3. ВОЗДЕЙСТВИЕ МОДЕРНИЗАЦИИ НА ОТНОШЕНИЯ МЕТРОПОЛИЙ С ПЕРИФЕРИЙНЫМИ ЭЛИТАМИ

Какие изменения претерпевают отношения метрополии с недоминантными элитами периферии в XIX веке? В какой степени удается империям приспособить свои структуры к изменившимся условиям? Прежде всего, я бы хотел коротко охарактеризовать те изменения, которые обычно описываются термином “модернизация”. Во всех трех империях процессы освобождения крестьян, индустриализации, распространения грамотности, урбанизации, социальной мобильности и демократизации (с учетом их асинхронности и вариативности) меняют положение центральных и периферийных элит. В тесном взаимодействии с трансформационными процессами находился национализм, пропагандировавший нацию как этнокультурное и добровольное политическое сообщество, преодолевающее сословные границы и ставивший тем самым под вопрос сословно-династические основания империй. Постепенно формируются новые национальные элиты, которые от имени нации провозглашали своей целью политическое участие, а в перспективе и создание независимого от империи национального государства. Во взаимодействии с национальными движениями отдельных этнических, религиозных и региональных групп национализм начинает восприниматься также и частью центральных властных элит империй, вследствие чего национально-государственная идея вступила в конкуренцию с супранациональным имперским патриотизмом.
Проводившиеся под знаком приспособления к модернизации реформы XIX – начала XX вв. кардинально изменили социально-политическую систему всех трех империй. К ним относятся как османские реформы Танзимата (1839, 1856, 1876), так и Великие реформы 1860-х годов и перелом 1905-1906 годов в России, равно как и основополагающее переустройство Габсбургской империи в революции 1848 года и в период реформ 1860-х годов. Введение конституций (в разное время и не всегда напрямую), гарантия гражданских и политических прав, а также учреждение парламентов означали модернизацию политических, правовых и социальных структур, являясь отчасти ответом на требования национальных и либеральных движений. Одновременно реформы усиливали противоречия между принципами супранациональной сословно-династической империи и модерной нацией вне зависимости от гражданско-государственного или этнического типа. Свидетельством тому было противоборство между старыми элитами центра и периферии и новыми национальными “контрэлитами”. Причем аргументы и доводы обоих контрагентов нередко пересекались. Появление на политической арене новых игроков – социалистических “контрэлит” – еще более усложнило ситуацию.
Несмотря на перечисленные выше изменения, не следует упускать из виду, что домодерные структуры и менталитет, традиционные коалиции со старыми потомственными элитами сохраняли свое значение во всех трех империях вплоть до Первой мировой войны. Рассматривая их, необходимо учитывать также опасность исторического нарратива, детерминистски ориентированного на распад империи. Наконец, нельзя забывать о внешнеполитической обстановке, которая в XIX – начале XX вв. особенно значительно влияла на внутреннее развитие рассматриваемых империй и их элит. В восточном вопросе напрямую столкнулись интересы не только трех империй, но и прочих европейских держав, что также отразилось на отношениях между метрополиями и культурно чуждыми элитами на перифериях империй.^[1]

3.1. ВЛАСТНЫЕ ЭЛИТЫ В ЦЕНТРЕ

Начавшийся еще в XVIII веке процесс бюрократизации продолжался во всех трех империях. Хорошо образованные профессиональные управленческие элиты, рекрутировавшиеся отчасти из бюргерства и/или из интеллигенции, усиливают свои позиции за счет потомственных элит, ориентированных на военную службу и землевладение. Многие из этих бюрократов, будучи задействованными в реформационных процессах, стремились трансформировать империи по образцу западноевропейских государств. Одновременно при дворе, в армии, правительстве и дипломатическом корпусе оставались и задавали тон старые элиты. Их домодерные ценности и стиль жизни частично перенимались новыми элитами, чему в Российской и Габсбургской империях способствовали многочисленные пожалования дворянства офицерам, бюрократам и все чаще – представителям экономических элит. Тем не менее трения между старыми и новыми властными элитами были обычным явлением. Причем старые элиты оставались, как правило, преданными супранациональному имперскому патриотизму (в Османской империи – в форме секулярного османизма), в то время как новые региональные элиты, за некоторым исключением, выражали свою приверженность политическому и/или этническому национализму. Правящие верхи должны были принципиально придерживаться домодерного, супранационального, сословного имперского патриотизма, чтобы не подвергать опасности господствующее положение монарха и властных элит, а в конечном счете – и само существование многонациональной империи. Одновременно они были вынуждены прибегать к концессиям в отношении элитных групп сторонников национализма в метрополии, равно как и в отношении растущей политической общественности.
В целом, имперскому правительству и центральным властным элитам небезуспешно удавалось поддерживать относительную стабильность и противостоять вызову национализма, демократии, социализма и обострившейся международной ситуации путем реформ и концессий, а также при помощи полицейских методов и репрессий. Властные элиты в Вене, Санкт-Петербурге и Стамбуле гибко реагировали на вызовы модерна и проводили лишь постепенное реформирование традиционного порядка. Революция 1848 года затронула только империю Габсбургов, потрясения же основ двух других империй случилось только в начале XX столетия (в период российской революции 1905-1906 годов и младотурецкой революции 1907 и 1913 годов). С началом Первой мировой войны традиционные властные элиты в армии и среди чиновничества в Габсбургской и Российской империях еще теснее сплотились с монархами и выступили за сохранение империй, в то время как в Стамбуле младотурецкое правительство при своей склонности к этническому турецкому национализму проводило политику радикального разрыва с традициями.

