В ХРАМЕ ИСТОРИИ

В начале 1950-х гг. руководство Украины обратило внимание на те места, где обычные граждане сталкивались с прошлым, – на музеи республики. Правительство объявило о тотальной проверке всех существующих музеев и пересмотре их идеологического содержания. Впредь все экспозиции должны были получать одобрение специальных комиссий. Согласно этому постановлению, историческим музеям было предписано “отражать героическую историю украинского народа в связи с историей великого русского народа и других братских народов СССР”. Западноукраинским музеям – в соответствии с этими же указаниями – следовало “подчеркивать общие корни и историческое единство русского, украинского и белорусского народов”. Во всех исторических музеях должны были быть созданы специальные отделы, посвященные советскому периоду. Постановление, в частности, также требовало открыть в Полтаве музей, посвященный победе русских над шведами в 1709 г., в экспозиции которого освещалось бы и “предательство” гетмана Мазепы.^[1]
В июне того же года Яков Сирченко, глава Министерства культуры и образования, сообщил Назаренко о мерах, принятых музеями в ответ на постановление правительства. Хотя этот документ был подготовлен министром для того, чтобы показать, как благотворно постановление повлияло на работу музеев, из отчёта невольно выяснялось, в каком беспорядке находится музейное дело. Музеи докладывали о том, чего им удалось достичь в самое последнее время, а не о том, каким образом они воплощали в жизнь партийные директивы. Исторический музей Днепропетровска описывал работу над экспозицией, посвященной Запорожской Сечи и “её значению для освободительной борьбы украинского народа”. Львовский исторический музей рапортовал о создании нового археологического отдела, который “доказывает, что славяне были автохтонным населением западноукраинских земель”. В то время как Днепропетровский музей планировал открыть специальный раздел по истории советского периода, музей во Львове не имел даже отделов по истории XVIII-XIX вв. Более того, ревизоры ЦК КП(б)У обнаружили, что экспозиция музея, посвященная предшествующим историческим эпохам, не раскрывала реакционную роль униатской церкви и не подчеркивала исторические связи края с Россией. Республиканские идеологические работники сосредоточили внимание на недостатках работы музеев западной Украины, хотя музеи восточной Украины также не могли похвастаться особыми достижениями. Единственным заметным успехом, по-видимому, было ускоренное строительство Музея Полтавской битвы.^[2]
Более того, постановление 1950 г. и последующие отчеты с мест совершенно не упоминали о проблеме, которая – судя по архивным документам – весьма беспокоила идеологических работников. В середине 1950-х гг. аппарат ЦК представил Первому секретарю Мельникову статистические данные о посещаемости музеев. По этим данным выходило, что самым популярным музеем Украины была Киево-Печерская Лавра. В 1949 г. здесь было зарегистрировано 110.700 посетителей; за это же время Музей Т. Г. Шевченко в Киеве посетило только 73.100 человек, а новый Музей обороны города в Одессе посетило лишь 70.200 человек. В течение первых десяти месяцев 1950 г. через Киево-Печерскую Лавру прошло 137 тыс. экскурсантов, в то время как в Музее Шевченко побывало только 80 тыс. человек, а в Государственном историческом музее в Киеве – 49.835 чел. (последний музей занимал третье место по посещаемости в этом году).^[3]
Киево-Печерская Лавра была не просто объединением музеев или “историко-культурным заповедником”. Расположенный в живописном парке на крутом берегу Днепра монастырь был основан еще в XI в. Золотые купола его церквей служили знаком живой материальной связи с Киевской Русью – её первый известный летописец, художник и врач были монахами Киево-Печерской Лавры. Многие другие монастырские памятники являлись живым свидетельством высокого культурного уровня Украины раннего нового времени – в особенности, уровня книгопечатания и образования. На протяжении столетий Киево-Печерская Лавра с её реликвиями и мощами святых отшельников являлась одним из самых почитаемых мест паломничества в Российской империи. Советская власть разместила в монастырских корпусах Музей исторических памятников (где были выставлены преимущественно церковные древности, снабженные материалистическим комментарием), Музей книги и книгопечатания, Музей театра, Музей украинского прикладного искусства и другие музеи.
