Монография Д. А. Коцюбинского, посвящённая идеологии Всероссийского Национального Союза (ВНС), заполняет крупный, чтобы не сказать зияющий, пробел в историографии политических течений России межреволюционного периода. Бесчисленные тома на всех языках мира описывают деятельность разного рода “ликвидаторов” и “отзовистов”, превратившихся при П. А. Столыпине в беспомощные, грызущиеся друг с другом эмигрантские кружки; в то время как Союз Националистов, игравший ключевую роль в третьеиюньской политической системе и являвшийся, несомненно, одной из самых влиятельных политических сил в Думе, игнорировался историками почти совершенно. Единственной книгой, специально рассматривающей деятельность ВНС, на протяжении последних двадцати с лишним лет оставалась монография Роберта Эдельмана.^[1] Он вполне по-марксистски объяснил деятельность Националистов^[2] экономическими вожделениями помещиков Юго-Западного края. Доля истины в этом есть, русские помещики Юго-Запада действительно составляли существенную часть и в партии, и в думских фракциях умеренно-правых, они в самом деле встречали стимулирующую их национальные чувства экономическую конкуренцию со стороны сплочённых помещиков-поляков и торговцев-евреев. Однако читателям Ab Imperio, конечно, очевидно, что феномен национализма намного сложнее карманных интересов помещиков окраинного региона, – иначе чем объяснить ведущую роль в ВНС петербургского журналиста М. О. Меньшикова, активность выходца из Тульской губернии В. А. Бобринского, высокую долю средних городских слоёв в одном из партийных оплотов – Киевском Клубе Русских Националистов – или пристальный интерес публицистов ВНС к финляндскому вопросу. Сосредоточившись на том, как юго-западные помещики лоббировали свои интересы, Эдельман практически проигнорировал идеологическую доктрину Союза. Он затем занялся историей советского спорта, темой, казалось бы, далёкой от национализма. Впрочем, тому, кто хоть раз побывал на игре “Спартак” – “Динамо” (Киев), особенно в Киеве, роль национального фактора в крушении СССР более понятна, чем тому, кто изучал наследие Маркса и его последователей. Но к Националистам Эдельман так и не вернулся, и в результате Д. А. Коцюбинский на ниве изучения идеологии ВНС выступил первопроходцем.

Автора монографии в Санкт-Петербурге узнают на улицах. Его имя стало известно в годы гласности, когда статьи Коцюбинского в петербургской прессе, посвящённые русской истории (он, в частности, первым поведал публике о Националистах и их наиболее ярких героях – В. В. Шульгине, М. О. Меньшикове) и современной политике, создали ему репутацию смелого, независимого и оригинально мыслящего публициста. Впоследствии, работая в ведущих петербургских газетах, Коцюбинский только подтвердил, в том числе в глазах западных обозревателей, своё реноме. В последние годы на петербургском телевидении (к сожалению, крайне убогом даже на блеклом российском фоне) он создал серию фильмов о новейшей истории города, ставшую редкой и несомненной удачей, и основал дискуссионный клуб. Несколько лет назад он защитил диссертацию, посвящённую ВНС, над которой много лет тщательно работал. Понятно, что выход книги Коцюбинского ожидался с большим интересом.

По стилю изложения монография делится на две части – введение, выдержанное в легко узнаваемом, характерном для автора полемическом ключе, и всё остальное, где Д. А. Коцюбинский несколько неожиданно в присущей отечественной историографии описательной манере больше скромно свидетельствует, чем анализирует. Один за другим на страницах книги звучат голоса Националистов, а сам автор ненадолго появляется в конце каждой главы с краткими выводами.

Довольно быстро становится понятно, почему у Д. А. Коцюбинского не оказалось предшественников. Анализировать идеологию ВНС – нелёгкая задача. Своего Маркса среди Националистов не нашлось. Некоторые выражали своё кредо на уровне “селёдки льнут к селёдкам” (С. 83). Главным идеологом ВНС выступил журналист М. О. Меньшиков, яркий публицист, который, как справедливо заметил автор, был “склонен к публицистическому гротеску” (С. 154), то есть, распалившись, он мог зайти далеко, его суждения были часто противоречивы. Многие Националисты были националистами на свой собственный лад, некоторые прошли дорогу от черносотенцев в 1905 году до Прогрессивного Блока в 1915-м. Автору приходится пользоваться отрывочными цитатами, и это – не всегда убедительный приём. Возможно, полезно было бы предварить основное изложение анализом источников: одно дело – программа партии, другое – высказывание графа В. А. Бобринского по молодости лет и на званом обеде о том, что без конституции нет в жизни счастья.