3.2. ОТНОШЕНИЕ МЕТРОПОЛИИ К ЭЛИТАМ ПЕРИФЕРИИ

В течение XIX века на перифериях трех империй формируются новые национальные элиты, рекрутировавшиеся не только из представителей бюргерства и интеллигенции, но и нередко из представителей старых элит, как это было в Польше и Венгрии. Их требования политического самоопределения от имени своих регионов и новых воображаемых наций сопровождались отказом (по меньшей мере, в длительной перспективе) в лояльности верховной власти. В результате под вопрос попадала кооперация с элитами периферий как центральный элемент имперской стабильности, превращая разногласия с новыми элитами в ключевое звено имперской политики. Каким образом следовало противостоять новому вызову? Применить насилие и подавить национальные движения или столкнуть их друг с другом? Выработать новые методы кооперации и основы легитимности или интегрировать национализм? Подлежал ли традиционный имперский патриотизм замене новым государственно-гражданским национализмом, “имперско-национальным государством”? При всем сходстве ключевых проблем отношения между центром и периферийными элитами в трех империях развивались по-разному.
Начиная с XVIII века властная элита Османской империи противилась политической автономизации периферии, ответом на которую в начале XIX столетия стала политика централизации, продолженная и в эпоху Танзимата. Она вобрала в себя некоторые тенденции вестернизации, демократизации и секуляризации, нашедших свое выражение в османизме, который противопоставлялся религиозному и этническому патриотизму. С учреждением совещательных собраний в отдельных периферийных регионах впервые возникли административные органы, в которые избирались представители в том числе и от немусульманского населения. Местные династии айанов утратили свое доминантное положение. Однако в этом централизованном государстве мусульманскому дворянству удавалось удерживать привилегированное положение на таких окраинах, как Босния и Албания. Лояльность мусульманских албанских элит стала для них гарантом новых привилегий: в центральные учреждения столицы призывают все большее число албанцев. При султане Абдул-Хамиде II предпринимается попытка усиления интеграции региональных мусульманских элит при помощи тюркоязычных государственных школ. В итоге уже в конце XIX века можно говорить о полиэтничной и поликонфессиональной правящей элите, сформировавшейся под влиянием османизма и состоявшей из турок, албанцев, македонцев, греков, армян, переселившихся из России мусульман и арабов. В первом османском парламенте 1876-1877 годов, созванном без свободных выборов и распущенном уже в 1878 году, наряду с 77 мусульманами заседали 44 христианина и 4 еврея. Во втором парламенте 1902 года, избранном на существенно сократившейся территории империи, вместе с 234 мусульманами (из них 60 арабов и 27 албанцев) заседали 50 христиан (в том числе 24 грека) и 4 еврея.^[2]
Поступательная интеграция элит ключевых провинций Османской империи на протяжении всего XIX века сопровождалась параллельным развитием сепаратистских движений на периферии. Хотя ведущую роль в этих движениях играли как старые, так и новые элиты, в большинстве случаев определяющим фактором была поддержка со стороны иностранных государств. Начиная с XVIII века Османская империя постепенно утрачивает свои периферийные территории, находившиеся в непрямом подчинении имперскому центру (аннексия Крымского ханства Россией, а Алжира и Туниса – Францией). Протекция России распространяется на Валашское и Молдовское княжества, где с 1822 года румынские бояре, сохранившие свой статус землевладельческой элиты, лишили власти фанариотов и передали ее своим господарям. Объединенные в 1859 году под началом одного из румынских князей, оба княжества получают в 1878 году независимость. После Берлинского конгресса в том же году обретает независимость обладавшая квазисуверенитетом Черногория. В обоих регионах на фоне поддержки со стороны иностранных государств старые местные элиты, сотрудничавшие ранее с османами, превращаются в движущую силу национальной эмансипации.
В 1878 году обретает независимость Сербия, православное население которой еще в 1804 году поднялось на восстание против произвола региональных правителей, которое возглавили локальные элиты (кнезы, военные и священники). С 1816 года в Сербии существовала своя династия, которая в 1830 году добивается признания Сербского княжества в качестве османского вассала и отстранения от власти османских мусульманских элит. В это же время в результате успешной освободительной войны, поддержанной европейскими державами, приобретает независимость Греция (или часть Греции). В формировании новых национальных элит участвовали, с одной стороны, представители старого высшего слоя фанариотов и их сыновья (проживавшие частично за границей и постепенно превращавшиеся из поборников православного рума в защитников национального греческого духа), а с другой стороны – военачальники, дворянство и православный клир. Ирредентизм независимой Греции, в которой проживало значительно меньше греков, чем в Османской империи, существенно осложнял отношения метрополии с греческими элитами, сохранявшими статус османских подданных. В Болгарии новые национальные элиты (интеллектуалы, учителя, купцы, военные, священники) выступили сначала против доминантной греческой элиты, а затем и против османского господства. Благодаря иностранному вмешательству Болгария в 1878 году добивается статуса вассального княжества, а в 1908 году – полной независимости. Новая интеллектуальная армянская элита выступила против традиционной амира-знати (которая в рамках кооперации с османами способствовала развитию армянской культуры) и выдвинула, в свою очередь, требование политической автономии. Однако, к глубокому разочарованию новых армянских элит, возлагавшиеся ими в 1878 году на европейские государства надежды не осуществились.