Посетителей, однако, привлекало в первую очередь само историческое место. Некоторые из них жаловались на то, что ни в одном из музеев не было экспозиции, в которой бы подробно освещалась история Киево-Печерской Лавры. Другие сожалели, что нигде невозможно было приобрести открытки с видом монастырских золотых куполов.^[4] Проблема еще более усугублялась тем, что в период сближения советского государства и Православной церкви в годы войны небольшой монашеской общине было позволено вернуться в Лавру. Возобновились и чисто религиозные паломничества, что вызывало неодобрение украинских идеологических работников. Забавный случай произошел в 1952 г., когда ЦК КП(б)У весьма обеспокоили слухи, распространившиеся среди паломников. Монахи будто бы рассказывали посетителям Лавры о том, что святой отшельник преподобный Антоний, погребённый при входе в Ближние пещеры, был некогда наставником самого товарища Сталина, когда тот учился в Духовной семинарии в Гори, и продолжал переписываться в вождем до самой своей смерти.^[5] Интерес широкой публики к пещерам Лавры вынудил украинское партийное руководство обратить особое внимание на этот музейный комплекс, который с идеологической точки зрения не являлся для них приоритетным. В официальной переписке того времени отразилась заметная озабоченность руководства по поводу поддержания и реставрации Киево-Печерского историко-культурного заповедника.^[6]
Власти республики понимали, что как исторический памятник Киево-Печерский монастырь воплощал прошлое киевского православия и что посетителей музейного комплекса привлекала в первую очередь традиционная роль этого “святого града” в украинской и русской исторической памяти. Соответственно, руководство настойчиво внушало экскурсоводам музея мысль о том, что монастырские храмы и реликвии должны преподноситься как памятники “истории восточнославянской материальной культуры”.^[7] Периодические чистки музейных коллекций были направлены в первую очередь на предметы церковной старины и памятники религиозного искусства. Так, в отчете 1953 г. о списании “ветхих и малоценных” гравюр упоминаются портреты епископов и князя Владимира Святого (XVIII в.), сцены погребения Христа и другие религиозные сюжеты.^[8]
В июле 1951 г. в газете “Правда” появилась передовая статья под заголовком “Против идеологических извращений в литературе”. Однако идеологическая чистка украинской культуры коснулась музеев лишь поздней осенью того же года. 13 сентября 1951 г. львовский корреспондент “Правды” М. Одинец начал кампанию критики музеев, опубликовав статью “Что популяризируют музеи Львова?“ Представитель этого авторитетного издания заявлял, что Львовский исторический музей позволил себе заняться совершенно недопустимым прославлением князей, магнатов, султанов, казацких полковников и епископов. Хуже того, в разделе, посвященном истории Киевской Руси, на витрине за стеклом был выставлен череп неизвестного князя XII в. В целом экспозиция, по уверению автора статьи, не освещала в должной мере такие центральные темы, как классовая борьба и усилия украинского народа по воссоединению со своими русскими братьями. Львовский государственный музей украинского искусства уделял слишком большое внимание древней украинской художественной традиции – в ущерб достижениям советского периода. Львовская художественная галерея могла похвастаться значительной коллекцией картин польских, немецких, австрийских, итальянских и голландских художников “в роскошных рамах”, но из пятисот картин, выставленных в этом собрании, только тридцадь две представляли русскую классическую живопись XIX в. Более того, в галерее было не более двенадцати картин советских художников.^[9]
Публикация в “Правде” привлекла обостренное внимание руководства к украинским музеям на более поздней стадии идеологической чистки в октябре и ноябре 1951 г. 15 ноября ЦК КП(б)У вынес постановление, согласно которому музеи должны были лучше представить в своих экспозициях дружбу народов, классовую борьбу и достижения Советского Союза. Киевское партийное руководство прореагировало на постановление увольнением нескольких сотрудников Государственного исторического музея, остававшихся в городе во время нацистской оккупации, бывших в немецком плену или имевших репрессированных родственников. Херсонский обком партии потребовал, чтобы местный исторический музей создал экспозицию, посвященную древним славянам, представил больше материала по воссоединению Украины с Россией и коренным образом улучшил экспозицию по советскому периоду. Власти Винницы распорядились, чтобы областные музеи лучше отражали исторические связи с Россией, а также советский период. В Дрогобыче и Черновцах местные партийные функционеры тоже сосредоточились на том, как в музеях представлена русско-украинская дружба и советские достижения.^[10]
Неудивительно, что украинские идеологические работники уделяли особое внимание ошибкам, допущенным музеями города Львова. В ноябре 1951 г. на Пленуме ЦК КП(б)У Я. Сырченко заявил о том, что недостаточно просто убрать из экспозиции княжеский череп и портреты магнатов; Львовский исторический музей нуждался в радикальном пересмотре всей экспозиции.^[11] Музей не был закрыт для посетителей – в 1951 г. через его залы прошло более 55 тыс. человек. В то же самое время сотрудники музея работали над созданием нового отдела истории первобытного общества, разбирали экспозицию, на которой были представлены греческие и скифские поселения по берегам Черного моря и готовили новую выставку, посвященную Киевской Руси. Учитывая выступление “Правды”, музей представил новый план экспозиции отдела истории Киевской Руси на одобрение ЦК КП(б)У. Работники музея также пересмотрели раздел, посвященный истории раннего нового времени, подчеркнув культурные связи края с Москвой в XVI-XVII вв., и приступили к работе над разделами по истории эпохи капитализма и социализма. Эти отделы, однако, были готовы только к концу 1954 г.^[12]
