась общееврейской (а что это такое? – Е.Н.). Видимо, здесь нужна большая четкость формулировок или разъяснений того, что именно подразумевает автор.
Гораздо справедливее, на мой взгляд, утверждение исследовательницы о том, что в результате подъема русского национального самосознания и практически полного отсутствия доступа к еврейской культуре в течение полустолетия выросло два поколения евреев (видимо, и больше – Е.Н.), ничего не знавших о своем народе. Можно согласиться с исследовательницей и в том, что этническая идентификация определенной части еврейского населения бывшего СССР формировалась исходя из негативного личного опыта, т.е. только антисемитизм заставлял эту часть евреев помнить о своем еврейском происхождении. Однако не могу принять вывод Н. В. Юхнёвой, согласно которому “…еврей в Советском Союзе был не человеком двух культур, а человеком русской культуры, проявляющим интерес к еврейским проблемам” (с. 488). Как показали более поздние исследования, советский еврей проявлял интерес не столько к русской, сколько к советской и даже общемировой культуре, т.е. действительно был в некотором роде “космополитом” или “интернационалистом” (в зависимости от идейных убеждений).^[14] Что касается интереса к еврейским проблемам, то он был, во-первых, характерен для довольно узкого круга лиц, а во-вторых, сами эти “еврейские проблемы” были довольно специфичны.
Далее, несколько противореча сказанному выше, исследовательница утверждает, что восстановление еврейской идентичности началось после Холокоста, оказавшего на этот процесс сильнейшее влияние. Здесь следует внести два уточнения. Если говорить о западноевропейских, американских и израильских евреях, то фактор Холокоста в настоящее время – действительно один из доминирующих в формировании их этнической самоидентификации, но, как отмечают многие зарубежные исследователи, преобладающее значение он приобрел не сразу после окончания Второй мировой войны, а полтора десятилетия спустя, на что были свои причины, о которых, к сожалению, в рамках данной статьи у меня нет возможности говорить подробно.^[15] Что же касается евреев советских и, тем более, постсоветских, то недавние исследования различных авторов дали парадоксальный результат: Холокост в СССР и в России отнюдь не являлся и не является первостепенным фактором формирования или поддержания еврейской самоидентификации.
Утверждение о Холокосте как важном факторе формирования еврейской самоидентификации справедливо, в основном, для той части евреев, которые, как указывает Л. Дымерская-Цигельман, были активистами еврейского движения и которые, как не менее справедливо замечает Н. В. Юхнёва, были ориентированы на репатриацию и реализовали свое намерение. Однако, в отличие от Л. Дымерской-Цигельман, полагающей, что “процесс национальной переориентации охватил достаточно широкие круги еврейского юношества в послевоенные годы”, позволю себе предположить, что этот процесс, напротив, затронул сравнительно небольшую часть еврейского населения бывшего СССР. Это относится и к упоминаемой автором победе Израиля в Шестидневной войне и другим явлениям. Движение еврейских активистов было хотя и заметным, но немногочисленным и не затронуло основную массу еврейского населения бывшего СССР. Об этом свидетельствует и характер последней “большой алии” из бывших советских республик, в которой идеологическая мотивация играла отнюдь не первостепенную роль.
Поэтому вряд ли можно согласиться с утверждением автора о том, что именно в 1960-1970-е годы – время борьбы за выезд в Израиль, движения отказников и еврейского самиздата – произошло оформление русских евреев как самостоятельной этнической группы. Это время было знаковым лишь для тех, кто сделал неприятие и даже борьбу с существовавшим режимом частью своего образа жизни, т. е. для относительно небольшой группы национальной интеллигенции – и не только еврейской. Доля евреев, чей антиконформизм подогревался политикой государственного антисемитизма, но не особенностями формирования нового этнического самосознания, в этой среде действительно была заметнее, но большинство советских евреев, как и другие этнические группы, были настроены вполне конформистски. Как показали дальнейшие события, упомянутая Н. В. Юхнёвой дилемма – “большинство [евреев] уедет” или “большинство останется и ассимилируется” – была потеснена другим мнением, согласно которому “можно быть евреем, не покидая России”.^[16] Другой вопрос, что, по данным различных исследований, “приобщение к национальной жизни” (Юхнёва, с. 490) в разных ее формах охватывало и охватывает весьма небольшую, хотя и заметную, часть еврейского населения бывшего СССР. (Кстати, не вполне ясно, что имеет в виду автор, когда говорит, что еврейское движение в СССР на первых этапах своего развития ориентировалось на израильскую и американскую модели еврейской культуры; ведь эти модели не совпадают, не говоря уже о том, что в США и Израиле существует не одна модель еврейской культуры).^[17]
Трудно согласиться и с утверждением, согласно которому все или большинство людей, находившихся вне еврейского движения и внутри русской культуры, ощущали себя евреями. Как раз результаты последних исследований доказывают, что этническая самоидентификация таких людей достаточно размыта, ощущение своей связи с еврейством у них наличествует не всегда, часто оно приходит через негативный опыт и носит ситуативный характер (в ситуациях столкновения с проявлениями антисемитизма, солидарности с Израилем и т. п.). Приведенные Н. В. Юхнёвой примеры только подтверждают это, особенно если принять во внимание упоминание автора о том, что опрошенные хотели бы забыть о своем еврействе.