Во введении Д. А. Коцюбинский отвергает устоявшийся в историографии подход, разделявшийся такими серьёзными исследователями, как А. Я. Аврех, В. С. Дякин, Л. М. Спирин, С. А. Степанов, согласно которому Националисты идейно “мало чем отличались” от черносотенцев (С. 15-16), и выдвигает свой главный тезис “об отсутствии типологического родства ВНС с крайне правыми организациями и, напротив, наличии его типологической родственности с консервативно-либеральным Союзом 17 октября” (С. 21). После такой прелюдии читатель вправе ожидать интенсивного сравнения взглядов Националистов с позициями черносотенцев и октябристов; этого, однако, не происходит, или происходит в декларативной форме; первая сноска на черносотенцев появляется на 199 странице. Автор a priori декларирует приверженность ВНС “национал-либеральной доктрине” (С. 76) и на основании цитат из статей, выступлений, речей и сочинений М. О. Меньшикова, В. В. Шульгина, В. А. Бобринского, П. И. Ковалевского, А. И. Савенко и других начинает последовательно и добросовестно демонстрировать мировоззрение Националистов: понимание национализма, взгляд на русских, политический идеал, инородцы, тактические вопросы.

Можно согласиться, что ВНС, подняв знамя национализма как гражданского движения и формулируя требования возникающей из недр империи русской нации, имел в своей идеологии либеральную составляющую. Однако читатель, знакомый со взглядами черносотенцев, по мере продвижения по страницам книги начинает замечать, что в позиции предшественников до Коцюбинского, говоривших о близости Националистов и крайних правых, был свой резон. В самом деле, “основным пунктом нашей программы” Националисты, в полном соответствии с черносотенными установками, считали “единство и нераздельность Российской империи и ограждение во всех частях её господства русской народности” (С. 218), лозунг “Россия для русских” объявляли главным партийным девизом (С. 232), формулу Православие-Самодержавие-Народность (иногда в несколько модернизированном виде) – принципом русской государственности (С. 151). Как и черносотенцы, Националисты могли вкладывать в понятие “русский” политический смысл, политические оппоненты, независимо от этнической принадлежности, объявлялись “нерусскими” (С. 98, 190). Революция 1905 года характеризовалась как “инородчесакя”, прежде всего еврейская, в полном соответствии с черносотенной традицией (С. 142, 144). Самодержавие несомненно признавалось и поддерживалось Националистами во всех их программных документах (С. 156), и часто сентиментально: в памятный день 3 июня 1907 г. В. В. Шульгин, обедая у Донона с другим известным будущим Националистом П. Н. Крупенским, поднял бокал со словами: ”Дорогой друг, самодержавие есть” (С. 191). Соответственно, конституция и парламентаризм декларативно отвергались (С. 440, 450). Создание Думы могло трактоваться как “возвращение к московским корням”, к допетровской Руси, прорыв “бюрократического средостения” между царём и народом (С. 153, 175) (один из любимых черносотенных мотивов), а чтобы приблизиться к этому национальному идеалу, по-черносотенному рекомендовалось либо совсем избавиться от депутатов-инородцев, либо радикально сократить их число (С. 187). М. О. Меньшиков даже иной раз оценивал Манифесты 18 февраля и 6 августа, где провозглашалось намерение создать законосовещательную Думу, как “более важные”, чем Манифест 17 октября, и предлагал ввести в Основные Законы определение Думы как “помощницы” царского правительства (С. 170, 431-432), а с этой идеей “носились” не просто крайние правые, но их особенно радикальное крыло, дубровинцы. Как и в истории с крайними правыми, антисемитизм у Националистов, по заключению Д. А. Коцюбинского, сыграл “важную партийно-консолидирующую роль” (С. 271), еврейский вопрос занимал в идеологии ВНС “центральное” место (С. 276). Когда, после вступления умеренных Националистов и умеренных антисемитов вроде В. В. Шульгина в Прогрессивный блок, единый антисемитский фронт развалился, развалилась и партия (С. 279). По другим вопросам сходство крайних и умеренных правого фланга тоже нетрудно заметить: бессильные жалобы на инородческое бюрократическое средостение между народом и царём (С. 242, 256, 313-314) и на господство инородцев над русскими (С. 244), требование решительной борьбы с народным пьянством (С. 383), признание кризиса Православной Церкви, требование предоставить ей преимущественное положение и “вернуть к староканоническому строю допетровской Руси” (С. 402, 410, 414), симпатия к старообрядцам (С. 421-422). Ротация членов между партиями тоже говорит в пользу близости ВНС к коллегам правее, нежели к тем, что был по левую сторону. Сам В. В. Шульгин проделал дорогу в ВНС из лагеря крайних правых, другой Националист, охарактеризованный Д. А. Коцюбинским как один из главных партийных идеологов, В. А. Бернов, впоследствии подвизался в Союзе Михаила Архангела и даже стал почетным членом его Московской палаты, где, однако, был разоблачён бдительными людьми В. М. Пуришкевича как крещёный еврей.^[3] А. И. Любинский, один из основателей умеренно-правой партии Правового Порядка, впоследствии активный Националист, тоже был в Союзе В. М. Пуришкевича своим человеком. Хотя в монографии указывается, что в ВНС оказались и некоторые бывшие октябристы (С. 156), но приток бывших черносотенцев, “сконфуженных вечными скандалами” в своих партиях, характеризуется как настоящий наплыв (С. 69).