Начиная с правления Иосифа II, Габсбурги пытались укрепить империю при помощи политики централизации и унификации. Революция 1848 года и поражения в Италии и в войне против Пруссии привели к повороту в политическом курсе. По конституции 1867 года цислейтанские национальности (а вернее, “племена” – “Volksstämme”) признавались равными в правах, и им предоставлялось право политического представительства в земельных парламентах и Рейхсрате. Центральной проблемой для Габсбургской империи с XVIII века становится венгерское дворянство, которое постоянно бунтовало против габсбургского господства. Венгерская и итальянская революции 1848-1849 годов поставили империю на грань распада. Только благодаря военному вмешательству России и совместным действиям центра с хорватскими и сербскими региональными элитами Вена смогла справиться с сопротивлением мадьяр. С установлением в 1867 году австро-венгерской дуалистической системы Вена возвращается к практике кооперации с “дворянской нацией” и признает Венгрию как полунезависимое государство. До 1918 года Венгерское королевство представляло собой устроенную по национально-государственному принципу субимперию, где политическое доминирование принадлежало венгерскому дворянству и дворянской бюрократии. Хотя все это и способствовало нейтрализации венгерской элиты, представлявшей опасность для Вены, прочие национальности Венгерского королевства стали заложниками венгерского конституционного патриотизма и культурной мадьяризации. Это, в свою очередь, негативно сказалось на лояльности “верных императору” сербов и хорватов, которые в 1848 году поддержали кайзера в борьбе с Венгрией. Тем не менее и после “малого компромисса” с Венгрией в1868 году хорватское дворянство сохранило свое доминантное положение и определенную автономию в хорватской Славонии. Венгерское дворянство было представлено во всех общегосударственных институтах Австро-Венгрии: три министра иностранных дел (из 10), многочисленные члены дипломатического корпуса, 5 министров финансов (из 15), но при этом ни одного военного министра. Все это, а также слабое представительство венгров в генералитете можно отнести на счет традиционного, усиленного событиями 1848 года недоверия Вены к “непокорным” венграм. И наоборот, сербы и хорваты, поддержавшие Вену против Венгрии в 1848 году, были широко представлены в офицерском корпусе имперской армии и не испытывали традиционных ограничений в армии, сохранявшихся в отношении венгров.
По аналогии “компромисса” (Ausgleich) с Венгрией, хотя и в меньших масштабах, в Цислейтании была предоставлена “автономия” Галиции. Это привело к доминированию поляков в местном парламенте (сейм крайовы) и польского языка в Галиции в целом. Здесь также Вена возвращается к практике кооперации со старыми дворянскими потомственными элитами. В первой половине века центр поддерживал русинов против поляков, в конце же века русины были поставлены в условия политической, социальной и культурной зависимости от поляков, вследствие чего вошедшая в поговорку верность “тирольцев Востока” императору дала трещину. “Автономия” Галиции 1868 года политически нейтрализовала потенциально стремящееся к независимости польское дворянство, превратив его в оплот имперского центра в цислейтанской части империи. Из польского дворянства – единственного из всех ненемецких национальностей – назначались многие премьер-министры, министры иностранных дел, финансов, образования и многочисленные дипломаты. Однако доверие к польской элите не заходило настолько далеко, чтобы из ее среды назначать военных министров. Польский клуб играл важную роль в венском рейхсрате, и его представители дважды становились председателями палаты депутатов.
После “компромиссов” с Венгрией и Польшей главной проблемой становятся земли Богемии. Аристократическая элита Богемии отличалась внутренней разнородностью, в силу чего не являлась для метрополии надежным партнером в кооперации. В течение XIX века из набиравшего силу чешского бюргерства и интеллигенции формируется новая этническая, национальная контрэлита, требования которой включали в себя политическое участие и автономию. И хотя центральный чиновничий аппарат пополнялся большим количеством этнических чехов, они – в отличие от поляков – не были представлены в правительстве. Взаимодействие с недворянской чешской элитой противоречило принципу сословного мышления как имперских властных элит, так и верховной власти, а поддерживаемый Россией панславизм только усиливал подозрения в нелояльности чешских национальных элит к центру.
В отношениях Вены с итальянскими элитами определяющим являлся национальный ирредентизм. Дворянские элиты Ломбардо-Венецианского королевства получили в 1815 году вместе с правом сформировать делегацию на Венский конгресс лишь ограниченную автономию, что значительно затрудняло их интеграцию и ослабляло лояльность монарху. Находившиеся под австрийским господством итальянцы вливались массами в национально-освободительное движение Рисорджименто, в силу чего подвергалась преследованию. В то же время в Трентино и прибрежных регионах итальянские дворяне, чиновники, патриции продолжали играть значимую роль в местных автономных органах управления, сохраняя лояльность Вене. Однако и здесь, прежде всего в среде бюргерства, формировались силы, стремившиеся к независимости, что неизбежно превращало итальянцев (с точки зрения Вены) в неблагонадежных подданных империи. Несмотря на это, итальянцы и дальше имели многочисленное представительство в столичных учреждениях, например в министерстве иностранных дел, армии и особенно во флоте.
В целом, Вене удалось добиться при помощи широких уступок контроля над элитами дворянских наций – венгров, хорватов и поляков, в то время как лояльность итальянских элит оставалась наименее устойчивой. В условиях доминирования поляков над русинами и венгров над словаками, румынами и сербами имперский центр избегал кооперации с новыми национальными элитами чехов и словенцев, составлявших большинство населения в своих регионах. С другой стороны, расширение равноправия национальностей способствовало этнизации политики, а вместе с введением парламентской системы укрепило положение новых национальных элит. После введения в 1907 году всеобщего избирательного права для мужчин в австрийском рейхсрате стало возможно представительство всех национальностей, в то время как доля немцев в палате депутатов сократилась приблизительно до 40%. Несмотря на то, что в центральной бюрократии большинство сохранялось за немцами, вплоть до 1914 года среди чиновников министерства иностранных дел (вместе с Венгрией) насчитывались многочисленные представители ненемецких национальностей, из которых одну четверть составляли венгры. Схожая ситуация наблюдалась и в цислейтанском министерстве юстиции, где служило около 24% поляков, 16% чехов и 10% южных славян. Доля чиновников ненемецкого происхождения в министерствах внутренних дел и финансов достигала одной четверти от общего числа. В армии среди офицеров большинство сохранялось за немцами, но при этом, по меньшей мере среди резервистов, находились также евреи и венгры. А среди профессиональных офицеров высшего командного состава наблюдался относительный численный перевес венгров.^[3]
Подобно Венгрии в Габсбургской империи, в Российской империи Польша являлась проблемной зоной в отношениях метрополии с периферией. После ноябрьского восстания 1830 года и особенно после январского восстания 1863 года центр окончательно отказался от политики кооперации с польским дворянством. По большому счету, в этой связи был поставлен под вопрос сам принцип взаимодействия со старыми, потомственными элитами имперских окраин. На нарушение лояльности Санкт-Петербург ответил репрессивной политикой, лишившей польскую элиту политической власти, а равно социального и культурного влияния. Однако проводившаяся в последней трети XIX столетия жесткая политика русификации польского населения и католической церкви только усилила протест со стороны поляков, которые в своем сопротивлении России (а также Германскому рейху) переживали постепенный процесс интеграции из домодерной политической дворянской нации в продукт нового времени – в преодолевшую сословные границы этническую нацию. Растущее сопротивление поляков только подчеркивало контрпродуктивность политики русификации.
