Но прежде оружия – мы испытаем слово.

Евгений Замятин, “Мы”

Посетив чужую страну, человек иногда осваивает язык ее жителей, основываясь на указательных определениях, которые они ему дают. И ему часто приходится угадывать значение этих определений, угадывать то верно, то неверно.

Людвиг Витгенштейн, “Философские исследования”

Одно из своих эссе о советской цензуре Томас Венцлова начинает анекдотом о редакторе, предложившем автору рассмотренной им статьи, биологу, заменить – в духе антиколониальной борьбы – название книги “колониальные полипы” на “полипы развивающиеся”.^[1] Подобное абсурдное требование характерно для логики новояза, с его лабиринтом семантических подмен и языковых табу. Универсальный мир лингвистической несвободы ужесточался в советской системе официально санкционированной риторикой, монополизировавшей публичное пространство, в первую очередь, через контроль языка средств массовой информации.

Первой реакцией на демонтаж официального контроля стали попытки восстановить в правах критерии истинности и ложности, пробиться через толщу искажений, дойти “до самой сути”. Многолетняя практика чтения между строк и возможность обращения к ранее недоступным материалам определили интерес отечественных исследователей к “закулисному” и “тайному” – от споров о роли отдельных лиц в истории до поисков логики институциональной политики. Уровни “погружения” могли быть разными, но цель была заявлена одна: найти скрытую истину.^[2] Потребовалось время и остраненный взгляд американского историка, чтобы увидеть в отброшенном “за ложностью” самоценный материал для исторического анализа. Глядя не за кулисы, а на саму поверхность официальной риторики, Джеффри Брукс именно ее делает предметом детального анализа в книге “Спасибо, товарищ Сталин! Советская общественная культура от революции до холодной войны” (Jeffrey Brooks, Thank You, Comrade Stalin! Soviet Public Culture From Revolution to Cold War. Princeton UP, 2000). Целью этого исследования стало описание становления и функционирования публичной сферы как контекста и питательной среды советского “мы”, заполнившего массовую печать страницами энтузиазма и оптимизма.

Анализ языка как тотальной среды существования, формирующей речевых субъектов, имеет долгую историю развития в рамках самых разных направлений – от поиска инвариантных элементов его структуры до контекстуальной интерпретации отдельных смысловых единиц. Многообразие подходов к изучению языка подчеркивает универсальную значимость риторической практики в любом историческом контексте, одновременно предлагая исследователю богатое “меню” подходов и методологий – от постструктурализма, акцентирующего цитатность и властные отношения в ткани языка, до понимающей социологии, интересующейся социальным контекстом структур повседневного общения, репродуцирующихся через языковую социализацию. Новая волна интереса к советскому периоду, вызванная общеметодологическим поворотом исторической науки к опыту повседневности, определила изменения в интерпретации данного периода, обусловленные поиском новых объектов анализа и одновременно трансформацией аналитических категорий. Дополняя и расширяя проблемное поле, заданное поворотом к культурной составляющей политической трансформации,^[3] к попыткам зафиксировать подвижную субъективность частного опыта в контексте советской повседневности,^[4] к изучению конкурирующих дискурсов за фасадом тотальной подконтрольности советской литературы и искусства,^[5] Брукс обращается к детальному исследованию языка партийной газеты, уделяя особое внимание механизмам формирования символического надличного языкового пространства. Выходя из исторического субъективизма в область социальных обобщений, данная работа отказывается от распространенного ранее взгляда на язык советской идеологии как единовременно возникший монолит, созданный там и тогда по логике Мастера. Дистанцируясь от эстетизации советской системы за счет представления ее как тотальности “имени вождя и учителя”, предложенной Б. Гройсом,^[6] равно как от установления преемственности между литературной традицией XIX века и советской риторикой функционеров от культуры,^[7] Брукс рассматривает письменный язык как подвижную меняющуюся среду, созданную коллективным действием. Язык тем самым сохраняет свою способность к коммуникативности даже при доминировании фатической функции, воспроизводящей избыточные с информационной точки зрения тексты для поддержания канала коммуникации открытым и социализации новых членов в сообщество.