Нельзя сказать, чтобы автор монографии совсем игнорировал вышеуказанные совпадения. Он, в частности, признаёт единство Националистов и крайних правых по вопросу о необходимости особого статуса для Православной Церкви (С. 402), но изначальная заданность на “отсутствие типологического родства” между этими партиями заставляет Д. А. Коцюбинского находить различия там, где их нет или почти нет. “Самодержавие” и “православие”, элементы теории официальной народности, говорит, к примеру, автор, осмысливались ВНС, в отличие от черносотенцев, “через призму национализма”, то есть “вытекающими из национальных свойств” русского народа (С. 149). Однако отличия здесь никакого нет, ибо и крайние правые считали точно так же.^[4] Б. В. Никольский, рупор черносотенцев первого, 1905 года, призыва, резюмируя на встрече с Николаем II свои взгляды, подчеркнул: “Быть или не быть России, быть или не быть самодержавию – одно и то же.”^[5] Предложу и характерный эпизод, демонстрирующий, как узко православие рассматривалось черносотенцами “через призму национализма”: представители Союза Русского Народа (СРН), опять же на приёме у Николая II, сочли своим долгом с гордостью сообщить царю, что евреи, “хотя бы и исповедовали православную веру”, в СРН безусловно не принимаются,^[6] хотя науке не известен факт наплыва в Союз желающих вступить в его ряды евреев.

Далее, продолжает автор, в отличие от черносотенной трактовки, “принцип православия ставился идеологами ВНС в подчинённое положение по отношению к принципу самодержавия” (С. 149). В этом пассаже всё вызывает вопросы. Несмотря на то, что в официальной триаде “православие” действительно стояло на первом месте, центральную роль в ней со времён графа С. С. Уварова всегда играло самодержавие, как “палладиум” России.^[7] СРН и Ко здесь полностью выступали в традиционном духе, самодержавие было тем культом, на котором строилась вся догматическая, хотя и расплывчатая, политическая доктрина союзников. “Православие”, если угодно, оказывалось “в подчинённом положении”. Так что Националисты здесь не выступили ни в отличной, ни в модернизирующей роли.

