Советский эксперимент по строительству социализма в многонациональном государстве проходил по крайней мере в два этапа, на каждом из которых использовался свой образный ряд, свой характерный словарь. Исходный замысел большевиков претендовал на определенный глобальный универсализм, основанный на классовом подходе. Под воздействием этого основополагающего принципа империалистическое по сути своей стремление cоветской власти удержать народы Российской империи внутри созданного ею нового государства вылилось в программу “нативизации”, в рамках которой трудящеся различных национальностей получили, как предполагалось, равные по статусу и вполне завершенные по структуре национальные институты.^[1] Однако сталинское “построение социализма в одной стране” привело к ослаблению классового принципа в советской идеологии, а освободившееся место постепенно заполнилось некоторым подобием образно-символического ряда, характерного для современных наций и национальных государств.^[2]
Согласно Сталинской конституции 1936 г., в Советском Союзе более не существовало эксплуататорских классов. Действительно, задолго до этого понятие “класс” постепенно стало утрачивать смысл как орудие классификации населения, используемое государством для своих нужд, поскольку большевики стали применять это социологическое понятие для определения положения человека по отношению к государству и связанных с этим положением политических прав и обязанностей.^[3] В “государстве рабочих и крестьян”, населенном – по крайней мере на бумаге – исключительно рабочими и колхозниками, категория “класс” теряла свою ценность как таксономический принцип. В таком случае национальность оставалась единственной универсальной характеристикой, которую можно было использовать для классификации, а значит – и для управления населением.^[4] Неудивительно, что национальности перестали восприниматься как равные: менее значимые утратили свои территориальные и культурные привилегии, в то время как оставшиеся основные народы страны выстроились в иерархический ряд во главе с “великим русским народом”. В такой системе стало возможным и появление новой категории “вражеских наций”.^[5] Если в 1920-е гг. в Советском Cоюзе налицо было равенство наций и неравенство классов, то к концу 1930-х гг. СССР превратился в страну с равными классами и неравными национальностями, причём однопартийное государство всё более отождествляло себя с русским народом.
В литературе не существует единства мнений по вопросу о том, можно считать СССР при Сталине и после него империей или нет. Большинство авторов согласны с тем, что Советский Союз был неоднородным по составу государством, в котором центр господствовал над многими этническими общностями. Согласны они и с тем, что существовавшие в СССР отношения контроля, неравенства и иерархии между центром и периферией позволяют считать это государство империей. Не будучи в этническом смысле “русской империей”, советское государство, тем не менее, придерживалось характерных для империи стратегий управления и в своей политике обнаруживало узнаваемое имперское отношение к входящим в его состав землям и народам.^[6] Хотя вопрос о том, можно или нет рассматривать СССР как типичную колониальную империю современности, и продолжает вызывать споры в литературе, в последние годы исследователей больше занимает другая проблема: что нового может дать исторической науке сравнение Советского Союза с другими империями современности и какие основополагающие характеристики советской системы удается выявить при сопоставлении различных способов, с помощью которых СССР и другие империи пытались “цивилизовать” свои доминионы.^[7]
Настоящее исследование сталинской политики памяти представляет собой попытку сделать следующий шаг в этом направлении. Опираясь на выводы постколониальной теории, мы попробуем осмыслить советскую национальную идеологию как имперский дискурс и проанализируем запутанные взаимоотношения Кремля, бюрократии на местах, видных представителей интеллигенции нерусских народов и тех групп населения, к которым апеллировали эти силы, формируя “историческое воображение” сталинской эпохи.