Прежде чем сотрудники Львовского исторического музея начали работать над новыми экспозициями, местное партийное начальство изъяло “документы и экспонаты, извращающие историю украинского народа, а также вся экспозиция была пересмотрена и очищена от хлама”.^[13] В течение 1952 г. власти продолжили подобную чистку других украинских музеев под предлогом “удаления экспонатов, не имеющих исторической ценности”. К таким экспонатам относились предметы, не вписывавшиеся в советскую версию украинской исторической памяти. Например, в областном историческом музее в Полтаве были уничтожены гравюры с изображением гетмана Мазепы, фотографии украинских икон и портреты таких украинских “националистов” XIX в., как Пантелеймон Кулиш и Павло Чубинский. Во Львове бывший секретарь ЦК по идеологии, теперь занимавший пост Первого секретаря обкома партии Литвин лично наблюдал за уничтожением “националистических и антисоветских” экспонатов в фондах Государственного музея украинского искусства. Портреты австрийских императоров из династии Габсбургов, епископов униатской церкви и украинских сечевых стрельцов были сожжены, а скульптурные изображения разбиты молотком.^[14]
В феврале 1952 г. произошел случай, типичный для западных областей Украины. В городе Ровно партийные функционеры обследовали экспозицию местного исторического музея. Их критику вызвала картина, относящаяся к дореволюционному периоду: “Папа Иннокентий III в 1206 г. обращается к князю Роману Галицкому, предлагая принять католическую веру”. С точки зрения партаппаратчиков, картина отражала влияние польских буржуазных исторических концепций и “принижала историческую роль России”. Музей также недостаточно освещал возникновение Московского государства, уделял излишнее внимание унии Польши и Литвы 1569 г. и не показывал связей Т. Шевченко с русскими революционерами-демократами. По результатам обследования сотрудники музея принялись переделывать экспозицию.^[15]
К марту 1952 г. ведущие исторические музеи Украины в Киеве, Харькове и Черновцах отчитались о завершении работы по пересмотру экспозиций, в то время как остальные музеи еще продолжали этим заниматься. В июле того же года ЦК КП(б)У повторил те же самые указания в новом постановлении по музейной работе, а в 1953 г. распорядился провести еще одно обследование музеев, чтобы посмотреть, как они выполнили директивы партии.^[16]
По крайней мере в нескольких случаях партийное руководство работой украинских музеев привело к весьма двусмысленным с идеологической точки зрения результатам. До кампании начала 1950-х гг. Государственный музей украинского искусства в Киеве не располагал разделом, посвященным истории Киевской Руси. Экспозиция начиналась украинским народным искусством и иконописью XVI в. – при том, что Государственный музей русского искусства в Киеве мог похвастаться коллекцией древних киевских икон, в том числе и знаменитым образом Бориса и Глеба XIII в.^[17] В начале 1951 г. Музей украинского искусства закрылся на реконструкцию и переоборудование экспозиции. Задачей этой работы было продемонстрировать “благотворное влияние” русского искусства. На практике эта реорганизация привела к созданию впечатляющего раздела, посвященного искусству Киевской Руси как части украинского культурного наследия. По распоряжению властей в музей были переданы многочисленные керамические сосуды и ювелирные украшения из Археологического музея, а также барельефы с изображением Самсона и Далилы из Киево-Печерской Лавры. Республиканская правительственная комиссия, ознакомившаяся в 1952 г. с новой экспозицией, рекомендовала “собрать больше памятников искусства Киевской Руси”. В печати также высказывались пожелания расширить отдел искусства Киевской Руси.^[18]
Художник Михайло Дерегус, снискавший известность своими историческими картинами на казацкуютему и назначенный директором музея, предложил, чтобы портрет видного государственного деятеля императорской России князя Долгорукого, написанный в характерном казацком стиле начала XVIII в., был убран из экспозиции, поскольку он “не представляет значительного интереса”. Члены комиссии поддержали предложение Дерегуса выставить на освободившемся месте “уникальный” портрет казацкого старшины Миклашевского. Первый секретарь ЦК КП(б)У Мельников сам потребовал включить в экспозицию больше “произведений украинской классической живописи”.^[19] В результате всех этих преобразований новая экспозиция музея работала на то, чтобы представить искусство Киевской Руси как часть украинской исторической памяти и пробуждала национальную гордость за достижения украинской живописи в эпоху казачества и в период национального возрождения XIX в.
Республиканские власти никогда не были полностью удовлетворены работой мемориальных музеев, посвященных классикам украинской литературы. С одной стороны, сталинское понимание нации включало в себя увековечение памяти основоположников национальной культуры. С другой, украинские идеологические работники в первое послевоенное десятилетие чувствовали необходимость внести некоторые изменения в официальное почитание украинского литературного наследия. Нужно было подчеркнуть как факт руководства украинской культурой со стороны России в историческом прошлом, так и результат этого руководства в настоящем – достижения социализма. В 1952 г. Комитет по культуре и образованию докладывал партийному руководству УССР, что проходившая в то время переделка экспозиций литературно-мемориальных музеев была

“направлена на то, чтобы глубже представить идеологическое содержание сочинений писателя, роль писателя в развитии прогрессивной украинской литературы, [его] борьбу за социальное и национальное освобождение украинского народа, укрепление дружбы с великим русским народом против врагов украинского народа – украинских буржуазных националистов.”^[20]

Оставался, однако, нерешенным вопрос о том, как скажется подобное переосмысление на главной символической роли классиков украинской литературы как “отцов-основателей” национальной культуры. Ивана Котляревского – первого автора, написавшего литературное произведение на крестьянском разговорном языке – невозможно было представить как “революционного деятеля”. Тем не менее, в 1950 г. власти открыли музей в его доме в Полтаве. Второй секретарь ЦК КП(б)У А. Кириченко счел нужным посетить его во время своего визита в этот город в январе 1953 г.^[21] Т. Шевченко, И. Франко и Лесю Украинку еще можно было – с большей или меньшее степенью убедительности – подать как революционеров и друзей России, однако многие из их литературных наставников и соратников были заведомыми “националистами”. Хотя существовали планы создать музей Леси Украинки в Киеве, правительство республики не располагало для этого достаточными средствами и потому в первое послевоенное десятилетие эти планы так и остались нереализованными. Музей Ивана Франко во Львове был открыт еще в 1946 г., и во время его обследования в начале 1950-х экспозиция музея была благополучно пересмотрена “в духе советского литературоведения”. Напротив, местные идеологические работники сочли экспозицию небольшого мемориального музея в родном селе Франко “неприемлемой”. После значительной реконструкции и переделки экспозиции этот музей снова открылся для посетителей в 1951 г.^[22]