Под знаком модернизации и централизации российское правительство в конце XIX века урезало также и традиционные привилегии немецких и финских элит, отказавшись тем самым впервые от кооперации со старыми лояльными элитами. В случае Остзейских провинций восстания латвийских и эстонских крестьян и рабочих в 1905 году продемонстрировали центру всю опасность проводимого курса, после чего правительством предпринимаются попытки залатать трещины, образовавшиеся в отношениях с остзейскими немцами. В Финляндии, так же как и в Польше, политика русификации только ускорила консолидацию модерной политической нации, состоящей из этнических финнов и шведов. В кооперации было отказано также и лояльному грузинскому дворянству, что открыло путь для радикальной контрэлиты. Мусульманские элиты в Азербайджане, в Поволжье и на Урале, а также в Крыму сохраняли поначалу лояльность, не вызывая беспокойства у центральных властей. Включенные только в XIX веке в состав Российской империи, элиты кочевых и оседлых мусульман Центральной Азии не рассматривались центром в качестве равноправного партнера, а приписывались в рамках новой колониальной политики к правовой категории “инородцев”, подвергаясь дискриминации и сегрегации. Когда речь заходила о том, чтобы столкнуть латышей и эстонцев с остзейскими немецкими дворянами или литовцев, белорусов и украинцев – с польской знатью, на повестке дня возникала идея кооперации с новыми национальными элитами “крестьянских народов”. Однако Романовы, как и Габсбурги, не заключали долгосрочных коалиций с “плебейскими” элитами, которые, будучи приверженцами национализма, демократии и социализма, ставили под вопрос устои империи.
Таким образом, не найдя для себя новых партнеров на периферии, Россия во второй половине XIX века отказывается от проводившейся в течение нескольких столетий политики кооперации. В итоге акцент сместился на взаимодействие с лояльными этническими русскими элитами, численность которых увеличивалась прямо пропорционально расширению сети образования. Под давлением зарождающейся политической общественности создаются более благоприятные условия для развития молодого русского национализма, который приравнивал этническую нацию к политической и стремился к доминированию этнических русских в империи. Однако начиная с 1860-х годов Санкт-Петербург находился в конфронтации с растущей, молодой, преимущественно этнически русской “контрэлитой”, целью которой являлись не только коренные реформы, но и свержение самодержавия. Император и центральные властные элиты все меньше могли положиться на этнически русские образованные элиты. Как следствие, особенно после революции 1905 года, восстанавливается сотрудничество с лояльными нерусскими элитами. В то же время накануне Первой мировой войны доля этнических русских среди правящей политической и военной петербургской элиты существенно возросла по сравнению с началом XIX века. Тем не менее при всех изменениях остзейские немцы-лютеране по-прежнему занимали высокие должности в министерствах финансов и иностранных дел. Их число среди дипломатов и генералитета значительно возросло, в то время как численность католических поляков среди высокопоставленных сановников резко упала. К началу ХХ века по меньшей мере российская армия оставалась имперским инструментом кооптации иноэтничных элит, что подтверждается этническим составом 1468 генералов, среди которых на долю лютеран (прежде всего, остзейских немцев) приходилось 10,3%, на долю католиков (прежде всего поляков) – 3,8%; в эту группу также входили 9 мусульман, 6 армян и 5 грузин. Революция 1905 года заставила царское правительство пойти на уступки и ввести конституцию, гарантировавшую впервые гражданские права и учреждение выборного парламента. В первую имперскую Думу 1906 года, несмотря на непрямые и неравные выборы, были избраны 220 нерусских депутатов (украинцы, поляки, евреи, мусульмане и др.) наряду с 270 преимущественно оппозиционными русскими представителями.^[4] Российскому парламенту не суждено было стать полноправным политическим институтом, и уже в 1907 году он был распущен. Новый избирательный закон обеспечил консервативный состав III и IV Дум, а вместе с тем и существенное сокращение представительства нерусских депутатов. В отличие от Австрии, Российская империя до последнего придерживалась принципа “единого и неделимого” государства, а также примата доминантного русского языка.
Национальные движения недоминантных народов, не отличавшихся внутренней сплоченностью, не всегда были нацелены против имперского центра или доминантной этнической группы. Гораздо чаще они выступали против доминирующих региональных элит (греки в Османской империи, поляки и остзейские немцы в Российской империи, венгры, поляки и итальянцы в Габсбургской империи), что давало метрополии, стремившейся к сохранению империи, возможность проводить политику divide et impera и создавать попеременно коалиции как со старыми, так и с новыми элитами на периферии.
Разногласия имперского центра с политическими лозунгами периферийных элит во всех трех империях имели разные результаты. В то время как Османская империя лишилась основных территорий с немусульманским населением и Египта, Габсбургская и Российская империи не только сохранили, но и увеличили свои территории. С 1867 года Вене пришлось разделить власть с дворянскими элитами Венгрии, Галиции и Хорватии, а также предоставить для всех национальностей равноправие и право политического участия в рамках парламентарной системы. В России, напротив, с 1863 года происходит постепенный переход от сотрудничества с дворянскими элитами к репрессиям и русификации, а также к кооперации со старыми и новыми лояльными этнически русскими элитами. Революция 1905 года привела к частичному возврату к сотрудничеству с иноэтничными элитами и создала одновременно условия для национальной и социальной мобилизации всех национальностей. В Османской империи предпринимается попытка интеграции периферийных элит с предоставлением им прав политического участия, однако сильное внешнеполитическое давление препятствовало сохранению внутренней стабильности. В итоге победило движение младотурок, опиравшееся на этнические турецкие элиты. Во всех трех империях различные подходы к политике кооперации с периферийными элитами не смогли предотвратить развитие национальных движений, однако еще оставались пути для отступления – и это со всей очевидностью продемонстрировал 1914 год, когда большинство периферийных элит, сохраняя свою лояльность правителям, отправлялось на войну в составе имперских армий.