Предыдущие работы автора, в том числе монография “Когда Россия научилась читать: грамотность и массовая литература, 1861-1917” (When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Literature, 1861-1917. Princeton UP, 1985), а также статьи о массовой литературе и читательских предпочтениях предопределили некоторый комплекс ожиданий в отношении нового исследования. Интерес Брукса к популярной культуре и повседневным практикам, а также его знакомство с дореволюционной печатной продукцией заставляли предположить сопоставление в новой работе до- и послереволюционного языка печати, внимание к читательской рецепции, а также к изменениям в системе трансляции ценностей. Действительно, новая работа состоит в негласном диалоге с предыдущей, продолжая поиски ответа на вопрос, “как печатное слово вошло в опыт и воображение обычных людей”.^[8] Диалог, впрочем, скорее напоминает оппозицию, как по материалу, выбранному для анализа, так и по инструментарию интерпретации. Прочертив – вполне в революционном духе – водораздел между до- и послереволюционным периодом, Брукс обратился к монологу партийной прессы вместо многоголосицы криминальных и любовных историй, коммерческую среду вытеснила государственная монополия, чтение из рационально приобретаемого культурного капитала стало обрядом инициации в театрализованное публичное пространство. Сам же язык публичного пространства, по мнению автора, использовался не для конкретных личных целей читателей, но озвучивал бесконечную хвалу фигуре вождя, создавая и воспроизводя тем самым официальную систему ценностей.

Ограниченный жесткими временными рамками, исторический период оказывается для исследователя отрезком, начавшимся с “резкого отхода от экономических и социальных ценностей дореволюционной российской печати” (с. xvi), оттаявшим и основательно проржавевшим во времена оттепели и застоя и благополучно, по мнению автора, завершившимся с политическим крахом Советского Союза: “ничто другое, принадлежавшее старому порядку, не исчезло так бесповоротно, как официальная риторика” (с. 246). Понятен оптимизм исследователя, начавшего сбор материала для книги в позднесоветский период. Однако, сделав предметом анализа языковую среду, власть которого над публичным пространством столь убедительно показана в работе Спасибо, товарищ Сталин!, Брукс затронул сложнейшую проблему языковой игры, существующей во временном континууме культурного пространства, невольно демонстрируя искусственность хронологических ограничений, основанных на внешних по отношению к языку политических переменах.

Несмотря на ограничения, заданные хронологическими ножницами, анализ отрезка времени “от революции до холодной войны” включает богатый текстуальный и сопроводительный визуальный материал, описанный при помощи междисциплинарного понятийного аппарата, что делает работу безусловно заслуживающей внимания широкого круга специалистов-гуманитариев. Эволюция советской государственной и партийной риторики сталинского периода описывается, прежде всего, на основе контент-анализа систематически выбранных текстов газеты “Правда” (за период 1917-1953), а также на дополнительных примерах из “Известий”, “Труда”, “Крестьянской газеты”, “Красной звезды” и “Комсомольской Правды”. Выделение отдельных тем для анализа – таких как “семья”, “нация”, “внешняя политика”, “враги”, “прошлое”, “будущее”, “государство”, а также “иностранщина”, “бдительность”, “ротозейство”, “знатные люди” и “слуги народа” и др. – и рассмотрение изменения их семантического наполнения, частоты и контекста употребления с течением времени наглядно демонстрирует эволюцию официальной риторики, по-новому освещая механизмы конструирования сталинской харизмы, театрализацию публичного пространства с сопутствующей сакрализацией времени, перемены национальной и внешней политики, складывание концепции социалистического реализма. Автор анализирует формирование поля обсуждаемых проблем и вопросов в терминах теории массовой коммуникации. Определение круга обсуждаемых вопросов (agenda-setting) представляет отдельные темы как “конструкт” текстуальных и визуальных тропов, задающих отношение к обсуждаемому вопросу и формирующих горизонт читательских ожиданий (schemata, с. 21).