Последние работы, посвященные проблеме империй и национализма, сходятся на том, что империи вовсе не стремятся полностью ассимилировать населяющие их народы – напротив, этим народам предоставляются различные возможности выражать свои этнические особенности. Более того, имперское правление требует создания объединяющих, приводящих к общему знаменателю и придающих явлению характер самостоятельной сущности механизмов: таких, например, как утверждение категорий типа “Индия” или “Украина”. Эти категории служат одновременно и интересам империи, стремящейся дать определение подвластным ей землям и народам, и интересам местных элит, которым возникновение этих понятий позволяет заявить свои права на обширное пространство, лежащее в пределах их культурной компетенции.^[8] Таким образом, Украина и другие нерусские республики, хотя и находились на положении “младших братьев” в семье советских народов, сохраняли свои особенности. Идеологи и интеллигенция советской Украины оберегали свою собственную историческую мифологию – и одновременно с этим способствовали внедрению в общественное сознание метанарратива о руководящей миссии и покровительстве со стороны русского народа. Иными словами, взгляд на историческую память эпохи сталинизма как на особый подвид имперского дискурса позволяет осмыслить иерархию взаимоотношений между историческим прошлым разных народов внутри этого дискурса.
Такой подход позволяет также взглянуть под новым углом зрения на проблему действующих сил культурного процесса сталинской эпохи. Вопреки бытующим в постсоветской украинской историографии представлениям,^[9] я полагаю, что сталинский вариант украинской культуры не был следствием “диктата” Москвы и подавления “естественного” национального духа местной интеллигенции. Партийная и советская бюрократия, а также деятели науки и культуры советской Украины вместе занимались толкованием грозных, но весьма неопределенных сигналов, поступавших из Кремля, становились основными действующими лицами, формировавшими историческое воображение сталинской эпохи в республике. Именно в процессе их взаимодействия с Москвой – а не под влиянием одних лишь тоталитарных планов центральной власти – рождалась официальная политика по отношению к национальному самосознанию нерусских народов и их культурному наследию. Более того, идеологические работники и интеллигенция на местах играли противоречивую роль посредников между Кремлем и нерусским населением своего региона, и само их существование и благополучие зависели от того, насколько этим людям удавалось выработать социалистическую “национальную идеологию” для своей республики.^[10] Сложные взаимотношения этой социальной группы с центральной властью и со своей аудиторией на местах, равно как и создававшийся в результате этих взаимодействий культурный продукт не поддаются прямолинейному истолкованию на основе хорошо известных тоталитарной или “клиентельной” моделей. Поэтому подходы постколониальной теории могут оказаться особенно полезными для выяснения пределов возможностей формирования исторической памяти нерусских народов в сталинскую эпоху.
Новые архивные находки показывают, что было бы излишним упрощением перекладывать на высшее партийное руководство в Москве всю ответственность за идеологические мутации, происходившие на Украине. Республиканский бюрократический аппарат и интеллигенция играли активную роль в создании и пересмотре официальной политики памяти. Свидетельства архивов также не позволяют настаивать на существовании непримиримого противостояния между местными “прислужниками режима” и деятелями культуры, работавшими, как полагают некоторые современные исследователи, исключительно во имя своей нации. Многие видные представители интеллигенции – такие, как например, Мыкола Бажан, Олександр Корнийчук, Павло Тычина – перемежали занятия творчеством работой на министерских постах, меняя свои взгляды в диапазоне от прославления национального наследия до осуждения его же как националистического “уклона”. Во многих отношениях украинские деятели культуры того времени вели себя как классическая “коренная” колониальная элита, определяющая особенности своегоего региона и защищающая его культурное пространство, не вступая, при этом, в конфронтацию с имперскими властями, а на деле даже являясь проводником политики имперской власти в регионе.