В дополнение к музею в родном селе Тараса Шевченко, могиле поэта в Каневе и дому-музею в Киеве Государственный музей Т. Г. Шевченко был торжественно открыт в столице Украины в апреле 1949 г. Как уже отмечалось ранее, этот музей скоро стал вторым по посещаемости историческим музеем в республике после Киево-Печерской Лавры. В период с 1949 по 1954 г. через этот музей прошло более 542 тыс. посетителей.^[23] Тем временем украинские идеологические работники постоянно заботились о том, чтобы творческий путь Т. Г. Шевченко был правильно представлен в музейной экспозиции. В 1953 г. аппарат ЦК КП(б)У не позволил музею заказать картину “Т. Г. Шевченко среди членов Кирилло-Мефодиевского братства”, поскольку на таком полотне неизбежно должны были бы быть представлены “националисты” П. Кулиш и Н. Костомаров, как товарищи по оружию великого поэта.^[24] После всех идеологических экспертиз начала 1950-х гг., в 1954 г. ЦК КП(б)У пришел к заключению, что в музейной экспозиции в недостаточной мере отражены революционная деятельность Шевченко и связи поэта с Россией.^[25]
Помня о предстоящем праздновании трехсотлетия “воссоединения” Украины с Россией 1654 г., республиканские партийные функционеры и музейные работники постоянно беспокоились о состоянии отделов, посвященных раннему новому времени. В 1952-1953 гг. музеи республики приобрели и экспонировали сотни предметов, так или иначе связанных с казацким периодом украинской истории. На первый взгляд в новых экспозициях всячески подчеркивалась дружба двух народов и желание украинцев воссоединиться со своими русскими братьями. Однако в то же самое время на прежнее место в официальной памяти нации возвращалось славное казацкое прошлое – тема, в значительной степени вытесненная после идеологических кампаний 1947 и 1951 гг. Киевский исторический музей приобрел три оригинальных грамоты Богдана Хмельницкого. Черниговский музей представил богатую коллекцию предметов казацкой старины, в том числе саблю Хмельницкого, многочисленные исторические документы, подлинный казацкий костюм и оружие. Правительство Украины повысило статус областного музея в Переяславе-Хмельницком, переведя его в республиканское подчинение, передало ему казацкое оружие, которым в избытке располагал Московский исторический музей, и выделило средства для покупки монументального полотна ”Переяславская Рада” кисти М. Дерегуса. Харьковский музей приобрел казацкое оружие, портреты казацких вождей, а также множество картин на исторические темы. Харьковчане смогли закупить семь оригинальных полотен, включая произведения советских художников и живопись дореволюционной эпохи, например, картину Феодосия Красицкого “Гость из Запорожской Сечи” (1901, варианты 1910 и 1916 гг.) – работу, ранее считавшуюся образцом националистической “романтической идеализации” украинского прошлого.^[26]

ПАМЯТНЫЕ МЕСТА

Отношение советских властей к историческим памятникам и мемориалам в послевоенное десятилетие отражает как их стремление к тотальному идеологическому контролю над местами исторических событий, так и отсутствие финансовых и административых ресурсов для осуществления такого контроля. Власти настойчиво добивались сплошной инвентаризации исторических памятников, что в итоге привело к началу составления каталога украинских памятников, который, даже будучи неполным, насчитывал в 1953 г. уже 43.206 исторических и 4.002 археологических объектов.
Хотя подавляющее большинство “исторических памятников” составляли захоронения советских солдат времен Великой Отечественной войны, усилия по каталогизации, тем не менее, представляются впечатляющими.^[27]
К сожалению, сохранение памятников не продвинулось далее создания каталога. Замок в Збараже (1631 г.) – современник казацких войн и официально зарегистрированный исторический памятник – может служить примером печальной судьбы исторических объектов, расположенных вдали от столицы. Солдаты советского гарнизона, расквартированные в замке, постепенно разбирали его, используя кирпичи для нужд нового строительства. После обращения местной интеллигенции заместитель Председателя Совета Министров УССР поэт Мыкола Бажан своим вмешательством смог остановить разрушение замка. Ему, однако, не удалось добиться ни восстановления причинённого ущерба, ни перевода воинской части в другое место.^[28]
Украинские власти пытались сохранить, по крайней мере, самые известные исторические памятники в крупных городах республики. Даже небольшие по объему реставрационные работы на исторических объектах Киева вынуждали М. Бажана искать неожиданные источники финансирования. В 1947 г. он смог выделить небольшие средства для укрепления стен Кирилловской церкви и профинансировать раскопки на территории Софийского собора XI в. Ему, однако, не удалось убедить городской совет выделить деньги на консервационные работы в Зверинецких пещерах X в. Город выделил 47 тыс. рублей на укрепление руин Золотых ворот XI в. “с целью предотвращения их дальнейшего разрушения”, но эта сумма покрывала только закупку кирпича, цемента и стальных листов, сами же работы пришлось отложить до 1949 г. В 1948 г. Комиссия по охране памятников культуры и старины, которую также возглавлял М. Бажан, одобрила сдачу в аренду Андреевской церкви – одной из главных достопримечательностей Киева, поскольку арендатор, Русская Православная церковь, пообещал провести столь необходимую реставрацию этого объекта.^[29]
К 1951 г. другой символ Киева, памятник князю Владимиру Святому (1853 г.), также потребовал срочной реставрации. Бронзовая статуя, вздымающая крест на высоком берегу Днепра, была покрыта ржавчиной, барельефы постамента повреждены, а сам памятник наклонился вперед после оползня. Городские власти с готовностью сотрудничали с комиссией М. Бажана, однако Киевское архитектурное управление отказалось финансировать реставрацию, поскольку памятник не числился ни в одном каталоге архитектурных памятников. Зато он фигурировал в списке исторических памятников, в который в основном были включены старинные здания, а также некоторое число памятников позднейшей эпохи, посвященных историческим событиям.^[30] Поскольку статуя св. князя Владимира была призвана увековечить память о крещении Киевской Руси, её присутствие в украинском советском каталоге монументов истории и культуры само по себе уже было значимым фактом.
