Книга американского исследователя Й. Петровского-Штерна посвящена военной службе евреев в российской армии в период, охватывающий несколько десятилетий, со времени первого рекрутского набора в 1827 г. вплоть до начала Первой мировой войны в 1914 г. Как принято сейчас говорить, речь идет о “встрече” традиционной еврейской общины и русской армии, о самых различных обстоятельствах этой встречи и о ее последствиях. Как замечает автор исследования, он рассматривает один “из самых больных вопросов русско-еврейской истории ХIХ столетия” (c. 11). Можно добавить, что таковым этот вопрос оставался все время вплоть до крушения старого порядка в феврале 1917 г. Как провозглашает Петровский-Штерн, своим исследованием он решительно опровергает однобокий русский военно-государственный взгляд, согласно которому евреи разлагали армию. В то же время, Петровский-Штерн заявляет, что порывает и с изоляционистской еврейской историографией, не имеющей ничего общего с подлинной историей еврейской коллективной исторической памяти. Именно изоляционистская еврейская историография сформировала восприятие русской армии как подлинного бедствия для еврейского народа, места унижения и насильственного крещения. Напротив, считает историк, именно русская армия, в отличие от всех иных форм воздействия государства на евреев Российской империи, “последовательно воплотила в жизнь идею слияния (сближения) евреев и русского общества” (с. 10). Другими словами, именно царская армия была тем институтом, который, “исправляя” фанатичных евреев, выполнял цивилизаторскую миссию.
В первой главе книги автор показывает трансформацию отношения евреев к службе в русской армии: от страха и ненависти в первые десятилетия после введения рекрутского набора до восприятия “даже самым традиционным из евреев” службы в армии как патриотического долга перед отечеством. С другой стороны, отношение к самим евреям в армии во второй половине ХIХ в. стало значительно более толерантным, считает автор. В качестве одного из доказательств Петровский-Штерн приводит тот факт, что армия не принимала никакого участия в еврейских погромах 1881-1884 гг. Представляется, что данный факт менее всего может служить поводом для подобного заключения и, скорее всего, лежит за пределами рассматриваемого исследователем контекста. Из того факта, что воинские части не принимали никакого участия, например, в антиеврейских беспорядках в Одессе в 1821, 1859 или 1871 гг., нельзя прийти к утверждению о юдофильских настроениях местного воинского гарнизона. Сам же автор пишет (глава VI) о погромах, устроенных войсками в 1896 г. в Меджибоже и в 1897 г. в Минске. Что уж говорить о массовом участии войск в антиеврейских насилиях в канун и в период первой русской революции и во время первой мировой войны.
Одной из несомненных заслуг монографии Петровского-Штерна является обращение к сюжету, который крайне редко привлекает внимание историков: еврейская обыденная жизнь в русской армии. Петровский пишет о солдатских общинах и общинном самоуправлении, о раввинах-капелланах в армии и еврейском образовании солдатских детей. Вслед за М. Станиславским, опубликовавшим и проанализировавшим единственный известный на тот момент армейский пинкас (книга записей общины),^[1] Петровский-Штерн впервые вводит в научный обиход обнаруженный в знаменитой коллекции рукописей Ан-ского, хранящейся в Российском государственном музее этнографии в Санкт-Петербурге, пинкас общества Шомрей Эмуна (“Хранители веры”) Брянского полка, просуществовавшего не менее полувека (1843-1893). Петровский-Штерн представил тонкий текстологический анализ этого уникального источника. Он отмечает, что пинкас “обнаруживает два удивительных качества еврейских солдат: их общинный характер, их традиционалистское упорство... и в то же время удивительную гибкость и умение адаптироваться к негостеприимной среде” (с. 105).
Достоинством книги является и стремление Петровского-Штерна проследить карьеру крещеных кантонистов еврейского происхождения. Касаясь деятельности известных “новых христиан” из кантонистов, историк обоснованно замечает, что как проеврейски, так и антиеврейски настроенные выкресты не сумели отречься от своего еврейского прошлого.
Надо признать, что в целом Петровский-Штерн уделил теме кантонистов – одной из самых традиционных в историографии российского еврейства – значительное внимание. И здесь, оставаясь верным главной идее книги, он стремится дать новое прочтение этого сюжета, верно замечая, что Николай I “намеревался частично решить еврейский вопрос насильственным крещением кантонистов” (с. 168). Однако массовые крещения автор относит ко времени, которое именует “решительным поворотом николаевской ‘еврейской политики’ в сторону ассимиляции” (с. 168). Этот поворот также включал учреждение властями казенных училищ, уничтожение кагалов и иные меры и произошел, соответственно, не раньше второй половины 1840-х гг. В то же время, как приводимые самим автором сведения, так и известный нам корпус документов по этой теме, отложившийся в фонде III Отделения (ГАРФ), заставляют усомниться в подобной датировке. Достаточно показателен в этом плане публикуемый ниже документ от 1829 года:

“Августа 1829 г.
Записка
к Всеподданнейшему докладу о принятии Христианской веры Евреями, поступившими в Казанский батальон военных кантонистов.

Сего Августа 21го числа накануне высокоторжественного праздника Коронования в церкви Воздвижения пресвятой Богородицы совершен обряд крещения, 20 отроков Еврейских из 280 поступивших из Киевской губернии в Казанские Батальоны военных кантонистов, тронутые старанием и хорошим с ними обращением командира Батальонов г-на подполковника Колтовского, пожелали принять православную христианскую веру и, в короткое время наученные пастырем их Церкви священником Симеоном Смирновым и убеждены толкованием Евангелия, с пламенным желанием стремились к достижению названия Христианина. В глазах всех предстоящих блистали слезы умиления и радости, когда священник читал Молитвы и поучения, и когда сии новые сыны церкви и отечества, простирая руки, отрекались от их неверия и клялись [быть – А.Л.] до Гроба верными исповедниками Христа и верноподданными Его Императорского Величества, все молились о сих новоприобретенных Братьях наших.
Преосвященный Архиепископ Казанский и Симбирский Филарет, Гражданский Губернатор, отставной от Артиллерии Генерал-Майор Булыгин, Камер-Юнкер Двора Его Императорского Величества Мусин-Пушкин и многие другие Г<оспода> дворяне были восприемниками. Всякий день число желающих Евреев-Кантонистов присоединиться к Церкви нашей умножается, и уже 40 человек еще нетерпеливо желают назваться Христианами.
В самой торжественной день Коронации Его Императорского Величества сего 29 Августа, в Казанском соборе в присутствии верных чинов престола и отечества около 20 нововведенных в веру кантонистов сподобились с Благоговением причаститься к тайне от руки Архипастыря преосвященного Филарета, который совершал Божественную Литургию, по окончании оной говорил приличное слово, для достопамятного для счастья России [дня А.Л.] После сего отправлено молебствие с коленопреклонением о здравии и долгоденствии возлюбленного Монарха нашего и всего Августейшего дома Его.
Командир Казанских Батальонов военных кантонистов г<осподин> Подполковник Колтовский, движим усердием и радостью о присоединении новых Христиан Благочестивому Царю, пожелал праздновать день сей, пригласив всех бывших восприемников и восприемниц к обеденному столу, где пито было за здравие Государя Императора и Государыни Императрицы и всей Августейшей Высокой фамилии.
Вечером Город был иллюминирован, горели щиты с вензелями их Императорского Величества, на гулянье [у – А.Л. ] Черного озера скопившийся народ вокруг поставленного транспаранта, изображающего величественный Храм славы, на одержанные победы воинами Его Императорского Величества и производил радостные клики.”^[2]

