Как видно, в методологическом спектре современной украинской историографии оказалось свободным место, занимаемое обычно историками левой или марксистской ориентации. В этом нет ничего удивительного. Марксистская методология в украинской советской историографии второй половины ХХ в. давно уже превратилась в ритуал, связанный с догматическим восприятием и воспроизведением неких априорных истин, канонизацией текстов, видоизменяемых время от времени под влиянием новейшей политической конъюнктуры (“колебаний генеральной линии”), фактологическим подходом к описанию прошлого и т.д. Идейно-политическая переориентация в академической среде при таких условиях оказалась относительно несложной и вовсе не означала отказа от мировоззренческих и профессиональных норм советского историописания.
Украинская историография в профессиональном отношении оказалась неготовой к обсуждению и переоценке советского прошлого во всей его целостности на уровне современной методологии. Вероятно, причины этого до сих пор коренятся в традициях советской историографии, в которой качество и уровень исторических текстов возрастали по мере тематического удаления от 1917 г. и, наоборот, ощутимо снижались в публикациях по истории советского периода.^[1] Украинских историков нет пока среди авторов обобщающих публикаций по истории СССР. Как правило, их исследования все еще не выходят за рамки украиноведения. Единичными остаются работы, авторы которых стремятся осмыслить феномен украинской советской истории в целом.^[2] По словам Ярослава Грыцака, “нежелание украинских историков заниматься этой темой [советского прошлого – К.В.] само по себе является признаком глубокой советизации украинского общества. Если бы оно обладало большей решимостью избавиться от коммунистического наследия, дискуссии [на эту тему] были бы неминуемы”.^[3]
Основную роль в изучении советской истории Украины играют представители государственнической постсоветской историографии, занимавшиеся этим и раньше. За прошедшие годы ими было разработано и осуществлено несколько масштабных издательских проектов, в которых сделана попытка синтезировать политический нарратив истории Украины ХХ в.^[4] По своему замыслу и исполнению эти труды во многом напоминают советские многотомные издания 1970–80-х годов. Их авторы высказываются, как правило, в подчеркнуто объективистском стиле, с учетом всех “за” и “против” (“с одной стороны – с другой стороны”), стремясь найти некую компромиссную линию в освещении наиболее острых в политическом отношении вопросов. Разоблачение преступлений сталинизма в духе перестройки конца 1980-х годов сочетается здесь с признанием отдельных достижений советской власти (например, в области национальной политики 1920-х годов, индустриализации, борьбы с фашизмом), а территориальный подход к освещению советской истории соединяется с национальным, причем последний часто облекается в двусмысленную “народническую” терминологию.
Национально-государственническое направление изучения новейшей истории Украины выглядит в этом отношении гораздо более бескомпромиссным, чем постсоветское. Советская эпоха оценивается его представителями, в основном, негативно, с использованием колониальных, антиимпериалистических концепций и парадигм Украины одновременно как жертвы национальной политики центра и героического борца с нею. Историческая мартирология, список преступлений правящего режима, изучение репрессивного механизма и сопротивления ему на всех уровнях занимают приоритетные места в списке тематических предпочтений историков национально-государственнического направления. Большинство из них ставит знак равенства между советским и российским, “выталкивая” коммунизм из украинской истории как нечто навязанное ей извне. Так, Сергий Билокинь, автор капитального источниковедческого исследования о проблемах функционирования репрессивного механизма советского режима, удостоенного, кстати сказать, Национальной премии имени Тараса Шевченко в 2002 г., считает советский период в целом неким перерывом в украинской исторической традиции.^[5]
Модернистская историография, в отличие от национально-государственнической, стремится, наоборот, вмонтировать советский период в украинскую историю, признавая его конструктивную роль в украинском национальном строительстве и обретении, в конечном счете, государственной независимости. К примеру, Ярослав Грыцак склонен думать, что даже “красный террор не был таким уж большим отклонением от украинской истории”.^[6] Разумеется, демократическая составляющая в работах историков-модернистов от этого не становится менее заметной или значимой.