Однако на тот момент все это лишь вызвало замешательство чиновников. К счастью, статуя, изображающая св. Владимира, работы известного скульптора Петра Клодта, обнаружилась в списке памятников архитектуры союзного значения и в 1953 г. украинские партийные функционеры решили вопрос о реставрации киевского памятника в Министерстве культуры СССР. Киевский областной Совет, чья юрисдикция формально не распространялась на территорию города Киева и который не отвечал за состояние его архитектурных памятников, но располагал некоторыми свободными средствами, должен был профинансировать реставрационные работы. Забавно, но в письме в Москву представитель Министерства культуры Украины В. Яценко перепутал князя Владимира Святого (“Владимира Великого”, или “Крестителя” – в русской традиции, ок. 956-1015) и Владимира II Мономаха (1053-1125). Спустя две недели Министерство обнаружило ошибку и направило пояснительную записку с исправлением. Чтобы предотвратить возможную путаницу в дальнейшем и в то же время избежать использования религиозного эпитета “Святой”, московские чиновники стали величать князя XI в. так, как если бы речь шла о советском гражданине, вынеся его отчество прямо в заглавие дела – Владимир Святославович.^[31]
Эпизод с памятником Св. Владимиру поднимает вопрос о том, существовал ли вообще идеологический контроль за регистрацией памятников. В конце концов, каталог исторических памятников и мемориалов города Киева за 1953 г. включал в себя п. 21 – “мемориальное здание по ул. Жадановского, д. 22, где жил и умер в 1908 г. историк Антонович”, и это несмотря на то, что в официальной печати Вл. Антонович давно осуждался как “ярый буржуазный националист” и учитель М. Грушевского. В каталог были также включены могила Вл. Антоновича и могилы других запрещенных основателей украинского национального движения, таких как Павло Житецкий, Олександр Конисский, Борис Гринченко и собиратель произведений искусства миллионер Мыкола Ханенко.^[32]
Несколько сохранившихся документов демонстрируют, что общественность обращалась к властям с просьбой позаботиться об исторических памятниках. В литературе уже отмечалось, что беспокойство общественности об охране русских исторических памятников было ранним проявлением массового русского национализма в Советском Союзе 1960-х гг.^[33] Сходные украинские материалы, относящиеся к концу 1940-х – началу 1950-х гг., слишком малочисленны, чтобы прийти к аналогичным выводам. Интересно, однако, задаться вопросом о том, какое именно прошлое “помнило” и стремилось сохранить население республики.
31 августа 1950 г. группа крестьян из совхоза “Красный шахтер” Днепропетровской области, С. Шевченко, В. Степаненко, Г. Колесниченко, И. Шульга и И. Бондарь, направила письмо на имя Председателя Совета Министров Украинской ССР Демьяна Коротченко. Селяне были обеспокоены судьбой одной степной могилы, которую они считали местом захоронения казацкого повстанца XVIII в. Савы Чалого – главного героя популярной исторической драмы Тараса Шевченко “Сава Чалый”. Они писали:

“Мы любим наших славных предков, любим нашу историю и наш народ, и мы просим Вас, Демьян Сергеевич, разделить наше возмущение по поводу разрушения памятника нашего исторического прошлого и прислушаться к нам.”

Пятеро рабочих совхоза просили правительство восстановить могилу и крест на ней, а также воздвигнуть в их районе памятник Богдану Хмельницкому.^[34] Хотя последующее расследование показало, что упомянутый крест не мог быть поставлен на могиле Савы Чалого (казацкий вождь умер в 1741 г., а на кресте был вырезан 1783 г.), областное руководство, тем не менее, сообщило о намерении открыть к 300-летнему юбилею воссоединения Украины с Россией обелиск в память украинского казачества.^[35]
Порой украинская интеллигенция создавала добровольные общественные комитеты для обследования состояния того или иного исторического памятника. Так, в мае 1948 г. актер Амвросий Бучма, писатель Петро Панч и историк Олена Апанович провозгласили себя “общественной комиссией” и подготовили отчет о разрушении Выдубецкого монастыря XI в. в Киеве. М. Бажан с симпатией отнесся к их деятельности, но не смог изыскать ресурсов для проведения немедленных реставрационных работ.^[36]
В 1952 г. инспектор ЦК КП(б)У В. Стеценко доложил Первому секретарю ЦК Мельникову о том, что сооружение гидроэлектростанции возле города Никополя приведет к затоплению казацкого жилища XVIII в. и могилы одного из вождей запорожцев XVII в. Ивана Сирко. Сирко, как доказывал инспектор, был “прогрессивной личностью, продолжившей политику Богдана Хмельницкого по воссоединению с великим русским народом”. Что еще более значимо, Сирко был автором знаменитого издевательского послания запорожских казаков турецкому султану, ставшего сюжетом для известнейшего исторического полотна Ильи Репина (1880-1891 гг.). В. Стеценко не указывал, кто привлек его внимание к этой проблеме, но возможно, что местная украинская интеллигенция, обеспокоенная судьбой исторических памятников, сообщила ему о надвигающейся угрозе. В результате этих шагов областное руководство заверило Киев, что и могила, и казацкое жилище будут перенесены из зоны затопления. Оно также планировало открыть к 1953 г. небольшой памятник Сирко, и, действительно, он был воздвигнут в 1955 г.^[37]
Как показывают все эти примеры, ни широкая публика в целом, ни партийные аппаратчики не расценивали заботу о сохранении украинских исторических памятников как “националистический уклон”. Скорее, охрана исторических памятников стала одним из направлений официальной политики памяти, которое могли использовать украинская интеллигенция и простые граждане как способ выражения своего национального самосознания.
В послевоенное десятилетие даже партийное и советское руководство старалось отстраниться от своих довоенных предшественников, бесцеремонно разрушавших древние церкви для того, чтобы освободить место для новых площадей, где можно было бы проводить парады и демонстрации. В 1952 г. Академия архитектуры Украины передала сохранившиеся мозаики и фрески из Михайловского Златоверхого монастыря (1113 г.) в историко-архитектурный заповедник “Софийский собор” для всеобщего обозрения. Михайловская церковь была разрушена во время “реконструкции” Киева середины 1930-х гг., и власти предвидели, что у некоторых посетителей новой экспозиции могут возникнуть в связи с этим непростые вопросы. Аппарат ЦК КП(б)У подготовил следующее стандартное объяснение, которое должны были давать экскурсоводы:

“В 1935 г. памятник был варварски уничтожен врагами народа, бухаринско-троцкистскими выродками и прислужниками иностранных буржуазных разведок, намеревавшимися разрушить партию и советское государство, а также уничтожить достижения нашего народа.”^[38]

Стоит также отметить, что украинское руководство не настаивало на чистке досоветских памятников и мемориалов на западной Украине. ЦК КП(б)У впервые поднял этот вопрос в 1947 г., запросив мнение республиканского Комитета по культуре и образованию. Комитет направил историка Мыколу Петровского во Львов для проведения соответствующего исследования и, основываясь на его выводах, представил следующее осторожное предложение:
Убрать памятники, воздвигнутые в память реакционных австрийских и польских политических, военных и гражданских деятелей во Львове и Львовской области, а также мемориальные доски в честь некоторых событий и деятельности некоторых лиц, сыгравших преимущественно реакционную роль в истории Польши, направленную против интересов украинского народа.^[39]
М. Петровский предположил, что для “народа Польской Демократической Республики” интерес могут представлять только следующие памятники Львова: статуи короля Яна III Собесского и военного деятеля XVII в. Станислава Яблоновского (оба они знаменовали собой воинскую славу Польши) и статуи известных писателей Корнелия Уейского и Александра Фредро. (В 1946 г. Хрущев уже высказывал пожелание сохранить во Львове памятник величайшему поэту Польши, Адаму Мицкевичу – писателю, “популярному среди украинского народа и любимому им”^[40]). Украинское руководство решило отложить решение этого вопроса на будущее.