Отношение имперской администрации и русского общества к присутствию евреев в армии – еще одна проблема, достаточно подробно рассмотренная в монографии. Особенно это касается периода конца ХIХ – начала ХХ вв., когда еврейский вопрос превратился в один из самых насущных вопросов для Российской империи. Автор подробно останавливается на отношениях между евреями, военной бюрократией и русскими ультраправыми силами. Он показывает, что, несмотря на сильное давление со стороны ультраправых и правящей бюрократии, требовавших “убрать евреев из армии”, в военном ведомстве все же возобладал прагматический курс: “вопросы государственной обороны в большей степени повлияли на политику Военного министерства, чем государственная идеология” (с. 356). Петровский-Штерн приводит интересные свидетельства о стремлении некоторых армейских командиров поддерживать нормальные отношения с евреями – солдатами своих полков. В 1880 – начале 1900-х гг. они демонстрировали благожелательный интерес к иудейской традиции. Тем не менее, отдельные примеры, приводимые автором, вряд ли являются солидной базой для вывода, который он делает еще в первой главе своей книги: о толерантном в целом отношении среднего военного сословия к евреям (с. 69).
Для раскрытия многих вопросов Петровский-Штерн привлекает целый ряд литературных источников – еще одна тенденция, которая в контексте российской еврейской историографии воспринимается как новаторская. Петровский-Штерн показал, как образы евреев, созданные антисемитским бульварным писателем Всеволодом Крестовским, формировали антиеврейские предрассудки у его читателей – военных высшего и среднего уровня и представителей военной бюрократии. Но и эти важные и любопытные наблюдения работают против авторского вывода о толерантном отношении к евреям в армии.
Пожалуй, наиболее интересная часть книги – это блестяще написанная XVII глава “Происхождение легенды: образ еврейского солдата в русской литературе”. Впрочем, название требует уточнения, ибо Петровский-Штерн основное внимание здесь уделяет образу еврейского солдата в русско-еврейской литературе. Автор анализирует художественные произведения русско-еврейских литераторов, от Осипа Рабиновича до Исаака Бабеля (хотя его “Конармия” явно не входит в заявленные хрологические рамки монографии). Не ограничиваясь анализом беллетристического нарратива, Петровский-Штерн обращается в той же главе к воспоминаниям бывших еврейских солдат и кантонистов – классическому источнику еврейской историографии. Проведя анализ литературных и мемуарных произведений, исследователь приходит к парадоксальному выводу: все они не имеют ничего общего с реальностью действительно происходившей в России ХIХ – начала ХХ вв. интеграции евреев в русскую армию. Как литература, так и мемуаристика являлись, по убеждению исследователя, рупором русской либеральной и русско-еврейской общественно-политической мысли, отражая либеральный общественно-политический дискурс о положении евреев в России на каждом новом историческом витке. Весь анализируемый им корпус русской и русско-еврейской литературы и мемуаристики объявляется не более чем “литературным мифом” (с. 412). Такой взгляд представляется нам чрезмерно прямолинейным и упрощенным. Рассматривая еврейскую мемуаристику прежде всего как реплику в дискуссии о полной эмансипации евреев, автор полностью лишает ее ценности как исторического источника, обращая в некую разновидность публицистического жанра. В другом месте он в еще более резкой форме характеризует мемуары бывших кантонистов как “идеологизированную стилизацию романтической мемуаристики сомнительной ценности” (с. 494). Подчас такая оценка противоречит самим наблюдениям автора. Так, касаясь воспоминаний кантонистов Шпигеля и Ицковича, Петровский-Штерн пишет, что “приведенные в них данные – как цифровые, так и исторические, – подтверждаются целым корпусом архивных документов...” (с. 399).
Конечно, армия сыграла значительную роль в аккультурации российского еврейства, в превращении, говоря словами самого автора, “еврея России в русского еврея”. Весьма сомнительно, что именно о таком сближении и слиянии, результатом которого стало появление отставных николаевских солдат, как правило, людей малообразованных, “грубых, мужественных, недюжинной физической cилы и душевного здоровья” (с. 169), мечтали еврейские просветители–маскилы. Более того, уж совсем неправомерно считать, что именно служба в царской армии, “в отличие от всех других попыток преобразования еврейского населения империи, наиболее последовательно” (с. 10) воплотила идею сближении еврея и русского общества и “сыграла решающую роль в модернизации евреев России” (с. 421). Куда более значительную и позитивную роль в этом процессе играла русская школа – как средняя так и высшая. Институт русской школы – важнейшее место, где происходила встреча евреев с Россией, Петровский-Штерн даже не упоминает. Для русско-еврейской встречи были значимы и экономические и миграционные процессы в стране, участие евреев в русском освободительном движении. Встреча еврея с имперской Россией, представленной феодально-крепостнической армией, напротив, была достаточно болезненной и тяжелой. Очевидно, лишь тюрьма и каторга занимали менее почетное место в иерархии “встреч”. На этом фоне совершенно неуместной кажется характеристика воспоминаний А. И. Герцена (из знаменитого “Былое и думы”) о встрече с малолетними евреями-кантонистами: “печально известный герценовский пассаж” (с. 494). Или автор считает и эти воспоминания не более чем “литературным мифом” и идеологическим дискурсом?
“C первых лет введения рекрутской повинности под нажимом местных еврейских общин высшая военная бюрократия, – пишет в заключении Петровский-Штерн, – приняла ряд существенных мер для того, чтобы наладить быт еврейских рекрутов в армии согласно еврейской обрядности. Евреям в армии были дарованы основные права, которые сегодня мы назвали бы ‘свободой совести’” (с. 416). Возможно, еще один публикуемый нами документ является в данном случае разительным исключением?