Сравнение с черносотенцами не является, таким образом, самой сильной стороной монографии. И в дальнейшем, когда речь заходит о крайних правых, встречаются, используя выражение самого Д. А. Коцюбинского из его критики историографии, “досадные неточности”. На с. 432 утверждается, что Националисты “не желали полностью отказываться, подобно крайне правым, от принципа самостоятельности во взаимоотношениях с правительством...” Но именно отличительной особенностью крайних правых были, пусть часто демагогические, нападки, особенно ожесточённые со стороны радикалов-дубровинцев, на “правительственную бюрократию”. Свою миссию крайние правые видели “в известном общественном контроле за правительственной деятельностью”.^[8] Во всяком случае, во времена П. А. Столыпина ВНС, чей первый руководитель С. В. Рухлов был прямо назначен министром, стоял несомненно ближе к правительству, чем “правый революционер” А. И. Дубровин со своим Союзом, которых правительство терпело только с большим трудом.

Несколько раз Д. А. Коцюбинский обращается к сравнению своих героев со славянофилами (С. 94, 138, 363). Это, разумеется, помогает понять мировоззрение Националистов, но далеко не обязательно демонстрирует отличие последних от черносотенцев. Между теоретиками славянофильства и подавляющим большинством черносотенных политиков пролегла пропасть, сравнимая с различием между Герценом и Лениным на другом краю политического спектра. Поближе к славянофильскому наследию старался держаться лишь скромный Союз Русских Людей, да такие правые интеллектуалы, как Л. А. Тихомиров или А. А. Киреев, брезгливо стоявшие в стороне от партий. Отличие Националистов от славянофилов не всегда доказывает и большую либеральную направленность ВНС.^[9]

Временами, обосновывая свой тезис о том, что ВНС “оставался в общелиберальной системе координат”, Д. А. Коцюбинский очевидно проявляет излишнюю категоричность. Приведём пару примеров. После смертельного ранения евреем Богровым П. А. Столыпина в Киеве граф В. Н. Коковцов принял решительные меры против возможного еврейского погрома. Националист А. И. Савенко возмущался, что “полиция избила в кровь патриотическую манифестацию и порвала царский портрет”. Эта претензия трактуется в книге как “либерально-критическая по сути” (С. 444) Однако хорошо известно, что подобными манифестациями с портретами погромы, к сожалению, как правило, и начинались. Возможно, в данном случае полиция переусердствовала, но вероятность погрома была, так что в своих нападках А. И. Савенко выступает не как либерал, а как популист-демагог, кстати, в типично черносотенном ключе: о том, что полиция – на еврейской стороне, постоянно сокрушалось “Русское Знамя”.

Далее, в январе 1917 г. правый Националист М. В. Митроцкий направил Николаю II записку от имени “православно-русских кругов г. Киева”. В ней “категорически утверждалось”, что “коренной русский народ... стоит за самодержавие русских царей”. Исходя из этого, царя просили “поставить на место” Думу, привлекать “к уголовной ответственности” общественных активистов, позволявших себе критику правительства, поставить общественные организации под контроль. Все сторонники “ответственного министерства” определялись как враги русской идеи: “Ненавидя всё русское, всё национально-православное, уходящее корнями в глубину веков...”. Поскольку Государь отреагировал благосклонно, этот случай интерпретировался в советской историографии как доказательство реакционных замыслов режима.^[10] В книге Д. А. Коцюбинского, напротив, он является свидетельством “осторожного и бережного отношения к IV Государственной думе” даже правых Националитсов. (С. 214) Действительно, М. В. Митроцкий прямо разогнать Думу не призывал, но всё же с “бережным отношением” автор монографии хватил через край.

Однако при всём вышесказанном, тезис Д. А. Коцюбинского о различии Националистов и черносотенцев в менее категоричной форме и с оговорками следует поддержать. Если рассмотреть полярные персонажи правых – А.И. Дубровина и В.В. Шульгина, то и их идеология, и их политическая карьера представляют разные типы русского национализма. Условно их можно было бы обозначить как “изоляционистский” и “европейский” типы. Первый, дубровинский, находил опору в низших необразованных слоях общества, строился, как говорил С. Ю. Витте, всецело “не на разуме, а на страстях”, стремился вернуть Россию в мифическую допетровскую эпоху, отличался крайней ксенофобией, выражал вековую ненависть русского крестьянства к образованным классам и, соответственно, широко использовал популистскую демагогию. Второй, столыпинско-шульгинский, стремился объединить на национальной основе русскую образованную общественность и государство, основывался на рационализме и апеллировал к европейскому опыту. Знаковым различием было отношение к П. А. Столыпину и его программе европеизации страны. Дубровинцы, почувствовав, куда дует ветер, развязали популистскую антистолыпинскую кампанию, Националисты последовательно поддерживали премьер-министра.