Вернувшись к этой проблеме только в 1949 г., ЦК КП(б)У наконец одобрил подробный список нежелательных памятников. С улиц города исчезли статуи Яна Собесского, Станислава Яблоновского, Корнелия Уейского, Александра Фредро и польских политических деятелей Галиции XIX в. Агенора Голуховского и Францишека Смолки. По решению властей были также убраны мемориальные доски в честь польских королей и политиков, польской Конституции 3 мая 1791 г., поляков, защищавших Львов против Красной Армии в 1920 г., а также мемориальная доска в память “украинского буржуазно-националистического историка Грушевского”. Впоследствии польское правительство обращалось с просьбой передать ему статуи Собесского, Уейского и Фредро. Н. С. Хрущев был за такую передачу, однако считал нужным получить личное одобрение И. В. Сталина в этом вопросе.^[41]
Новый перечень мемориальных досок, которые предлагалось установить, был характерным для зрелого сталинизма смешением персонажей украинской, русской и советской исторической мифологии. Украинские идеологи предполагали увековечить память Богдана Хмельницкого, казацкого полковника Максима Кривоноса, участников антипольского восстания 1768 г., различных классиков украинской литературы и музыки (Ивана Франко, Василя Стефаника, Михаила Коцюбинского, Филарета Колессы), а также память о присоединении западной Украины в 1939 г. В то же самое время власти не забыли и таких деятелей, посетивших Львов, как Иван Федоров (“Москвитин”) – первопечатник XVI в., царь Пётр I, русские герои Первой мировой войны генерал Алексей Брусилов и лётчик Петр Нестеров. Наконец, мемориальными досками была отмечена память о выступлениях львовских рабочих в межвоенный период, трех галицийских писателях-коммунистах, убитых немецкой бомбой в первый день войны, и гражданском населении Львова, погибшего в годы нацистской оккупации.^[42]
Вполне характерно, что чиновники, занимавшиеся идеологической работой, в своих ближайших планах по насаждению украинской советской исторической памяти во Львове ограничились установкой дешевых мемориальных досок, не считая нужным тратиться на дорогостоящие памятники. Доля Украины во всесоюзном бюджете на нужды культуры позволяла возводить не более двух больших памятников в год. Даже спустя восемь лет после окончания войны, в 1953 г., аппарат ЦК КП(б)У приводил следующие подсчёты:

“В 1953 г. Украинской ССР выделено 2.350 тыс. рублей на строительство памятников. Из них 1.111 тыс. рублей предназначено на памятник Щорсу в Киеве и 1.239 тыс. на памятник Богдану Хмельницкому в Переяславе-Хмельницком; финансирование памятника Шевченко в Сталино [Донецк] поэтому не представляется возможным.”^[43]

В условиях таких жестких финансовых ограничений руководство республики осторожно подходило к рассмотрению идеологических вопросов, связанных с открытием каждого нового памятника. В 1950 г., после консультаций с местной интеллигенцией и архитекторами, львовское партийное начальство наконец определилось с местом для строительства памятника Ивану Франко. Для монумента была выбрана площадь перед главным зданием Львовского государственного университета им. Ивана Франко (до войны там помещался Сейм Галиции). В деле, однако, была пометка: “Доложено секретариату [ЦК КП(б)У]. Получено указание отложить окончательное решение до завершения строительства памятника Ленину [во Львове].”^[44] История возведения памятника В. И. Ленину во Львове является наглядным свидетельством неэффективности работы советского административного аппарата даже в вопросах большой идеологической значимости. Руководство СССР приняло решение о его строительстве еще в 1941 г. 20 марта 1945 г. правительство Украины постановило, что строительство должно быть завершено к 1948 г. В 1947 г. официальная комиссия одобрила проект скромной бронзовой статуи вождя, однако монумент был открыт лишь 20 января 1952 г.^[45] В 1956 г. торжественным митингом было отмечено открытие гораздо более впечатляющего памятника Ивану Франко.