Вопрос о том, насколько украинская история сопряжена с коммунизмом, изучается также в работах, посвященных так называемому национал-коммунизму начала ХХ в., остающемуся предметом внимания некоторых постсоветских историков–государственников и отдельных интеллектуалов национал-демократической левой ориентации, в основном из числа “шестидесятников”. Большей же частью эта проблема освещается в контексте так называемого территориального патриотизма, подлинного или мнимого. Попытки принципиально нового прочтения украинской советской истории с модернистских позиций пока еще не реализованы на уровне обобщающих монографических работ и часто ограничиваются популяризацией современной западной историографии истории СССР.
Из всех наиболее заметных методологических новаций современной украинской историографии можно считать усвоение и широкое (возможно, даже слишком) использование концепции тоталитаризма. Украинские историки распространяют ее на весь советский период, уделяя набольшее внимание описанию практик тоталитарной системы на институциональном и персональном уровнях. В хронологическом отношении апогеем тоталитаризма считается сталинская эпоха. По мнению большинства исследователей, причины возникновения и последствия тоталитарного режима объясняются самой природой коммунистической системы и заложенной в нее идейной доктрины и не имеют национальной специфики.^[7] В последнее время украинские историки все чаще обращаются также к концепции модернизации и ее особенностей.
Чаще всего представители государственнической постсоветской и национал-демократической историографии демонстрируют приверженность практике заполнения так называемых “белых пятен” в советской истории Украины, занимаясь поиском и публикацией новых документальных материалов. Значительное число опубликованных ими трудов представляет собой не что иное, как сборники документов, причем научный уровень некоторых из них вызывает иногда острую критику.^[8] Документализм и фактология выступают при этом, с одной стороны, доказательством объективности историка, а с другой – своеобразными суррогатами методологии. Одновременно большинство исследователей в своих выводах не свободны от морализаторских и этических подходов и идейно-политических предпочтений. Чаще всего это можно видеть в публикациях по проблемам, имеющим сегодня наибольшее общественно-политическое звучание, – голод на Украине 1932-1933 гг.^[9] и некоммунистические украинские общественно-политические и военные формирования в годы Второй мировой войны.^[10] В освещении каждой из них наиболее заметны, с одной стороны, борьба советской и национальной версий украинского исторического процесса, а с другой – попытки их примирения или сочетания в духе постсоветской эклектической традиции. “Снятия” этих и других противоречий на уровне современных модернистских концепций и практик пока еще не наблюдается.
В целом, в своем подавляющем большинстве украинские профессиональные историки отказались от советского понимания новейшей истории Украины и создали иную, альтернативную версию ее прочтения с государственнических и национальных позиций. Эта версия получила достаточно солидный фундамент в виде опубликованных статей, сборников документов, монографий и синтетических обобщающих работ. Тем не менее, современная украинская историография далека от консенсуса в оценке истории советского периода. Представители ее различных направлений демонстрируют гораздо большее единодушие в отношении к периоду 1917 – середины ХХ вв., нежели в освещении новейшего периода истории Украины. При этом наиболее последовательные позиции в этом вопросе занимает национально-демократическая историография, в то время как государственническое течение проявляет большую зависимость от политической конъюнктуры и склонность к компромиссу.
Продолжением достоинств и недостатков современной украинской историографии выступает созданная за последние годы в Украине учебная литература, являющаяся основным средством передачи доминирующих ценностей и норм политической и социальной системы подрастающему поколению.^[11] Как известно, “история Украины” стала полноценным школьным предметом лишь в 1991/1992 учебном году и изучается с 7 по 11 класс включительно. До этого, фактически, существовала только советская учебная литература по истории Украины. Задача создания нового поколения учебников по истории Украины в школе была решена довольно успешно, причем в короткие сроки, а уровень их стандартизации, к удивлению некоторых западных наблюдателей, оказался даже выше, чем всей системы среднего образования в целом по стране.