“5 апреля (1829)
Список с Рапорта Командира Смоленского Батальона
Военных кантонистов майора Винокурова

Смоленскому Коменданту
Господину Генерал-Майору и Кавалеру Керну от 5 апреля.

Вследствие предписания Вашего Превосходительства от 3-го числа сего апреля, при коем приложена и просьба Могилевского Еврейского общества, на которое имею честь донести, чтобы принять их пищу, употребляемую ими в праздник Опресноков, на тех малолетних Евреев, кои ныне находятся в числе кантонистов, не нахожу возможным. Есть ли сие им позволить, то надо их уволить ото всех обязанностей, которые они вместе должны несть с христианами, и назначить другое место для их стола, чего, как же без воли вышнего начальства, сделать не могу, тем более, что и в приказе начальника Главного штаба Его Императорского Величества, отданном от 31 октября 1827 года с № 111 между прочим сказано: что вступающие в число кантонистов малолетние Евреи должны содержаться наравне с христианами, образуя сих Евреев в классах и мастерских и фронтовому учению. Следовательно, дозволить им исполнить сей праздник, надо предоставить им и увольнение от всех занятий, которыми кантонисты из христиан ныне занимаются. По наступлении же христианского праздника, они так же уже ничем не будут заниматься, потому что кантонисты из христиан будут уже уволены ото всех занятиев, таковое двойное увольнение малолетних Евреев не будет иметь желательного успеха как в науках, так и по всем мастерствам и во фронтовом ученьи, о котором я доношу ежемесячно в Главный штаб Его Императорского Величества по военному поселению, в противном случае за неуспех по всем занятиям могу иногда подвергнуть себя ответственности. Избегая сего, неугодным будет Вашему Превосходительству взойти о сем с представлением Вышнему начальству о дозволении отправлять всем малолетним Евреям, находящимся в числе кантонистов как праздник Опресноков с употреблением и той пищи, которая для сего установлена, так равно и прочие праздники. Оригинальную же просьбу Еврейского общества при сем честь имею представить обратно. Подлинный подписал Майор Винокуров.

С подлинным верно: Генерал-майор Керн.”^[3]

Разумеется, это не уникальный документ. Чем иначе объяснить возвращение в иудаизм немалого числа евреев после окончания службы или судебные процессы пореформенного времени, в которых новообращенные христиане доказывали, что были насильственно крещены?
Укажем на некоторые ошибки и неточности автора, покинувшего, по его собственным словам, “сухое эскапистское литературоведение” (с. 7). В 1764 г. был отменен не кагал, в чем уверен автор (с. 302), а Ваад арба арцот (Совет четырех земель) – центральный орган автономного еврейского общинного самоуправления в Польше, а кагал продолжал существовать, иначе его незачем было бы упразднять в России в 1844 г. Тайная полиция России – “III отделение”, существовавшее с 1826 по 1880 гг., никогда не входила в Министерство внутренних дел (с. 39), а являлась одним из отделений собственной Его Императорского Величества канцелярии. Точно так же Н. Н. Янушкевич не был верховным главнокомандующим русской армии (с. 549). Лишь короткое время он занимал должность начальника Генштаба. Генерал Н. Н. Обручев не мог быть, по определению, близок к “Народной воле” (с. 320). Автор спутал эту организацию с первой “Землей и волей”, к которой действительно в молодые годы принадлежал Обручев. Ограниченность объема рецензии не позволяет дать весь перечень ошибок и неточностей работы.
Тем не менее, Петровский-Штерн написал яркую и талантливую книгу, без которой уже трудно представить себе современную историографию российского еврейства.