СООБЩЕСТВА ПАМЯТИ

Современные авторы, пишущие о проблемах национализма, не склонны придавать серьёзного значения выводам предшествующего поколения исследователей, рассматривавших нации как органическое целое – каждую со своими неповторимыми объективными характеристиками. Уже со времен Карла Дойча анализ национального строительства непременно предполагал рассмотрение вопроса о роли печати в этом процессе. Постепенно большинство историков перешло на ревизионистские (для своего времени) позиции Эрика Хобсбаума и Бенедикта Андерсона, предложивших рассматривать современные нации как продукт “изобретения” или коллективного “воображения”.^[11] Свой вклад в формирование нового подхода внес Эрнст Геллнер, подчеркнувший, что, хотя национальная культура, как явление “высокой”, “учёной” культуры, является относительно недавним “изобретением”, националисты всегда подчёркивают её исконность и глубокие народные корни.^[12] Доведенное до своего логического завершения положение о нации как о “дискурсивной конструкции” не учитывает исторически конкретный характер процесса национального строительства, равно как и потребность в исторической мифологии, соответствующей нуждам момента, но в то же время транслирующей унаследованные от предыдущих поколений представления потенциальных членов национального сообщества.^[13]
Не отвергая положения о “дискурсивности” нации, в своем исследовании исторической памяти сталинской эпохи я исхожу из того, что “воображаемое сообщество” нации всегда создается посредством конкретных социальных и культурных практик, присущих тому или иному обществу. Государство и интеллектуалы не могут совершенно произвольно “изобретать” национальные традиции и национальную память, не могут свободно манипулировать ими, поскольку – как еще в 1981 г. было отмечено А. Аппадурай – история не представляет собой “безграничного и податливого символического ресурса”.^[14] Непрерывная традиция почитания славного казацкого прошлого на Украине, восходящая еще к XVII в., только подтверждает мысль о том, что иные национальные мифы обладают глубокими историческими корнями и опираются на многовековую традицию коллективной памяти, возникающую задолго до того, как этот миф окажется востребованным в процессе формирования современного национального самосознания. Таким образом, культурное пространство, в пределах которого интеллигенция XIX-XX вв. могла создавать “воображаемое сообщество” нации, не было безграничным – идеологи национального самосознания обращались к таким сюжетам, артефактам, персонажам и образам, которые уже ассоциировались с определенными представлениями и чувствами, унаследованными от предыдущих эпох.^[15]
Даже если предположить, что современные строители национального государства (или империи) обладают неограниченной возможностью манипулировать историческим нарративом, всё равно они неизбежно сталкиваются с проблемой: как навязать свою трактовку прошлого не на публичном, а на более глубоком и индивидуальном уровне. По меткому замечанию П. Дуара, “национализм редко является национализмом одной нации – скорее, это понятие обозначает пространство борьбы и взаимодействия различных образов и представлений, связанных с данной нацией”.^[16] Ценой значительных усилий идеологи сталинской эпохи могли достичь определенного единства публичных образов прошлого, однако им не удавалось добиться того же в сфере индивидуальных прочтений этих образов. Кроме того, их работу затрудняла неопределенность и изменчивость самого феномена национальной индентичности, находящегося в постоянном взаимодействии с другими гранями человеческого самосознания и самоопределения. Как показывает П. Дуара в своем исследовании, посвященном современному Китаю, национальное самосознание “в равной степени может играть подрывную роль по отношению к национальному государству и поддерживать основы этой государственности”.^[17]
Память, как показывают последние исследования, столь же сложно привести к “единому знаменателю”. Непрекращающиеся усилия по осмыслению и переосмыслению прошлого своего народа, характерные для всех националистических движений, отражают природу современного национального самосознания, опирающегося на представление о том, что между прошлым, настоящим и будущим данного народа непременно должна существовать неразрывная связь. Навязчивый интерес националистов к истории только обостряется благодаря тому, что воспоминание представляет собой акт индивидуального сознания. Последнее соображение заставляет некоторых современных исследователей признать, что сам термин “коллективная память” – всего лишь метафора, с использованием которой связано множество проблем.^[18]
Гораздо более плодотворным представляется вклад французского социолога первой половины XX в. Мориса Хольбвакса, полагавшего, что отдельный человек не может хранить в сознании воспоминания, которые бы несли на себе отпечаток лишь его личного восприятия. Любые образы, возникающие в памяти, неизбежно создаются внутри определенных социальных “рамок” (таких как семья, религия и нация) – эти социальные общности и помогают сохраняться воспоминаниям отдельной личности.^[19] Наблюдения М. Хольбвакса о социальной контекстуализации воспоминаний отдельного человека повлияли на таких известных исследователей социальной памяти, как Пьер Нора и Йосиф Йерушалми – в своих работах оба автора развили введенное М. Хольбваксом различие между коллективной памятью и историей.