3.3 ОТНОШЕНИЕ К ДУХОВНЫМ ЭЛИТАМ

Взаимодействие имперского центра с духовными элитами доминантных и прочих конфессий, имевших большое значение для легитимации и стабильности империи, теряет свою релевантность в период модернизации и секуляризации. Реформы Танзимата и образование греческого национального государства повлекли за собой ослабление системы миллетов и как следствие – секуляризацию входивших в них конфессиональных общин. Однако при Абдул-Хамиде II этот процесс обернулся реисламизацией Османской империи. Репрессивная национальная политика сделала невозможной кооперацию Санкт-Петербурга с католической, протестантской, а также с армяно-григорианской церквями. Одновременно православие провозглашается идеологией интеграции и становится в очередной раз инструментом имперской внешней политики в рамках панславизма. В Габсбургской империи католическая церковь сохранила свое доминантное положение, однако гарантия свободы вероисповеданий привела постепенно к конфессиональному плюрализму. Введение должности муфтия в Сараево после оккупации Боснии и Герцеговины в 1882 году напоминало запоздалую реплику политики российского имперского центра по отношению к исламским элитам. Впервые в истории Габсбургской империи была продемонстрирована веротерпимость к исламским общинам, хотя и без предоставления гарантий их полного равноправия.
Особенно в начальный период развития национальных движений недоминантных имперских элит конфессии выполняли секуляризирующие функции. В Османской империи миллеты, в рамках которых на протяжении столетий сохранялись языки и школы недоминантных элит, становятся центрами кристаллизации национальных устремлений. С другой стороны, конфессиональные основы миллета наталкиваются на новый секулярный принцип политико-территориальной османской нации. Сотрудничество церквей и султана обернулось противостоянием между недоминантными элитами и исламским “иноземным” господством, в то время как роль национальных лидеров перешла к церковным иерархам. Во время войны за независимость Греции греко-православный патриарх в Константинополе Григорий V, оказавшись между имперскими и национальными жерновами, поплатился своей жизнью, несмотря на то, что не поддерживал идею греческого восстания. В 1833 году церковь греческого национального государства провозглашает себя автокефальной. Это, как и выступление армянского патриарха в Стамбуле в защиту политических требований армян, показало всю хрупкость системы миллетов. Против доминирования греческих православных иерархов выступали национальные элиты сербов, румын, болгар, вышедшие из рум-миллета и основавшие национальные церкви. Последними признания экзархата в 1870 году добиваются болгары, но это признание они получают не от константинопольского патриарха, а от султана. Окончательным подтверждением нежизнеспособности системы миллетов стало провозглашение независимой Албании, объединившей в одном национальном государстве мусульман, православных и католиков.
В Габсбургской империи церковь также функционировала как ядро национальной культуры, создавая коммуникативные сети для национальных движений. В качестве примеров можно упомянуть сербский патриархат в Карловицах, румынских униатов и отделившуюся от Карловиц в 1864 году православную румынскую метрополию, а также греко-католическую церковь русинов Галиции. Эти национально-религиозные движения повлияли на процесс становления наций среди этнических групп, проживавших по другую сторону имперских границ – например, у сербов и румын в Османской империи или среди украинцев в Российской империи. Хотя у хорватов, словенцев и словаков не наблюдалось конфликта с католическими правящими династиями, католические священники и иерархи играли далеко не последнюю роль в их национальных движениях.
Агрессивная политика Российской империи по отношению к римской католической и армянской церквям, к польскому, литовскому и армянскому клиросу привела не только к сплочению религиозных иерархов с национальными активистами, но также и к национальной мобилизации широких слоев населения. Напротив, отсутствие подобного религиозного антагонизма у православных национальностей – украинцев, белорусов, грузин и бессарабских румын – ослабляло их национальные движения. Хотя находившиеся во главе официального управления мусульман России муфтии сохраняли лояльность центру, религия и улемы играли ключевую роль в умеренных национальных движениях полиэтничного исламского населения – прежде всего у поволжских и крымских татар и азербайджанцев.
Вплоть до начала XX века и вопреки поступательной секуляризации и национализации конфессиональных противоречий сакральный элемент сохранял свое значение для легитимации и репрезентации власти во всех трех империях, создавая дополнительное напряжение между домодерной системой господства и модернизирующимся обществом. Это происходило прежде всего там, где новые “национальные” идеологии пытались овладеть секуляризованным наследством старых конфессий.

3.4. ПОДЪЕМ И КРИЗИС ЭКОНОМИЧЕСКИХ ДИАСПОРНЫХ ЭЛИТ

Прогрессирующая модернизация и индустриализация в империях поднимали статус экономических элит. В цислейтанской части Габсбургской империи традиционно задавали тон немецкие предприниматели и торговцы, однако постепенно их конкурентами становятся местные чешские и итальянские предприниматели. В России среди экономических элит также происходило увеличение доли русских предпринимателей; одновременно ведущая роль сохранялась за иностранцами. Еще в большей степени это касалось Османской империи, экономика которой попадала во все большую зависимость от европейских государств. И все же во всех трех империях в начале XX века политическое влияние растущего слоя богатых, образованных капиталистов оставалось ограниченным, поскольку империи продолжали опираться в первую очередь на старые властные элиты. Как и прежде, социальный статус традиционных властных элит сохранял свой престиж, и многие представители новых экономических элит Габсбургской и Российской империй приспосабливались к дворянскому образу жизни и вступали в дворянское сословие.