Структура работы сохраняет общепринятую периодизацию, очевидную уже из структуры оглавления: революция – НЭП – театральная мистерия “Сталин” – война – апофеоз “высокого сталинизма” – оттепель, застой, крах. От рационализации необходимости партийной диктатуры к аргументации классовой борьбы и, наконец, к кульминационному слиянию интересов государства и читающей аудитории, выражавшей через печать свою преданность режиму и экзальтированное чувство признательности за “подаренные” блага, – таковы, по Бруксу, основные стадии развития огосударствленной публичной сферы в Советском Союзе. “История” советского публичного пространства начинается со знакомства читателей с институтами национализированной прессы, где автор сопоставляет тиражи отдельных центральных газет, вкратце описывает складывающуюся систему подписки и существовавшую сегментацию рынка по типу читателя – от крестьянских газет для малограмотного сельского населения до центральных партийных органов, поставляющих “правила игры” для наиболее мобильной группы “выдвиженцев” (сам термин и постепенное изменение его семантики от позитивного до безусловно отрицательного, к сожалению, остался без внимания). Институциональная “прелюдия” сменяется анализом риторики и образного ряда “Правды”. Параллельно эволюционируют и представления о предполагаемой аудитории огосударствленной печати – от “узкого круга” революционеров к собирательному аморфному образу рабочих и крестьян, из которого, “в соответствии с логикой административной культуры складывающейся командной экономики”, выкристаллизовалась категория госслужащих и энтузиастов (с. 44).

Противопоставляя советские средства массовой информации концепции западной публичной сферы, предложенной Ю. Хабермасом^[9] (с. 9), Брукс говорит о “полномасштабном захвате общественного воображения” правящим режимом в Советском Союзе (с. 18). Дальнейшая эволюция способов воздействия прессы шла “от убеждения к принуждению” (с. 18) параллельно с “обучением” читателей официальным ценностям. Последнее оказалось особенно действенным при монополии на определение горизонта возможностей публичного пространства. Уничтожение альтернатив проявилось, в частности, в укреплении “линейных” метафор, которые стали особенно распространенными после “великого перелома” в образах “пути”, “дороги”, “строительства” и “плана”, постепенно вытесняя подвижную риторику НЭПа.

Вторая глава вводит стержневой для книги образ “мы”, менявший свое наполнение, но на протяжении всех советских лет служивший легитимации режима. Рассматривая его эволюцию от революционного авангарда диктатуры до суррогата семьи, подменяющего семью биологическую, Дж. Брукс на конкретных примерах демонстрирует семантическую подвижность понятия, ставшего основным “героем” исторической драмы последующих глав. Начиная с третьей главы мы погружаемся в сталинский Gesamtkunstwerk партийной прессы, где многоголосый хор благодарных современников постепенно размывал границу между читающими и пишущими, а “различия между направляющим авангардом и общей публикой сменялись единством участвующих в представлении. Приказывающие и ответственные за выполнение приказаний были связаны общим нерасторжимым “мы”. (с. 147). Последующие три главы посвящены детальному описанию сталинской модели публичной сферы как идеального типа, создаваемого “Правдой”. Брукс описывает трансформацию пространственно-временного континуума, преодоление революционной эсхатологии через “закольцовывание” прошлого и будущего, соединяя уже исчезнувшее и еще не построенное (с. 78). Война и ее преломление в официальных сообщениях, послевоенное возрождение риторики дара и ее постепенное разрушение составляют заключительные три главы исследования.

Центральная для работы проблема – инициация читателей в надрациональную риторику благодарности – описывается Бруксом через антропологические категории. Понятийная система теории массовой коммуникации дополняется такими концепциями, как обряды перехода (rites of passage) и моральная экономика дара (the economy of the gift), отсылающими к классическим работам Арнольда ван Геннепа (Arnold van Gennep) и Марселя Мосса (Marcel Mauss). В работе Мосса “Очерк о даре. Форма и основание обмена в архаических обществах” (1925) утверждается, что обряд дарения обладает двойственной функцией. С одной стороны, он представлен как специфическая форма обмена в архаических обществах: “Давать – значит демонстрировать свое превосходство, <…> получать, не возвращая или не возвращая больше, – значит подчиняться, становиться меньше и ниже”.^[10] С другой стороны, та же концепция дара предстает как идеализированная система социальных отношений, соединившая в себе экономику и мораль в духе идеалов кооперативного социалистического движения во Франции 1920-х: “…добро и счастье … здесь, в необходимом мире, в размеренном труде, то совместном, то индивидуальном, в богатстве, собранном, а затем перераспределенном в духе взаимного уважения и великодушия, которым учит воспитание”.^[11]