В подавляющем большинстве учебников по истории Украины представлена принципиально новая, в сравнении с советской, схема исторического процесса с государственнических и национальных позиций. Хотя написанием учебной литературы в большинстве своем занялись бывшие советские авторы, нюансы в распределении материала и освещении отдельных проблем в подготовленных ими изданиях не носят принципиального характера. Они не выходят за рамки взаимных отношений постсоветской национально-демократической и государственнической версий новейшего периода, о которых шла речь выше, или же соединяют в себе элементы обоих тенденций. Фактический материал в них, как правило, призван подчеркнуть особенности и целостность украинского исторического процесса, его отдельность от истории соседних народов. Образ Украины-жертвы соединяется в учебной литературе с образом героической многовековой борьбы украинского народа за свое национальное освобождение и государственную независимость, хотя и с учетом принципов политической корректности. Это наглядно проявляется в освещении истории Украины ХХ в.^[12]
Учебник, подготовленный для 10-11 классов средней школы профессором Запорожского университета Ф. Г. Турченко, считается одним из наиболее выдержанных в духе национально-демократической историографии.^[13] В нем, в частности, большевистский переворот 1917 г. подается как факт российской, а не украинской истории, советский период украинского прошлого изображен в целом отрицательно, в контексте жертв и лишений, широко представлен фактический материал о национальных аспектах украинской истории. Характерно, что Ф. Турченко в первых изданиях своего учебника избегал употребления дефиниции “Великая Отечественная война”, отдавая предпочтение принятому в профессиональной историографии определению “Вторая мировая война”.
Отказ от советской схемы истории Украины в системе образования вызвал активное противодействие со стороны коммунистов, превратившееся в настоящую войну с украинскими учебниками. По словам Станислава Кульчицкого,^[14] коммунистическая фракция в парламенте из года в год, систематически и настойчиво, пытается изъять из употребления современные учебники по истории Украины, обвиняя их авторов в сознательном извращении фактов и фальсификации истории. В комиссиях Верховной Рады рассматриваются соответствующие запросы депутатов-коммунистов по поводу освещения истории советского периода, в особенности таких его болевых точек, как революция и гражданская война 1917-1920 гг., сталинизм, Вторая мировая война. Депутаты требуют возвращения в учебную литературу Великой Октябрьской социалистической революции, показа трудового энтузиазма и героических свершений времен первых пятилеток, Великой Отечественной войны, вычеркивания позитивных отзывов об УПА из учебной литературы.
В начале 2002 г. “гражданская война” за учебники едва не переросла (следуя обратной логике “великого учения”) в “империалистическую”, когда на правительственном уровне была достигнута договоренность о создании двусторонней комиссии историков Украины и России, которая разработала бы рекомендации по поводу написания новых учебников по истории с учетом пожеланий обоих партнеров, в особенности в освещении украинско-российских отношений. По некоторым данным, российскую сторону не устраивало, в частности, изображение политической истории 1918-1919 гг. на Украине и причин голодомора 1932-1933 гг.^[15]
В ответ часть украинской общественности национал-демократической ориентации, в том числе профессиональные историки, обратилась к президенту, Верховной раде и премъер-министру Украины с “Открытым письмом украинских историков, интеллигенции и представителей общественности по поводу угрозы политического пересмотра украинской истории”.^[16] Был создан общественный комитет в защиту украинской истории, мобилизована общественность в поддержку организованных некоторыми политическими и общественными организациями акций протеста. Эти акции поддержали и те из украинских интеллектуалов и историков, которые придерживаются иных, в сравнении с национальной историографией, взглядов на историю. Известный украинский публицист либерального направления Максим Стриха заявил: “Согласование истории – привилегия демократии, переписывание истории – практика тоталитаризма”, – подчеркнув, что при нынешнем плачевном состоянии демократии в обеих странах переписывание учебников обернется для украинской стороны новыми “Тезисами по поводу воссоединения Украины с Россией”.^[17] С. Кульчицкий, представитель государственнической академической историографии, наоборот, выступил, как и следовало ожидать, в поддержку правительственной инициативы, но в качестве главного аргумента привел факт возвращения в современную российскую историографию традиционных имперских схем, отрицающих само существование украинской нации с ее самостоятельной историей.^[18] В результате проект согласования истории был отложен.