Мобильные диаспорные группы во всех трех империях выполняли роль двигателей капитализма и модернизации и продолжали играть ведущую роль в банковском деле, торговле и промышленности. Как подчеркивал в своей концепции Армстронг,^[5] их положение менялось на глазах. Повысив благодаря улучшению системы образования свой социальный статус, многочисленные представители доминантных этнических групп рассматривали теперь привилегированные диаспорные общины как нежелательных конкурентов и препятствие на пути социальной мобильности. Социальная мобилизация доминантных этнических групп привела к тому, что имперский центр постепенно становился менее зависим от комплементарных услуг диаспор и мог опираться на услуги новых специалистов-выдвиженцев из доминантного этноса. Помимо этого, с подъемом национализма росло недоверие к транстерриториальным связям диаспор, заклейменных национальными идеологами в качестве пятой колонны враждебных государств. Подобные настроения в Османской империи усиливались еще и вследствие поддержки христианских и еврейских диаспор из-за границы. Растущее давление со стороны доминантных этносов и национализмов подвигло Санкт-Петербург и Стамбул к отказу от осуществлявшейся столетиями кооперации с диаспорными группами. Последних стигматизировали как виновников всех трудностей модернизации или приносили в жертву модернизационным процессам. Насилие в отношении мобильных диаспорных групп евреев, греков и армян можно рассматривать как сейсмограф, который фиксировал дестабилизацию империй и предупреждал о грозящих землетрясениях.
В Османской империи греческая диаспора и фанариоты попадают под подозрение в нелояльности к султану в результате греческой войны за независимость и образования ирредентистского Греческого королевства. Еще в 1821 году центр отреагировал насилием против представителей греческих элит в Стамбуле. Потеря греками статуса ведущей диаспорной группы в столице сказалась в пользу армян. Однако в городах главных провинций Македонии и Анатолии сохранялся широкий слой богатых греческих банкиров и купцов. А во второй половине XIX века греки переживают ренессанс и в столице. Совместно с армянами они занимали ключевые позиции в столичной и провинциальной торговле и банках, а также среди представителей свободных профессий и дипломатов. Евреи сохранили за собой диаспорные функции предпринимателей и иногородних торговцев в Стамбуле и Салониках, однако они уступали в своем влиянии грекам и армянам в столице. Несмотря на конкуренцию между диаспорами, а также юдофобию, особенно среди греков, османский центр продолжал играть роль защитника евреев.
В Австрии в первой половине XIX века выделялись в банковской сфере и предпринимательстве (особенно в железнодорожном строительстве) такие еврейские династии, как Ротшильды и Вертхаймеры. Они являлись важными партнерами двора и имперских структур. Достигнутое в 1848 и закрепленное законодательно в 1867 году полное равноправие еще больше стабилизировало положение еврейских элит в экономической жизни. В Венгрии евреи также играли важную роль в модернизации страны в качестве партнеров венгерской дворянской элиты в банковском деле и промышленности. Среди экономических, но еще в большей степени среди интеллектуальных элит многочисленных городов поздней Габсбургской империи – таких как Вена, Будапешт, Триест, Краков, Львов, Черновцы – евреи выполняли комплементарные функции банкиров, торговцев, предпринимателей, ювелиров, врачей и были широко представлены в культуре, науке и политике. Эти новые еврейские элиты все активнее интегрировались в доминантные (немецкие, чешские, венгерские, польские и итальянские) общества, культуры и языки. В результате правового уравнения для австро-венгерских евреев (в отличие от Османской и Российской империй) открывалась возможность бюрократической и военной карьеры. Среди офицеров-резервистов они составляли в 1897 году около 18,7%, что объяснялось их высоким образовательным уровнем. Среди профессиональных офицеров они были представлены несколько слабее, однако к 1911 году 19 евреев достигли генеральского чина, 11 из них в качестве военных врачей. Некоторые евреи приняли христианство, однако сохранение традиционной веры не помешало фон Швейцеру (von Schweitzer) дослужиться до самого высокого офицерского чина фельдмаршала.^[6] Вместе с тем многочисленным еврейским родам был пожалован дворянский чин. Прогрессирующая капиталистическая модернизация и социальная мобилизация широких слоев доминантных этносов усилили их конкуренцию с еврейскими элитами, создавая питательную почву для антисемитских идеологов в немецкой и венгерской среде. Австрийское и венгерское правительства не поддавались давлению и старались обеспечить порядок и спокойствие, хотя еврейское население империи продолжало страдать от разжигающей антисемитизм агитации, исходившей, в том числе, и от некоторых национальных движений. Более того, с 1897 по 1910 годы евреи Вены находились под властью бургомистра-антисемита. В Габсбургской империи евреи не превратились в универсальных виновников всех растущих внутренних проблем, что позволило Австро-Венгрии избежать волны насилия против еврейского населения.
В отличие от Австро-Венгрии, еврейские погромы в России произошли еще в 1881 году, повторившись затем в 1903-1906 годах, их жертвы исчислялись тысячами. Погромы не были направлены только против еврейских элит, а коснулись всех евреев. Правда, правительство осуждало подобное насилие – не из-за симпатий к еврейским подданным, а только в целях сохранения внутреннего порядка и спокойствия. С другой стороны, органами власти мало что предпринималось для предотвращения погромов, отличавшихся особой жестокостью; вдобавок ко всему, антисемитизм был распространен среди правящей элиты, включая царя. Вместе с тем евреи играли значительно меньшую роль в экономической жизни России по сравнению с Австро-Венгрией. Однако и здесь имелась немногочисленная элита еврейских банкиров и предпринимателей, обладавших правом проживания в столице (например, семья Гинзбургов) при том, что для большинства оно ограничивалось чертой оседлости на южных и западных окраинах империи. Существование черты оседлости не позволяло евреям взять на себя функцию мобильной диаспоры. Так или иначе, в Российской империи до февраля 1917 года евреи продолжали оставаться дискриминированной в правовом отношении группой. Армянские привилегированные купцы и банкиры сохраняли свои функции диаспоры на юге и юго-востоке империи. Однако их влияние не выходило за пределы этого региона. На юге Кавказа трения между преобладавшими в экономике армянами и мусульманскими непривилегированными предпринимателями вылились в кровавую гражданскую войну во время революции 1905 года.