Особо стоит поговорить об активизации в последние полтора десятилетия еврейских организаций и попыток возрождения еврейской культуры в России, на которые ссылается Н. В. Юхнёва. Мои исследования также указывают на пробуждение интереса к еврейской культуре и даже, в ряде случаев, выявляют ведущую роль различных еврейских организаций в “конструировании” новой еврейской идентичности. Однако мои данные свидетельствуют и о том, что такая идентичность складывается по преимуществу у совсем молодых людей, и о ее устойчивости говорить пока рано.^[18] Кроме того, несмотря на бурное “цветение” еврейской жизни в России, реально ею охвачено меньшинство российских евреев. И наконец, возвращаясь к ключевому вопросу статьи Н. В. Юхнёвой, люди с “новой еврейской самоидентификацией” вовсе не склонны считать себя русскими евреями…
Интересно, что приводимый исследовательницей пример из самиздатовской статьи, где говорится о своего рода “двоемирии”, принадлежности к двум культурам, характерным для “гибридного” типа личности, прекрасно коррелирует с моими результатами, полученными при изучении самоидентификации людей, родившихся в смешанных браках. Самоидентификацию такой группы лиц (весьма значительной, но не единственной среди моих респондентов!) я характеризовала как “переходную идентичность” или даже “идентичность раскола”, хотя самоидентификация моих респондентов мало напоминает то, что описано в приведенном Н. В. Юхнёвой отрывке из самиздатовского журнала.
Наконец, перейдем к результатам, полученным другими исследователями, занимавшимися проблемами еврейской самоидентификации (в том числе в смешанных браках), работы которых цитирует Н. В. Юхнёва как доказательство правильности ее гипотезы о существовании русских евреев как отдельного субэтноса. Так, в работах Б. Е. Винера (не только в указанной автором статье, но и более поздних) нигде респонденты, в том числе потомки смешанных браков, не определяют себя в качестве русских евреев или как-либо еще в том аспекте, который имеет в виду Н. В. Юхнёва. Среди потомков моноэтничных браков меньшинство отнесло себя к русской культуре; среди родившихся в смешанных семьях этот процент, естественно, выше, как и процент тех, кто считает себя русскими. Людей, считающих себя евреями, даже среди потомков моноэтничных браков явное меньшинство (!). Собственно говоря, результаты работ Б. Е. Винера никоим образом не подтверждают наличия какой-то русско-еврейской идентификации (в том смысле, в котором о ней говорит Н. В. Юхнёва) и тем более существования сколько-нибудь значительной группы, которую можно назвать русскими евреями.
Те же выводы следуют из результатов, полученных Ц. Гительманом, В. Червяковым, В. Шапиро как в цитируемых Юхнёвой, так и в новейших работах.^[19] Эти результаты публиковались и публикуются в журнале “Диаспоры” и, на мой взгляд, не вполне подтверждают выдвинутую исследовательницей гипотезу. Даже если принять во внимание, что в более раннем исследовании тех же авторов более половины опрошенных определили свое самосознание как русское и еврейское, то это еще не дает основания считать их русскими евреями. Перед нами как раз характерный пример “переходной” идентичности, или даже идентичности просто ситуативной. Ведь ощущение этих людей в себе “чего-то” еврейского вовсе не означает, что они принадлежат к еврейской культурной традиции. Напротив, названные мной исследования доказывают, что большинство российских евреев мало знакомы с еврейской культурой и традицией, не говоря уже о принадлежности к иудаизму.