Министерство образования и науки все же вынуждено реагировать на общественно-политическую конъюнктуру, время от времени соглашаясь на частичную корректировку текстов учебников по истории Украины. Так, в учебной программе, наряду с понятием “Вторая мировая война” с некоторых пор стала употребляться и дефиниция “Великая Отечественная война”. Каждая из дефиниций, по идее, отражает различные аспекты украинской истории соответствующего периода. В то же время, основной рефрен, связанный с представлениями о жертвенной, трагической истории Украины, остался прежним. В учебник Ф. Турченко также внесли некоторые изменения, и он по-прежнему остается в употреблении. Возможно, именно политические соображения руководят большей частью авторов учебных пособий, для которых, по словам Юрия Шаповала, характерна тенденция к эклектическому соединению “достижений и недостатков”, амбивалентность в освещении ключевых событий советского прошлого.^[19] По мнению американской исследовательницы Нэнси Попсон, большинство учебных изданий по истории Украины, в том числе советского периода, демонстрирует приверженность их авторов к компромиссной модели национального строительства, сочетающей этнокультурные и территориальные элементы.^[20]
Впрочем, это не спасает “компромиссные” учебники от упреков и критики, особенно со стороны старшего поколения. На консервативных просоветских позициях (как в силу убеждений, так и в силу низкого профессионального уровня) по-прежнему остается и значительная часть школьных учителей. В этой связи достаточно красноречивым выглядит тот факт, что, по результатам социологических исследований, проведенных в Запорожье, где работает уже упоминавшийся нами профессор Ф. Турченко, менее половины учеников считает школьный учебник основным источником своих знаний о прошлом, в то время как большинство полагается на учителя.^[21]
Одновременно нынешний учебник вызывает нарастающую критику со стороны современно мыслящих исследователей и преподавателей, требующих признания в учебном курсе принципов многокультурности, разгрузки учебной литературы от крайностей украиноцентризма, деромантизации войн, преодоления негативных стереотипов в изображении истории соседних народов, прежде всего – российского и польского.^[22] С учетом влияния семьи, широкого присутствия на украинском рынке российской учебной и популярной литературы по истории, у учеников остается немало возможностей для усвоения альтернативных проекций советского прошлого в целом и места в нем Украины – в частности.
В какой же степени и в каких формах общество воспринимает новый взгляд на советское прошлое? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо сознавать, что большинство населения современной Украины продолжает пребывать в состоянии глубокого морального упадка, кризиса привычных ценностей и ориентиров. По данным социологического опроса, проведенного в 2003 г. американскими специалистами Международного фонда по изучению избирательных систем, около 85 процентов опрошенных жителей Украины полностью или частично недовольны ситуацией в стране.^[23] Украинские исследователи полагают, что отчужденное от непосредственного влияния на процессы принятия решений, борющееся за свое физическое выживание общество приспособилось к жизни, заняв позицию постороннего наблюдателя, не вмешивающегося в события и не протестующего, доверяющего только себе и здравому смыслу и не надеющегося на лучшее будущее.^[24]
Практика адаптации и выживания в таком государстве, по наблюдениям американского культуролога Кэтрин Воннер, всячески благоприятствует консервации советского компонента идентичности,^[25] поддерживаемого на уровне личного опыта и памяти. По разным данным, от 30 до 40 процентов населения все еще отождествляют себя с советским прошлым или желали бы превратить его в будущее. Украинское общество остается глубоко советизированным, сохраняя ментальность, привычки, быт, образ мышления и поведения пресловутого советского человека.^[26] Идеи политических и социальных реформ для большинства населения выглядят сегодня неприемлемыми в целом. Политическая элита, по мнению Мыколы Рябчука, заинтересована в сохранении такой ситуации, культивируя и эксплуатируя советские ценности в корыстных целях.