Но многие правые колебались между этими двумя течениями. Черносотенцев напрасно часто рисуют одной краской. В. М. Пуришкевич эволюционировал в том же направлении, что и В. В. Шульгин. В 1907 году под влиянием П. А. Столыпина В. М. Пуришкевич демонстративно покинул СРН со своими сторонниками, считая “безусловно вредной” враждебность СРН по отношению к умеренно правым и октябристам и “преступным” – непризнание Думы.^[11]

Сильной стороной монографии является определение множественных противоречий, раздиравших идеологию ВНС. Проанализировав их, Д. А. Коцюбинский пришёл к выводу, что создать целостной логичной национальной доктрины не удалось. Перенесение в центр повествования главного противоречия – между русским национализмом и лояльностью самодержавию – только подчеркнуло бы этот вывод. Дело обернулось так, что борьба, начатая за “державные права” русского народа, привела потрясённого В. В. Шульгина на станцию Дно, чтобы принять отречение Николая II, а М. О. Меньшикова заставила после большевистского переворота сделать вывод, что вековая беда была в том, русские находились в рабстве “у немецкой династии”, “притом выродившейся и бездарной”.^[12]

Монография начинается и заканчивается утверждением об актуальности наследия ВНС, причём Д. А. Коцюбинский полагает, что если попытка создать национальную доктрину не удалась в начале ХХ века, то сто лет спустя нас ждёт такая же участь. Но вряд ли Россия бьётся в замкнутом кругу, уж очень изменились обстоятельства. Самодержавия нет, народ кое-как голосует, население более или менее поголовно грамотное, существует развитая система масс-медиа, русские в стране составляют подавляющее большинство. Вот если президент Путин объявит себя Государем Императором, включит в число подданных поляков и финнов, а евреев определит в черту оседлости, то тогда фракции “Единство” (как раз и название подходящее) будет прямой резон обратиться к наследию ВНС. Но это, на наш взгляд, маловероятно. Скорее то, что писали Националисты, заинтересует растущее число нынешних консерваторов. Пассажи Меньшикова и Шульгина часто заставляют вспомнить булгаковское “Вы не любите пролетариат, профессор. – Нет, я не люблю пролетариат.”

Издательство РОССПЭН оформило обложку таким образом, что вспоминается история, произошедшая с В. В. Шульгиным, когда после гражданской войны он инкогнито приехал в Советскую Россию. Шульгину нужно было отправить письмо, и он купил марку, на которой было написано “революция 1905 года в Киеве”. Там была изображена толпа народа, собравшаяся вокруг столба, на который влез какой-то человек. “Точно, – припомнил Шульгин, – так начался в Киеве еврейский погром.”

На обложке рецензируемой книги тоже изображена загадочная толпа народа, запрудившая улицу крупного города. Зловеще-красным написано “Русский национализм...” Однако не похоже, чтобы это был погром: толпа спокойная, возможно, патриотическая, присутствуют прилично одетые дамы, полицейские чины. ВНС не был партией уличного действия, можно только недоумевать, что означает фотография на обложке. Напрасно этого нигде не указано.

Название книги может ввести в заблуждение. Те, кто не может представить себе русского национализма начала века без фигуры В. М. Пуришкевича или П. Б. Струве, будут разочарованы. Те, кто ожидает обсуждения теоретических проблем национализма применительно к русскому историческому опыту, почти не найдут этого в книге.^[13] Однако нет сомнений, что для любого, кто обратится не только к дальнейшему изучению ВНС, но и более широким проблемам национального мира империи, книга Д. А. Коцюбинского станет важнейшим подспорьем. Сейчас готовится сразу несколько диссертаций по Националистам, и рецензируемая книга всегда находится у этих исследователей на столе.