Дело о памятнике Ленину во Львове создало прецедент. В последующие годы аппарат ЦК республики автоматически отвечал отказом на предложения с мест о создании памятников классикам украинской литературы, если в городе, откуда поступало предложение, еще не было воздвигнуто монумента в честь вождя мирового пролетариата. В 1951 г. партийное руководство Одессы и Днепропетровска обратилось в Киев за разрешением построить в этих городах по памятнику Т. Шевченко. Хотя бронзовые статуи поэта уже были готовы, ЦК отложил решение этого вопроса до возведения памятников Ленину.^[46] Такая практика проливает свет на любопытную символическую иерархию памятников, существовавшую в Украинской ССР. Во главе её стоял Ленин, за ним следом на восточной Украине шёл Шевченко, а на западной – Франко. Сталин и Неизвестный солдат здесь явно уступали место отцам-основателям украинской нации.^[47]
Ориентируясь на примеры Киева и Харькова, власти на местах, по всей видимости, сознавали, что открытие памятника Т. Шевченко поднимет престиж соответствующего областного центра. Кроме того, в городе появится место для проведения ежегодных торжеств в день рождения поэта и других праздничных мероприятий, во время которых руководство наглядно показывало бы населению, какой смысл вкладывать в понятия “Украина” и “украинская культура” – ведь линия партии по этим вопросам все время менялась. Таким образом, хотя в республиканском бюджете и не нашлось денег на строительство памятника Т. Шевченко в Сталино, местные власти изыскали средства на пьедестал для него. После этого они обратились в Министерство культуры с просьбой передать им “лишнюю” статую поэта, которая ранее была создана как дар украинцам Канады, но по какой-то причине так и осталась в Киеве. В итоге, в 1954 г. городское начальство Сталино смогло наконец торжественно открыть свой собственный памятник Шевченко.^[48]
Могилы классиков украинской литературы, за исключением Т. Шевченко, все находились в местах, не подходящих для проведения массовых митингов. В начале 1950-х гг. некоторые из них крайне нуждались в реставрации. Партийные и советские аппаратчики под давлением общественности ощущали потребность привести в порядок некоторые из этих захоронений. Безобразное состояние могилы М. Коцюбинского в Чернигове привлекло всеобщее внимание в 1950 г., когда газета “Радяньска Украпна” (“Советская Украина”) получила несколько писем с требованием немедленно привести захоронение в порядок. Письма были подписаны киевским историком проф. Голобуцким, главным хранителем Черниговского исторического музея В. И. Мурашко и многочисленными туристами.
Письма и публикации в печати побудили Назаренко доложить об этой проблеме в секретариат ЦК. В то время, однако, реставрационные работы так и не были проведены. В августе 1951 г. внучка писателя Михайлина Коцюбинская (в то время студентка Киевского университета) прислала в редакцию “Литературной газеты” поэму, оплакивающую печальную участь могилы деда. Назаренко снова потребовал от Совета Министров УССР принять соответствующие меры и решить данный вопрос.^[49] После этого вмешательства Министерство культуры не только позаботилось установить новый надгробный камень, но и одобрило реставрационные работы в мемориальном музее М. Коцюбинского, а также строительство небольшого памятника на могиле писателя.^[50]
Стремление почтить память классиков украинской литературы совпало с началом другой кампании праздничных торжеств в честь наступающего трехсотлетия воссоединения с Россией. Еще в 1952 г. Комитет по культуре и образованию предложил “обследовать и восстановить памятник Освободительной войне, а также установить мемориальные доски и памятники на местах побед”.^[51] В 1953 г. в проекте письма ЦК КП(б)У в Москву упоминаются два новых, гораздо более масштабных, проекта: в Переяславе-Хмельницком предполагалось воздвигнуть памятник Богдану Хмельницкому, а в Киеве – Триумфальную арку в честь воссоединения Украины с Россией. По зрелом размышлении украинские идеологи решили заменить памятник Хмельницкому монументом в память о воссоединении,^[52] чтобы в Москве не возникло сомнений относительно того, чему, собственно, посвящен этот памятник – прославлению украинской национальной идеи как таковой или же прославлению украинского народа вместе с присоединением Украины к Российской империи.
Местное руководство, интеллигенция и даже отдельные энтузиасты из числа простого народа с готовностью отклинулись на призыв присылать в столицу республики свои предложения по проведению юбилея. В апреле 1953 г. из Волынской области поступили первые отклики с мест, в которых высказывались пожелания открыть памятник Богдану Хмельницкому и обелиск в честь павших казаков на месте битвы при Берестечко. Архитектурный институт предложил восстановить церковь в селе Суботове, где был похоронен Хмельницкий, и установить в ней роскошный символический саркофаг.^[53] Другие области и организации последовали этому примеру. В ноябре 1953 г. Институт истории представил список двадцати пяти мест сражений и других значимых событий периода Освободительной войны, где можно было бы установить обелиски или мемориальные доски. В конце того же месяца писатель Иван Ле поддержал эту мысль на конференции писателей в Киеве. Запорожская область хотела установить памятник Запорожской Сечи на том самом знаменитом месте, где некогда находилась Сечь – на острове Хортица в низовьях Днепра. Днепропетровская область настаивала на постройке четырех обелисков и памятника на могиле Ивана Сирко. Львовские власти планировали установить четыре мемориальных доски в городе и поручили историку Ив. Крипякевичу подготовить текст для них. Некто Грущинский, работавший на железной дороге в Жмеринке, предложил воздвигнуть в Виннице памятник казацкому полковнику Богуну “в память о его заслугах перед украинским народом” и даже представил свой эскиз. Более того, как заведующий материальной частью станции Жмеринка, он заверял партийных работников, что подходящий пъедестал для памятника уже имеется.^[54]
Некоторые местные аппаратчики не дожидались разрешения из Киева. Кировоградский областной Совет выделил деньги на создание пьедестала для памятника Богдану Хмельницкому, который так и не был одобрен Министерством культуры. Соответственно, власти Украины отказались возместить Кировограду те 40 тыс. рублей, которые областное начальство потратило на пьедестал. Ссылаясь на отсутствие средств, республиканское руководство отказало в разрешении на строительство памятников Хмельницкому в Корсунь-Шевченковском и Кролевце. Уманьские власти подкрепляли ходатайство об аналогичном памятнике ссылками на материалы местного музея, Большую Советскую Энциклопедию и даже на роман Натана Рыбака “Переяславская Рада” (1948-1953 гг.). Вполне в соответствии с историческими фактами они подчеркивали, что Богдан Хмельницкий некогда посетил их город. Тем не менее ЦК КП(б)У ответил отказом на их просьбу.^[55]