В условиях идейной и политической неопределенности, амбивалентности и множественности национальных идентичностей, ни одна из которых не в состоянии сделаться фактором консолидации, историческое сознание украинского общества также испытывает существенные изменения, больше напоминающие защитную реакцию на противоречивые раздражители извне. Прежде всего, интерес к отечественной истории новейшего времени, который был одним из наиболее эффективных средств демократической мобилизации в годы советской перестройки, в украинском обществе сегодня в целом ослаб. Влияние профессиональной историографии, наиболее последовательно отстаивающей украинский государственно-национальный проект, на общественное сознание остается незначительным и проявляется более всего на уровне учебной литературы. Подобную судьбу имеют и государственные проекты и инициативы, касающиеся истории. В результате личный жизненный опыт и память социально активных людей, чья молодость пришлась, в основном, на послевоенные годы, все более не совпадают с историографией, объявляющей настоящее венцом всего предшествующего развития. В данном случае можно найти определенные аналогии с годами перестройки, когда историческая память общества вступала в противоречие с официальным ее каноном.
Продолжающаяся в общественной жизни острая конкуренция непримиримых исторических мифов, культивируемых социально и политически активным меньшинством при посреднической роли политической элиты, с одной стороны, и критической отстраненности от этой борьбы малочисленной группы “модернистов”, отсутствии культуры диалога и толерантности – с другой, создает условия для мифологизации исторического сознания общества в целом. Мифологическое сознание, в свою очередь, способствует взаимному примирению взаимоисключающих ценностей и адаптации сознания в дискомфортных условиях, его защите от травматического исторического опыта.^[27] Информация о прошлом отбирается и усваивается таким образом, чтобы не вызвать новый стресс или очередной конфликт в сознании.
К примеру, редакция “Киевских Ведомостей”, помещая материал о жизни и деятельности В. В. Щербицкого в связи с его официально празднуемым юбилеем, подчеркивает свое нежелание вступать в полемику по поводу исторических заслуг или грехов юбиляра и приводит слова влиятельного в свое время общественного деятеля и политика, академика Игоря Юхновского: “Никого не надо забрасывать камнями. Ни Петлюру, ни Грушевского, ни Косиора, ни Петровского, ни Бандеру, ни Щербицкого. Их надо знать такими, какими они были. Это – наша история”.^[28]
Другим вариантом “ухода от прошлого” в том виде, в котором его предлагают ангажированные украинским государственно-национальным проектом или нацеленные на его отрицание тексты, можно считать игнорирование “неудобных” сюжетов или даже выталкивание их в сферу смеховой культуры. В качестве примера можно привести общественное отношение к голоду на Украине 1932-1933 гг. Умерший недавно американский исследователь этой проблемы, Джеймс Мейс, еще во второй половине 1990-х годов был поражен тем, что активность демократической общественности и профессиональных историков по исследованию и увековечиванию исторического факта, который, прибавим от себя, получил признание в качестве одной из величайших гуманитарных катастроф ХХ века, не перетекает в общенациональный контекст и не убеждает неверящих.^[29]
Недавно подобными наблюдениями поделился и украинский политолог Володымыр Кулык.^[30] Отмечавшаяся официально 22 ноября 2003 г. годовщина голодомора сопровождалась трансляцией по всем каналам телевидения развлекательных программ и кинокомедий. В час, когда, по идее, нужно было зажигать свечи и творить поминальные молитвы о погибших, один из украинских телеканалов начал показ “реалити-шоу” под названием “Голод”, в котором группа молодых людей, оказавшихся в комнате с пустым холодильником, была поставлена перед необходимостью раздобыть еду в чужом городе. О том, что демонстрация программы о псевдоголоде в день годовщины настоящего голодомора не являлась случайным совпадением, заявил сам автор передачи: “Постоянное упоминание слов ‘голод’, ’голодомор’ в прессе и на телевидении – прекрасная и бесплатная реклама, которая, возможно, даст шоу хороший старт”.^[31]
Другим примером отношения общества к идеологизированным и политизированным сюжетам советского прошлого может служить обыгрывание, по крайней мере, некоторых из них в пародийном духе, восходящем к фольклорной смеховой культуре. Советскую мифологию Второй мировой войны и “социалистического строительства” обыгрывают популярные в Украине мимы группы “Маски-шоу”. В их передачах исторические герои постоянно меняются местами со своими антиподами к обоюдному, надо сказать, удовольствию. Что касается более отдаленной от современности эпохи революции и гражданской войны, то ее персонажи – от Чапаева до Ленина – давно уже приобрели черты узнаваемых и популярных фольклорных героев. Следует отметить, что украинские сюжеты в современном городском “историческом” фольклоре представлены очень редко, выступая, как правило, либо в антураже малороссийских оперетт XIX в. с их глуповатыми, но добродушными типажами, либо в образе созданного советской пропагандой “бандеровца”, помешанного на ненависти к русским.