Говоря о гражданской (светской) религии (как это делает Н. В. Юхнёва) – термин, употребляемый рядом американских исследователей, – я была бы очень осторожна в проведении параллелей между этнической идентичностью американских и российских евреев. Этническая идентичность первых подвергалась деформациям в гораздо меньшей степени, чем идентичность последних в советское время. Как показывают результаты американских исследований, для этнической идентичности американских евреев характерен ряд символов – община, иудаизм, Холокост, поддержка государства Израиль, антисемитизм, бар/бат-мицва (обряд религиозного совершеннолетия соответственно у мальчиков и у девочек), Суббота, Песах, Ханука. Набор символов может несколько варьировать в разных работах, их порядок и значимость – меняться, но в целом он достаточно характерен. Однако, как показывают данные российских исследователей, в том числе мои, весь этот набор или большинство его составляющих (за исключением антисемитизма) вовсе не типичен для формирования этнической идентичности российских евреев.
Что касается цитируемой Н. В. Юхнёвой работы М. Э. Коган, то она проводилась более десятилетия назад, на гребне интереса к еврейской культуре, корням и пр. Поэтому к ее данным я бы отнеслась с некоторой осторожностью. Например, ни в трудах перечисленных выше российских исследователей, ни в моих работах праздник Симхат Тора не фигурирует в качестве ведущего символа. Кроме того, что значит фраза: “38 % опрошенных так или иначе отмечают национальные праздники”? (с. 493). По данным Б. Е. Винера и моим, т. е. по результатам исследований, проводившихся с применением качественных методов, большинство опрошенных может назвать два-три еврейских праздника,^[20] а что касается собственно “отмечания”, то часто люди, например, знают, что на еврейскую Пасху надо покупать мацу – но ни значение праздника, ни символика мацы и, тем более, других ингредиентов праздничной трапезы опрошенным попросту не известны.
Не вполне точно обрисована в разбираемой статье и ситуация с потомками смешанных браков. Согласно моим исследованиям, результаты которых во многом соответствуют результатам, полученным Б. Е. Винером и даже Ц. Гительманом, В. Червяковым и В. Шапиро, чьи исследования проводились с использованием совсем других методик, у опрошенных не удается выявить не только единой, что вполне естественно, но и преобладающей модели этнической самоидентификации. Я уже писала, что у опрошенных мною респондентов удалось выявить четыре модели этнической самоидентификации. Чуть менее четверти из них считают себя русскими (именно русскими, а не русскими евреями), отрицая и отвергая любую связь с еврейской культурой, традицией и пр., и утверждая даже, что они не сталкивались с проявлениями антисемитизма. Я думаю, их вполне справедливо назвать “потерянными евреями”^[21] – это полностью ассимилированная группа лиц, которые видят себя связанными только с русской культурой и склонны, по возможности, забыть о своем еврейском происхождении. Вторая группа опрошенных, которую я назвала “интернационалистической” или “космополитической” (так нередко они определяют себя сами), также весьма сильно ассимилирована (не аккультурирована!) и ощущает свою связь с еврейством, главным образом, “благодаря” антисемитизму, т.е. негативному личному опыту. Об этом же пишет и Н. В. Юхнёва. Я считаю, что этих людей вряд ли правомерно называть русскими евреями в предложенном исследовательницей аспекте, именно потому, что их опыт приобщения к еврейству носит отрицательную окраску и, как пишет сама Н. В. Юхнёва, многим из них хотелось бы забыть о своем еврействе.^[22] Кстати, среди опрошенных мною эта группа самая многочисленная, хотя качественный метод, на который опиралось мое исследование, не предполагает построения количественных моделей. Третья группа опрошенных, о которых я уже упоминала и идентичность которых я условно назвала “переходной”, чисто внешне могла бы претендовать на то, чтобы именоваться русскими евреями, т.к., по утверждению Н. В. Юхнёвой, для них характерно русско-еврейское самосознание. Но при более тщательном рассмотрении картина оказывается сложнее. Опрошенные этой группы заявляли мне, что в разных случаях и в разные моменты жизни они чувствовали себя то русскими, то евреями, то есть это типично ситуативная идентичность. Эти люди тоже выросли в ассимилированной среде, их интерес к еврейской составляющей своей идентичности возник относительно недавно, после начала перестройки, и трудно сказать, насколько устойчивым он окажется. Показательно, что некоторые из опрошенных этой группы, бросаясь из одной крайности в другую, говорили мне, что в конце концов осознали себя русскими (опять же – не русскими евреями). Наконец, четвертая и самая малочисленная группа опрошенных, идентичность которых я обозначила как “еврейскую”, также выросла в ассимилированной или сильно аккультурированной среде. Это преимущественно молодые люди, увлекшиеся поиском своих “корней”. Даже у них знания о еврейской культуре и традиции поразительно поверхностны, а попытки соблюдения еврейских традиций чрезвычайно непоследовательны. Серьезно говорить о том, насколько успешным оказался этот “эксперимент” по “конструированию” новой еврейской идентичности, можно будет спустя 10-15 лет, если не через одно-два поколения. Так или иначе, никто из опрошенных мною или Б. Е. Винером ни разу, ни в какой ситуации не назвал себя русским евреем, что противоречит выводу Н. В. Юхнёвой о росте численности русских евреев в результате заключения межнациональных брачных союзов.