Применяя понятие дара к советскому обществу, Брукс акцентирует момент неэкономической рациональности, отмечая односторонний характер долга “лидеру, партии, государству” (с. xv). Волна общественного энтузиазма, захлестнувшая прессу, одновременно отчуждала общество от принятия решений, монополизированных государством и его лидером, представляемых, однако, как “голос народа”. Новые участники вводятся в перформативное поле прессы, литературы и искусства через “обряды перехода” (с. 74). Интересно, что само понятие, равно как и общая теория Ван Геннепа, возникло в оппозиции школе Дюркгейма, чьим учеником и последователем был Марсель Мосс. Кстати, не кто иной, как Мосс, возглавил критическую кампанию в отношении “Обрядов перехода”. Опубликованная в 1909 работа ван Геннепа строилась на бинарных культурных оппозициях, структурирующих пространство культуры. Разделяя мир на профанный и сакральный, ван Геннеп одновременно акцентировал состояния перехода от прелиминарности к лиминарности и постлиминарности, придающие различным социальным ситуациям смысл “в зависимости от действий, которые предшествуют обряду, и тех, которые следуют за ним”.^[12] Подобная контекстуальная интерпретация обряда оставляла определенное пространство для движения субъекта: “Сакральное не сакрально само по себе, но может оказаться таковым в определенных ситуациях. <…> В течение всей жизни человек самой игрой восприятия и собственных оценок оказывается “обернувшимся вокруг себя”: он смотрит на сакральное, будучи в состоянии светском, и наоборот.”^[13] Объединяя концепции дара и лиминарности в единую понятийную схему, Брукс не следует первоначальным концепциям цитируемых авторов. Так, подчеркивая растущую сакрализацию публичного пространства и закрепление канона представления центральных тем, в частности, образа фигуры вождя, автор опускает сферу профанного, вытесняя ее из “круга вращения” индивида и производя тем самым операцию смысловой подмены на концептуальном уровне.

Описывая партийную газетную риторику как концентрированную форму “экономики дара”, автор рассматривает публичную сферу как всеобъемлющую сцену, где читатели – составная часть театрализованного действа – “в повседневных ситуациях усваивают логику и формы знакомых ритуалов и могут затем воспроизводить ожидаемое поведение, одновременно обновляя его и импровизируя” (с. 69). Харизма Сталина, строившаяся на употреблении превосходных степеней сравнения и риторики благодарности, возрождалась ежедневно в образах отца и учителя, друга и наставника на страницах газет, в текстах передовиц, в письмах и кинофильмах. Риторика поклонения представлена не как иррациональный массовый психоз, а как система с собственной логикой, открывающая, при наличии необходимой языковой социализации, определенные возможности социальной мобильности. Театральная метафора сохраняет в работе Брукса свою противоречивость, поскольку постулируя возможность импровизации, автор одновременно посвящает эмпирическую часть работы анализу нормативного сценария.

Заявленная субъективность интерпретации оставляет для участников определенную свободу в выборе ролей и использовании театрализованной повседневности в собственных целях. Концепция субъективности сопряжена у Брукса с “включенностью” публики в театрализованное действо, сравнимое со средневековой моральной пьесой, однако разыгрываемое по партийному сценарию. Апеллируя к понятийному аппарату основателя этнометодологии Г. Гарфинкеля, Брукс подчеркивает, что социальный порядок поддерживается самими “действующими лицами”, выводя на первый план проблемы интерпретации и “использования” официальной риторики. Будучи своеобразной “рецептивной критикой” повседневности, этнометодология, выросшая из феноменологической социологии и культурной антропологии, концентрируется на повседневных структурах социальной реальности, где “участники” каждодневно и не всегда осознанно переопределяют социальные нормы, “к которым люди прибегают, когда они в обыденном взаимодействии истолковывают речь и жесты друг друга”.^[14] Основным объектом анализа данного направления в социологии является повседневное речевое взаимодействие, “нетематизируемые представления”, “подразумеваемые смыслы” и “фоновые ожидания”, создающие незримую основу каждого коммуникативного акта. Социальная реальность при этом рассматривается как конструируемая в ходе речевой коммуникации и объективируемая с помощью предшествующего опыта. Последнее оставляет за субъектами общения степени свободы, отсутствующие в структурно-функциональном подходе дюркгеймовской социологической школы. Совмещая оба подхода в интерпретации советской риторики, Брукс сопрягает жесткость предписанного сценария действий с возможностями, открывающимися “не только для людей, бессознательно принявших ‘факты’, но также и для тех, кто сознательно освоил это знание с целью ‘сойти’ за благоверных (good faith) участников” (с. 84).