Источником постоянной трансляции памяти о “нестрашном” советском прошлом в сознание общества выступают средства массовой информации. С экранов телевизоров многочисленные каналы изо дня в день демонстрируют советские комедии, боевики или лирические фильмы. Радиоэфир, в свою очередь, заполнен песнями советского времени, а их популярным исполнителям даже возводят памятники при жизни. “Ностальгия” – распространенное и, вместе с тем, неопасное словечко, постоянно мелькает в средствах массовой информации. Иллюзию привычной советскости воспроизводят всевозможные “телеогоньки”, КВНы, а также российские сериалы о добрых “ментах” и проницательных чекистах.
Выводы некоторых украинских культурологов об “усталости” общества от мифологии можно принять лишь с существенными оговорками. Сознание общества всегда открыто для новых исторических мифов, что доказывают, в частности, российские сериалы и фильмы о блестящей империи, хороших царях, интеллигентных аристократах и преданном им православном народе, воспроизводящие давно забытую официальную пропаганду времен Николая I, пока еще не канонизированного официально. В то же самое время в историческом сознании общества активизируются наиболее архаичные, фундаментальные мифы о всемирном заговоре и “Третьем Риме”. В этом случае имперский миф, активно возрождаемый сегодня православной церковью, демонстрирует неразрывную взаимосвязь с советским. Оба они принципиально отрицают как украинский национальный миф, так и миф о европейской интеграции на основе универсальных ценностей.
В целом историческое сознание украинского общества демонстрирует существенный разрыв между рационализированным и мифологизированным знанием о советском прошлом, который пока не в состоянии сузить политика. Преодоления советского историко-культурного наследия, дистанцирования от него или даже примирения с ним так и не произошло. Вопрос о том, насколько и в какой степени это наследие пригодно для осуществления украинского национально-государственного проекта, остается открытым. Новейшая история Украины по-прежнему разделяет общество. В самой ее трактовке заключаются некая двусмысленность и противоречие, воспроизводимое диалектикой российско-советского компонента в прошлом и настоящем.
Возвращение в публичный дискурс советской исторической символики и мифологии не ведет к видимым изменениям в уже существующих национальных идентичностях населения и присущих каждой из них проекций недавнего прошлого. Оно полезно для политического выживания находящейся у власти политической элиты, но лишь консервирует и углубляет существующий раскол в обществе по культурным, языковым и региональным признакам. В созданном властью историческом пантеоне каждый продолжает поклоняться своим богам.
Противостояние советского и национального вариантов новейшей истории Украины, при всей его остроте и кажущейся непримиримости, не выглядит определяющим в процессе развития новой украинской исторической и национальной идентичности. Гораздо более важным представляется стоящий за ним конфликт украинской национальной (“включительной”) идентичности с противостоящей ей российской в ее домодерном (“включительном”) и современном (“исключительном”) вариантах. Оба варианта отрицают существование украинской нации и ее самостоятельной истории. Доминирование в информационном пространстве Украины российской массовой культуры, не только примирившейся с советским историческим наследием, но и активно эксплуатирующей его для усиления неоимперского варианта национального и государственного развития, становится все более влиятельным фактором сознания современного украинского общества.