Что же касается так называемых “русских евреев” в Израиле и вообще за рубежом, то они просто не имеют никакого отношения к новому предполагаемому субэтносу, ибо вне России категория “русские евреи” объединяет всех русскоязычных евреев, вне зависимости от их привязанности к русской или иной культуре.
Тем не менее, приводимое Н. В. Юхнёвой “самиздатское” высказывание Л. Аннинского, выступающего от лица некой группы евреев (кого именно – не уточняется), заставляет задуматься о существовании людей, сознательно желающих быть “русскими евреями” (Юхнёва, с. 495). Во второй половине 1990-х годов мне пришлось услышать аналогичное высказывание из уст самого Л. Аннинского на встрече еврейской интеллигенции, проводимой альманахом “Ковчег”. Правда, тогда он был несколько более осторожен и говорил только от своего имени, утверждая, что считает себя русским евреем. Вслед за Л. Аннинским и Н. В. Юхнёвой я готова допустить, что существует группа лиц полностью или частично еврейского происхождения, идентифицирующая себя как “русских евреев”, т.е. говорящая на русском родном языке и принадлежащая одновременно к русской и еврейской культуре. Но, во-первых, хотелось бы более четкого понимания того, что значит быть одновременно носителем русской и еврейской культуры. А во-вторых, хотелось бы “увидеть” эту группу, то есть ознакомиться с конкретными исследованиями, подтверждающими ее существование, описывающими ее признаки. Во всяком случае, известная исследовательница Ф. Марковиц, проводившая в России во второй половине 1990-х годов исследование на тему о возможности совмещения русской и еврейской идентичности, более, чем осторожна в своих выводах и также не находит особой группы русских евреев.^[23] Будущие исследования на эту тему, возможно, помогут, ответить на вопрос: “а был ли мальчик”, т. е. о том, кто такие “русские евреи” – реальность, “воображаемое” или “изобретенное” сообщество?^[24]
Подводя итог своим размышлениям по поводу интереснейшей, хотя и небесспорной статьи Н. В. Юхнёвой, мне хотелось бы отметить, что появление таких работ стоит только приветствовать, так как они поднимают несколько очень важных блоков проблем: классификация этнических общностей, цивилизационные аспекты их развития, вопросы этнической самоидентификации и, наконец, вопрос существования новой этнической общности – русских евреев. Понятно, что каждый из поднятых в этой статье вопросов заслуживает отдельного обсуждения (по ряду из них такое обсуждение ведется очень давно и, очевидно, будет интенсивно вестись и в будущем). Несомненная заслуга исследовательницы состоит в том, что она задает новые ракурсы рассмотрения этих проблем. Хотелось бы, чтобы дискуссия, по крайней мере, по центральной проблеме статьи Н. В. Юхнёвой – проблеме формирования русских евреев как особой этнической группы таксономически более низкого порядка, чем этнос – была бы продолжена. Я попыталась высказать свои, как мне кажется, вполне обоснованные, сомнения в существовании такой этнической единицы. Я предпочитаю говорить о российских евреях как о евреях, проживающих на территории России. Их этническая идентичность весьма разнородна, особенно у потомков смешанных браков, так что утверждать наличие у российских евреев единой самоидентификации не представляется возможным. Впрочем, как я уже говорила, за исключением некоторой части респондентов, большинство российских евреев так или иначе ощущают свою связь с еврейством. Поскольку же вопрос этнической самоидентификации/национального самосознания является центральным для любого этноса, мне кажется уместным говорить о российских евреях как о своеобразной этнической группе более низкого таксономического уровня, чем евреи (возможно, здесь уместен термин “этнолингвистическая группа”). С другими еврейскими группами ее объединяет не только этническая самоидентификация, подчас довольно размытая, но и историческая память, о которой писал еще С. М. Дубнов^[25] и которая сквозной нитью проходит через высказывания моих респондентов. Впрочем, как я уже сказала, этот вопрос, как и другие, затронутые Н. В. Юхнёвой, заслуживает дальнейшего изучения и обсуждения.