Отдавая должное многогранности проведенного анализа, необходимо подчеркнуть, что первичный материал анализа представляет собой ограниченный сегмент публичного пространства, диссонируя с глобальным подзаголовком книги – Советская общественная культура от революции до холодной войны. Материал автора ограничен сферой официальной риторики, несомненно выступавшей как “руководство к действию”, но оставляет без внимания “зазор” между директивой и ее воплощением, позволивший успешно “разделять и властвовать” и одновременно создавший богатство оттенков кьяроскуро,^[15] пропавших в “черно-белом” описании Дж. Брукса. Подмена общественной культуры риторикой партийной газеты игнорирует все поле альтернативных интересов и конкурирующих стратегий выживания, использовавших эту риторику в собственных целях и составляющих столь трудноуловимую субъективность советского периода.

Вопросы эволюции советских тропов – превращения лозунгов в клише, потеря или приобретение словами дополнительных значений, механизмы иронии, субверсии и других способов читательской власти над текстом, зачастую дорого стоившей их авторам^[16] – остаются за рамками рассмотрения работы. Более того, исключая из определения публичной сферы устное слово, автор игнорирует существовавшие “противоядия” против “отравления языком”, о котором писал В. Клемперер,^[17] лично переживший травмирующий опыт репрессивного языка третьего рейха и противостоявший его диктату. Неформальные каналы коммуникации, такие, как слухи, шутки, публичные обсуждения, не совпадающие с идеологической волной режима, полностью исключены из описания публичной сферы. Примеры из области литературы и кино, а также визуальный материал используются для иллюстрации отдельных положений, не выступая как самостоятельный континуум. Частное, таким образом, подменяет целое, претендуя на полноту картины и признавая несуществующим все, что не получило освещения в центральной печати – от литературно-художественной “интеллигентской” полемики или споров о соотношении реализма и комедийности в искусстве до “контрреволюционных” частушек и политических шуток, рождавшихся в самых разных кругах.

Методологические основания работы внутренне противоречивы. Представление газетного языка как монолитного публичного пространства превращает его в одну из дюркгеймовских форм коллективного сознания, наделенного чертами физического и морального превосходства над индивидами и привносящего в общество идеи солидарности и цельности за счет коллективных верований. В то же время, постулируя субъективность социальных акторов, способных на интерпретацию смыслов в рамках “обыденного знания” и “здравого смысла”, Брукс не проблематизирует момент интерпретации воспринимаемого текста. Наконец, остается лишь пожалеть, что данная работа игнорирует вопросы преемственности структур здравого смысла дореволюционного периода, определивших быстрый возврат от просвещенческого взгляда на средства массовой информации к использованию устоявшихся массовых представлений об успехе, семье, власти.

Контраст ритуализованному пространству партийной прессы составляет в работе уровень социальной истории. Автор противопоставляет экзальтированному оптимизму газет письма крестьян в редакции, а официальную советскую статистику дает “на фоне” раскрытых позднее данных. Одновременно официальная риторика сопоставлена и с альтернативными носителями исторической памяти – опубликованными в последние годы воспоминаниями, дневниками и мемуарами современников. Деление на пишущих “в стол” и официально канонизированных представляет описываемый период как скрупулезное деление на “чистых” и “нечистых” и игнорирует сложности дискуссий, не исчерпывающиеся схематичными положениями “Правды”. Так, обращаясь к области литературы и искусства, невозможно исключить из публичной сферы журнальную публицистику, использовавшую язык советской идеологии, в частности, в рамках литературной критики, как способ конкуренции за идеологическое и институциональное доминирование.^[18] О сложности интерпретации художественной жизни данного периода по материалам “Правды” косвенно свидетельствует вся пятая глава, посвященная собственно вопросам государственного контроля над литературой и искусством. В отличие от предыдущих глав, здесь количественный анализ замещается отдельными цитатами из “Правды”, а статистика, составлявшая основной аргумент предшествующих глав, заменяется отдельными примерами взаимоотношений редакции, писателя или художника, предполагаемой или реальной аудитории.