В течение XIX века в Османской империи армянам удается укрепить свое положение в качестве привилегированной диаспоры, чему способствовало снижение влиятельности “греков”. На этом фоне армяне зарекомендовали себя как “лояльный миллет”. К сферам их деятельности относились торговля, банковское дело и медицина, они состояли переводчиками при министерствах финансов и иностранных дел в реформаторских правительствах. Но как и “греки”, армянские элиты с 1878 года попадают под подозрение в нелояльности за то, что при помощи европейских государств пытаются добиться политической автономии. Организованные армянскими революционными террористами покушения также внесли свой вклад в рост недоверия к армянам среди османских правящих элит. Способствовала этому и поддержка армян царским правительством. С 1894 по 1896 годы правительство Абдул-Хамила II отказало армянам в традиционной протекции и допустило кровавую резню армянского населения. При этом насилие коснулось не только представителей диаспорных элит, но и восточно-анатолийских армян. В модели Армстронга это был второй случай, наряду с еврейскими погромами в России, когда имперский центр пожертвовал диаспорной группой и насилие распространилось на все этноконфессиональное сообщество. Если насилие в отношении посреднических диаспор рассматривать как сейсмограф, то можно утверждать, что в конце XIX века Османская империя уже пережила одно землетрясение. Схожее землетрясение случилось в России в 1905 году, в то время как в Австро-Венгрии вплоть до 1914 года не было зарегистрировано ни одного толчка.
Мощное землетрясение Первой мировой войны, результатом которого станет распад всех трех империй, в истории мобильных диаспор Османской и Российской империй выразилось в особенно большом количестве жертв. В напряженной обстановке складывавшейся неудачно для Стамбула войны младотурецкое правительство отреклось от армян: в геноциде 1915 года погибло более одного миллиона армян Османской империи. Причем в тот момент речь шла не о сведении счетов с диаспорными элитами, а об уничтожении целого народа. После войны в результате греко-турецких конфликтов происходит депортация греков из Турции и турок и других мусульман – из Греции. Во время Первой мировой войны российским евреям инкриминировалась недостаточная лояльность к имперскому центру, в результате чего последовала их депортация из приграничных западных областей во внутренние регионы страны. Уже после распада царской империи возобновились еврейские погромы, в результате которых на юго-западных окраинах погибли десятки тысяч евреев. Своего пика эта эскалация насилия и “этнических чисток” достигла в геноциде евреев в государствах-преемниках трех империй, развязанном национал-социалистами третьего Рейха. Вместе с империями постепенно исчезли неразрывно связанные с ними мобилизованные диаспоры, и только в советской империи секуляризированные диаспоры евреев и армян пережили сомнительное по своей сути возрождение.

4. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Что дает сравнительный анализ отношений метрополий и центральных властных элит с элитами периферии для понимания трех континентальных европейских империй, т.е. для разъяснения основных вопросов их функционирования, когерентности и распада?
Насилия и репрессии в отношении элит периферии были не в состоянии надолго обеспечить стабильность имперской власти. Империи и их правящие элиты находились в зависимости от кооперации как минимум с частью лояльных светских и духовных элит недоминантных этносов в делах контроля и управления имперскими окраинами и при использовании человеческих и естественных ресурсов имперских периферий на пользу метрополии. За это периферийным элитам предоставлялись привилегии и различные виды автономии. Кроме того, домодерные имперские центры, не имевшие в своем распоряжении достаточного количества образованных чиновников из числа доминантных этносов, зависели от услуг как периферийных иноэтничных элит, так и иностранцев в военной, бюрократической и дипломатической сферах. Взаимодействие с периферийными элитами в Габсбургской и Российской империях основывалось на сословном принципе и признании фундаментального равноправия культурно чуждых элит с имперским дворянством, в то время как в Османской империи важнейшими партнерами центра в отношениях с немусульманскими подданными являлись духовные элиты. Кроме того, правительства и властные элиты империй зависели от комплементарных услуг со стороны диаспор в области финансов и торговли, за что диаспоры получали привилегии и покровительство.
Таким образом, в Новое время во всех трех империях формируется сложная система взаимодействия между центром и светскими, духовными, экономическими элитами периферии. Причем каждая из сторон извлекала из этой системы свои выгоды (за счет непривилегированных слоев населения периферии и центра). Условия кооперации между метрополией и отдельными элитами периферии и диаспорами оговаривались каждый раз особо, в то время как между периферийными элитами, как правило, не существовало горизонтальных связей и велась постоянная конкурентная борьба за благосклонность верховного правителя. Этот типичный для составных государств способ правления, который Александр Мотыль иллюстративно представил как колесо, имеющее все спицы, но не имеющее обода,^[7] давал центру прекрасную возможность настраивать периферийные элиты друг против друга. Однако имперский центр находился в условиях конкуренции с другими державами, которые могли выступить в роли защитника религиозных и/или этнически родственных сообществ. Именно этот фактор оказался ключевым в процессе дестабилизации Османской империи.
Неустойчивое равновесие заключавшихся каждый раз соглашений с периферийными элитами в Габсбургской и Российской империях было временно нарушено в XVIII – начале XIX века в результате наметившейся политики централизации. Кроме того, с конца XVIII и на протяжении XIX веков растянутость империй и растущее соперничество держав стали оказывать на империи дезинтегрирующее воздействие, что особенно проявилось в Османской империи, терявшей один за другим периферийные регионы. В Габсбургской и Российской империях старые дворянские нации венгров и поляков оказались – как и предсказывал Руссо в отношении Польши – “неразрываемыми” кусками. И если в 1867 году Вена разрешила проблему путем распределения властей, то репрессии в отношении поляков в России лишь поддерживали в них дух сопротивления, превращая их в дестабилизирующий фактор.