Значительное число обращений и реакция на них идеологического руководства показывают, что местные партийные функционеры с готовностью превращались в пропагандистов только что реабилитированного культа казацкого прошлого, в то время как руководство в Киеве, опасаясь возможных обвинений в покровительстве национализму, пыталось умерить их энтузиазм. Обращения с мест обычно сводились к предложению увековечить память Освободительной войны, великого национального героя Богдана Хмельницкого и его полковников. Как представляется, власти республики были обеспокоены тем, что в откликах с мест не звучала как таковая тема воссоединения Украины с Россией. По крайней мере два раза ЦК КП(б)У отклонил проекты создания памятника Б. Хмельницкому в городах Станиславове (с 1956 г. – Ивано-Франковск) и Черкассах – при том, что статуи уже были готовы.^[56] Правда, в одном исключительном случае рабочие Конотопского участка Московско-Киевской железной дороги предложили – и получили разрешение – построить памятник Хмельницкому на станции Михайловский хутор на российско-украинской границе. Таким образом, на самом первом километре украинской земли был воздвигнут монумент в честь отца-основателя украинской нации.^[57]
В апреле 1954 г., когда до начала празднования юбилея оставался всего месяц, правительство Украины наконец составило список одобренных к постройке памятников. Власти решили воздвигнуть грандиозный монумент воссоединению Украины с Россией в Переяславе, а также более скромный памятник Богдану Хмельницкому на Замковой горе в Чигирине (первый был открыт только в 1961 г., а второй так никогда и не был построен). Киевские партийные функционеры подписали план реставрации церкви св. Ильи в Суботове, где также решено было установить в память о “великом сыне украинского народа” гетмане Хмельницком надгробие из лабрадора. Кроме того, руководство республики постановило открыть шесть обелисков на местах сражений Освободительной войны и несколько мемориальных досок на исторических зданиях.^[58] Однако, как только закончились юбилейные торжества, республиканские власти без лишнего шума отказались от одного из самых значимых мемориальных проектов – строительства Триумфальной арки в Киеве. Хотя партийное начальство в мае 1954 г. уже выделило место под этот памятник, жюри конкурса, рассмотрев 257 эскизов и 61 проект, приняло решение не присуждать первой премии. В итоге ни один из этих проектов так и не был рекомендован к осуществлению.^[59]
Прежде чем приступать к составлению окончательной сметы расходов на реставрацию исторических памятников, партийное руководство Украины должно было решить вопрос о том, где, собственно, родился Богдан Хмельницкий. В. Горбенко, партийный работник одного из районов Кировоградской области, внимательно изучивший резолюцию ЦК от 6 ноября 1943 г., обратил внимание на то, что в этом документе местом рождения гетмана Хмельницкого назывался Чигирин, в то время как в постановлении 1943 г. о переименовании Переяслава в Переяслав-Хмельницкий сообщалось, что Хмельницкий родился в этом городе. Последние данные повторялись и в Большой Советской Энциклопедии. Институт истории сообщил, что противоречия в источниках не позволяют прийти к окончательному выводу, однако все же представляется более вероятным, что гетман родился в Чигирине или близлежащем селе Суботове. Секретариат ЦК КП(б)У дважды рассматривал этот вопрос. 1 декабря 1953 г. партийное руководство обязало учёных дать заключение, а в начале 1954 г., согласно протоколу заседания, было принято решение о том, что “самым вероятным местом рождения Богдана Хмельницкого был Чигирин или Суботов”.^[60]
Эта резолюция, помимо того, что в ней было окончательно “установлено” место рождения основателя нации, имела непосредственное практическое значение. Вместе с Киевом и Переяславом Чигирин и Суботов получили значительные ассигнования на реставрацию исторических памятников и городское благоустройство.^[61] В Киеве предполагалось провести реставрацию памятника Богдану Хмельницкому (1886) и дорогостоящие ремонтные работы в находящемся неподалеку Софийском соборе. В Переяславе была создана площадь Хмельницкого – место для будущего монумента воссоединению Украины с Россией. Для этого пришлось перестроить весь центр города. На шоссе, ведущем из Киева в Харьков, возле поворота на Переяслав установили бронзовый барельеф “Переяславская Рада”, а на набережной реки Трубеж в Переяславе воздвигли бюст Хмельницкого.^[62]
Государство также стало разрабатывать экскурсионные маршруты с осмотром исторических достопримечательностей Киева и Переяслава, а также по местам сражений Освободительной войны. В газетных публикациях учителям настойчиво советовали вывозить своих учеников в такие поездки.^[63] Согласно рекомендациям ЦК КП(б)У, экскурсии по Киеву должны были начинаться у памятника Ленину, оттуда следовать к памятнику Шевченко и далее – к Золотым Воротам, Софийскому собору, Десятинной церкви, памятнику Св. Владимиру, памятнику Б. Хмельницкому, Аскольдовой могиле, Киево-Печерской лавре, Выдубецкому монастырю, в музей Т. Шевченко и, наконец, завершаться осмотром памятников и городского строительства советской эпохи.^[64] Отправляя школьников со всей Украины в такие поездки, правительство республики невольно готовило почву для массового общественного движения за изучение и сохранение исторических памятников – движения, чей националистический потенциал вызовет тревогу украинских идеологов в 1960-1970-е гг.^[65]
В конечном счете, сталинские идеологи не были способны изобрести такую специфически советскую украинскую культурную и историческую традицию, которая бы радикально отличалась от национального наследия, столь милого сердцу украинских националистов. Создавая и храня официальный культ национального наследия, украинская партийная бюрократия все время оставалась начеку из-за опасений, что оно же может породить эксклюзивную национальную память. С этой точки зрения и призывы интеллигенции чтить память довреволюционных деятелей культуры, и тот энтузиазм, с которым местные аппаратчики ринулись прославлять Богдана Хмельницкого, и интерес широкой общественности к сохранению исторических памятников – всё это можно расценивать одновременно и как успех, и как провал официальной политики памяти. Так или иначе, сталинская идея национального наследия содержала в себе глубокие внутренние противоречия.