Эмпирическая база, призванная подкрепить предложенную хронологию, одновременно расставляя смысловые акценты в партитуре истории, вынесена автором “за кулисы” исторической драмы – в сноски и примечания. Сделано это, по признанию автора, из нежелания “утомлять читателя таблицами” (с. xix). Для нежелающих утомляться исторический нарратив обретает закономерную линейную неизбежность. Для интересующихся же аргументацией сделанных выводов появляется богатый материал для размышлений относительно возможностей и ограничений контент-анализа. Два ключевых вопроса, встающие в связи с методом анализа, – используемая периодизация и выбор единиц анализа – во многом определяют характер последующих выводов. Следуя конвенциональной периодизации в организации исторического нарратива, Брукс одновременно демонстрирует чрезвычайную гибкость при анализе отдельных тем. Временные отрезки, описываемые в работе, имеют самую разную длительность: от гомогенного периода, взятого вне сравнения с предшествующими или последующими (1921-1928 гг. при освещении внешней политики, с. 258, сн. 78) до сопоставления самых разных по длительности отрезков (при анализе образов врагов сравниваются 1921-1926 гг., одинокий 1927 г., 1928-1932 и 1933-1939 гг. С. 281, сн. 33); от сравнения двух последовательных периодов (сопоставляются данные по авторам-женщинам за 1918-1927 и 1928-1932 гг. С. 257, сн. 39) до тщательно нюансированного членения временного отрезка (риторика классовой войны разбита на периоды 1918-1920, 1921-1922, 1923-1926 и 1927-1928 гг. С. 263, сн. 208). При отсутствии постоянного масштаба и “единиц” анализа подвижность временных периодов позволяет “безболезненно” менять предмет исследования, оставаясь верным объекту – языку прессы – и одновременно не позволяя материалу выйти из-под контроля.

“Испытывая” язык на прочность, советская система так и не добилась тотального контроля над смыслом. Возможность противостояния диктату новояза была заложена уже в пародирующем себя языке с развитой системой регистров общения, где степень публичности определяла не только информацию, но и стиль ее подачи. Более того, повышенная чувствительность советского языка к иерархическим тонкостям воспитывала умение получать информацию от простой перестановки фамилий в списке, памятное по многочисленным и по большей части реально произошедшим анекдотам времен “позднего социализма” (“…вы перепутали страны народной демократии. У вас ГДР после Венгрии. Опять по алфавиту?! Забудьте это оппортунистическое слово! Вы работник партийной газеты. Венгрию – на третье место! Там был путч.<…>”^[19]) Количественный контент-анализ не обладает достаточной чувствительностью к силовому полю контекста, внутренним ссылкам и цитатности, меняющей значение любой метафоры. Не говоря уже о проблеме перевода, встает вопрос определения элементов языка партийной прессы. Статистическое усреднение данных игнорирует контекст употребления, опуская не только интенцию пишущего, но и вопрос читательской рецепции (опубликованные дневниковые и мемуарные записи создают лишь фрагментарную картину), и пресловутая советская публичная сфера остается детально описанным идеологическим скелетом.

Оригинальный междисциплинарный подход по-новому ставит вопросы интерпретации и исторического анализа. Но силовое пространство советской риторики повлияло и на само исследование, демонстрируя единство “содержания” и “формы”. Построив свой анализ на театральной метафоре, Брукс инкорпорировал ее в структуру работы, которая сама оказалась выстроена как “театральный роман”, с прологом, вводящим основные действующие лица, и эпилогом, вкратце очерчивающим их судьбу после исчезновения фигуры незримого протагониста. Два действия “мистерии” разделены “антрактом” войны, создавшим некоторое пространство свободы для привыкших к жесткому сценарию. Материал же преодолевает как границы театральных условностей, так и рамки работы – “представление” не заканчивается, напротив, постсоветская риторика представляет интереснейший материал для продолжения анализа в новом контексте, выросшем из опыта прошлого. Работа Брукса безусловно интересна не только с точки зрения первичного материала, но и постановкой интереснейших методологических вопросов перед историками и социологами. “Представить себе какой-нибудь язык – значит представить некоторую форму жизни”, – писал Людвиг Витгенштейн в Философских исследованиях. И хотя эта тема неисчерпаема, работа Джеффри Брукса приоткрывает перед нами тайны бесконечного лабиринта, творимого речевой игрой.