В XIX веке к этому присовокупляются новые требования демократии, народного суверенитета и национализма, поставившие под вопрос основы сословно-династических империй. Хотя сохранение традиционного социального и политического уклада отвечало интересам старых элит центра и окраин, а также диаспор, все они попадают со временем в водоворот национализма и этнизации политики. Имперские центры придерживались различных стратегий в отношении национальных движений. В Османской империи секулярный османистский имперский патриотизм в совокупности с демократическими реформами должен был обеспечить интеграцию иноэтничных элит в империю. Властные элиты Венгрии и младотурки стремились к мадьяризации или тюркизации национальностей в рамках модерного национального государства французского образца. Цислейтанская Австрия объявила равноправие всех национальностей и пыталась контролировать национальные движения при помощи широких концессий, при том что “историческим нациям” со старыми элитами делались большие уступки, нежели “молодым нациям” с недворянскими “контрэлитами”. На западных и южных окраинах Российской империи центр делал ставку на репрессии, русификацию и сохранение самодержавного режима и только под напором революции 1905 года проявил готовность к уступкам.
Ни один из вариантов управления империей, имперской “национальной политики”, не достиг своей цели – интеграции периферий. Наоборот, их следствием стало как минимум частичное усиление национальных движений. Таким образом, сравнение трех империй не дает ясного ответа на вопрос: возможны ли были превращение подданных в граждан империи и интеграция периферийных территорий с культурно чужеродной элитой в политически и/или этнически ориентированное “имперское национальное государство”? Во всех трех империях наблюдались тенденции “национализации государства”. Однако для интеграции инокультурных элит по образцу западных национальных государств господствующие нации (возможно, за исключением венгров и турок) не обладали достаточным численным и структурным потенциалом. Кроме того, интегрироваться в конце XIX века было уже слишком поздно, поскольку не только доминантные, но и большинство недоминантных этносов в это время уже переживали процесс национальной мобилизации и стремились к политической автономии или самоопределению.
Следует ли из этого вывод, что распад трех континентальных европейских империй был неизбежен и что концепты империи и национального государства были несовместимы?
В начале XXI века, после развала СССР – последней евразийской империи – и после провала государств, построенных по этнонациональному принципу, переживая кризис модерности и турбулентные процессы интеграции и глобализации в Европе, мы оглядываемся назад на домодерное супранациональное устройство империй. Если мы рассмотрим их не только из перспективы 1918 года, но и через оптику 1900 года, мы убедимся, что Габсбургская и Российская империи представляли собой по-настоящему стабильные государственные образования. Коалиция между метрополиями и властными элитами периферии, высшим клиром недоминантных конфессиональных сообществ и экономическими элитами диаспор оставалась в целом действенной, несмотря на растущее давление национализма и социальных противоречий, а также вопреки участившимся конфликтам и кризисам. До 1914 года большинство национальных движений стремилось только к политической автономии, а не к образованию суверенного национального государства. После неудачных войн и территориальных потерь на Западе в 1850–1860-х годах (Италия или Южная Бессарабия), Российская и Габсбургская империи приобретают новые провинции на Востоке (Босния-Герцеговина или Центральная Азия и новые земли на Кавказе). То, что Османская империя вынуждена была и дальше нести крупные территориальные потери, следует объяснять не внутренними, а прежде всего внешними факторами.
Традиционные домодерные ценности сакральной монаршей власти, династии, сословного сознания и соображения престижа препятствовали политической модернизации трех империй и внесли существенный вклад в эскалацию внутренних конфликтов, которые привели к Первой мировой войне. С другой стороны, лояльность не только старых элит, военных и чиновников, но и широких слоев населения все еще сохраняла свою силу. Верность престолу и вера в царя оставались важными факторами интеграции. Вопреки растущему национализму и антисемитизму до 1914 года имперские правительства продолжали покровительствовать диаспорным группам – этим сейсмографам стабильности. Неоднократные реформы, с помощью которых во всех трех империях пытались привести к гармонии принципы демократии и нации с династически-сословным каркасом имперского порядка, не были a priori обречены на провал. Накануне Первой мировой войны Габсбургская и Российская империи еще имели шансы для интеграции периферийных регионов в модерное государство. Однако под модерным государством следовало бы понимать не столько централизованное, этнически гомогенное национальное государство, сколько демократическое государство, основанное на принципах федерализма и культурной автономии – концептах, изобретенных еще в то время чиновниками и социал-демократами в Габсбургской империи.
Катастрофы XX столетия показали, что модернизация, национальная мобилизация и принцип этнического национального государства обладали и обладают не только эмансипаторским, но и разрушительным потенциалом. Эскалация насилия, например межэтнические конфликты на Балканах и Кавказе, наблюдалась уже в последние десятилетия Ancien Regime. Первая мировая война открыла новый виток насилия, апогеем которого стали массовые депортации и убийства, в особенной степени затронувшие мобильные диаспорные группы. Этот опыт, а также разрушительный опыт национализма и расизма в последующие десятилетия представляют империи в более выгодном свете, поскольку они стремились приспособиться путем взаимодействия с культурно инаковыми элитами к изменяющимся условиям модерности и добиться определенной стабильности, порядка и спокойствия. Однако сказанное не должно вести к ностальгической реинтерпретации старых империй, прибегавших слишком часто к насилию и олицетворявших собой бесправный, антидемократический порядок. Тем не менее взгляд с высоты постнационального, постгосударственного и постмодерного этапа подталкивает, по меньшей мере, к тому, чтобы усомниться в детерминистском мастер-нарративе “взлета, заката и падения” империй.