* * *

Насколько описанная коллизия постсоветской памяти может быть названа специфически украинской? Ответ на этот вопрос во многом зависит от того, с чем и по каким параметрам проводится сопоставление. Видимо, между бывшими советскими республиками сходства намного больше, чем, к примеру, у Украины с бывшими странами социалистического лагеря.^[32] Их объединяет имперское, а затем – советское прошлое, они сохраняют базовые характеристики советскости (которая поглотила собой и “имперскость”), даже пытаясь найти ей альтернативу. В каждой из бывших союзных республик осуществляется собственный национально-государственный проект, варьирующийся от неосоветского до западного, от неоимпериалистического до постколониального. В поисках путей и направлений дальнейшего развития дискуссии по истории играют немаловажную роль.^[33] В то же время, соотношение советского, имперского и национального видения своего прошлого/будущего будет выглядеть по-разному в таких регионах бывшего СССР, как Закавказье, Средняя Азия, Прибалтика, Молдова с Приднестровьем, Белоруссия и, наконец, Россия с ее культурным многообразием. По каждому из системообразующих факторов – советскому, имперскому и национальному – Украину можно сравнивать с различными группами постсоветских государств.
Если вести речь об особенностях национально-государственного строительства и сопровождающей его коллизии памяти, Украина, видимо, стоит ближе всего к России.^[34] Помимо регионального разнообразия, слабости этнокультурной версии национализма в обществе, понимания “русского” как “восточнославянского”, в пользу такого сравнения говорят, в частности, исторические традиции политической и социальной культуры, сложившиеся еще в досоветское время, а также ощущение культурно-цивилизационной дистанции от Запада, находящее опору в православной традиции. Разумеется, все это накладывает общий отпечаток на формирующуюся национальную идентичность и ее исторический компонент.
Вместе с тем, украинский вариант национального проекта с опорой на прошлое отличается от российского. Основной комплекс этих отличий заключается в характере взаимосвязей между государством, нацией и обществом в их отношении к истории давней и новой. В украинском варианте склонность общества к авторитарной политической культуре не может опереться на исторический опыт сильной национальной государственности. Обращение же к российской имперской или советской истории при этом связано с потенциальным отказом от существующей национальной (этнокультурной) идентичности. Характерно, что в Украине, в отличие от России, государственно-национальный проект не пользуется поддержкой со стороны Церкви: против него выступают как носители советской коммунистической “религиозности”, так и представители господствующей православной Церкви.
Профессиональная историография в Украине, как и в России и в других государствах бывшего СССР и социалистического лагеря, в гораздо большей степени открыта для современных инноваций и тенденций к глобализации, чем политическая и общественная сферы. Повсеместно постсоветская историография прошла через практически одинаковые этапы “национализации” и модернизации, разрываясь между противоречивыми общественно-политическими и профессиональными вызовами современности. Это сходство постсоветских историографий можно видеть на всех уровнях трансформации исторической науки – институциональном, тематическом и концептуальном. Различия связаны, главным образом, со степенью влияния на историографию политических факторов. С этой точки зрения украинская историография типологически близка российской, что, в свою очередь, означает их расхождение в трактовке “своего” прошлого и прошлого “соседа”.
Общая картина исторического сознания украинского общества выглядит сегодня сложной и многомерной, а его дальнейшее развитие до сих пор непредсказуемо. Тем не менее, подобная ситуация не уникальна для Украины как для постсоветского государства. Более того, даже в сравнении с более ранними историческими эпохами сегодняшняя украинская коллизия памяти не уникальна, поскольку демонстрирует ту же двусмысленность и многозначность, ту же зависимость от внешних процессов в соседних государствах, ту же противоречивость (при отсутствии внутренних консолидирующих факторов) общества, извечно борющегося со своим прошлым на окраинах цивилизаций.