Согласно замечанию М. Хольбвакса, “общая история, история как таковая, начинается только тогда, когда традиция подходит к концу и угасает или распадается социальная память”, т.е. историческая память, историческая наука служат воссозданию прошлого, исчезнувшего из коллективной памяти, с которым живущие поколения уже утратили связь. Кроме того, коллективная память доносит до нас голоса различных групп – в то время как историческое повествование монологично.^[20] Знаменитое многотомное издание П. Нора Les lieux de mйmoire – это попытка описать целый ряд достопримечательностей, памятников истории и культуры и символов Франции как “мест памяти”, некогда хранивших в себе живую коллективную память народа, но давно уже заключенных в институциональные рамки и превратившихся в историческую память. Точно также Йерушалми скорбит по поводу утраты живой коллективной памяти под натиском современных форм исторической мысли, относя к ним и научные изыскания в этой области, и пропаганду охраны исторических памятников и наследия прошлого.^[21] С точки зрения этих авторов, коллективная память наших дней включает в себя и историческую память как форму приобретенного нами знания о прошлом, и социальную память нашего живого опыта. Социальная память, однако, неизбежно постепенно угаснет в следующих поколениях и на смену ей придет “книжная” историческая память о сегодняшнем времени.
В этой схеме отсутствует один существенный компонент – момент присвоения исторической памяти отдельным человеком. Этот индивидуальный процесс запоминания, в ходе которого и формируются личные воспоминания, ограниченные рамками современного публичного знания о прошлом, является одновременно моментом, когда человек осознает себя как личность – поскольку историческое сознание лежит в основе современного национального самосознания.
Недавно появилось два интересных исследования на эту тему. Амос Фанкенстайн предложил использовать термин “историческое сознание” (historical consciousness) для обозначения стремления отдельного человека осмыслить свою жизнь, свой опыт в исторических категориях. Сюзан А. Крейн сделала следующий шаг, показав, что отдельный человек может усвоить публичную историческую память – как коллективную память той общности, к которой он принадлежит, – посредством своего собственного жизненного опыта изучения прошлого.^[22] Иными словами, человеку не нужно непременно быть очевидцем деяний своих великих предков. Он может просто прочитать учебник по истории и выработать своё личное (или разделяемое со сверстниками) понимание далекого прошлого, которое не обязательно совпадает с книжной интерпретацией. Но это понимание его носитель будет отстаивать всеми силами души, черпая уверенность в собственной правоте именно в своём глубоко личном опыте изучения истории.
Если осознанное участие отдельной личности в процессах запоминания и забывания является необходимым условием существования “исторического сознания” общества, то сталинский “проект памяти” с самого начала страдал от того, что государство не было способно контролировать индивидуальные интерпретации исторического нарратива. Но это не был единственный изъян этого замысла. Хотя понятия “исторической памяти” и “исторического сознания” редко фигурировали в послевоенной научной литературе, В. И. Ленин, И. В. Сталин и великое множество идеологов меньшего масштаба постоянно обращались к теме “национальной гордости” и “наследия” различных народов СССР. Они были вынуждены возвращаться к этой теме, поскольку официальное отождествление нации с определенными историческими событиями и персонажами заметно менялось по мере того, как развивался социализм, и эти изменения в трактовках часто ставили в тупик как интеллигенцию, так и простых людей. Когда в 1930-е гг. Советский Союз осознанно провозгласил себя наследником Российской империи, в исторический нарратив пришлось включить историю царских завоеваний и присоединения новых земель. Однако этот нарратив никогда не удавалось до конца примирить ни со сложившимся ранее принципом “классового подхода” в истории, ни с историческими мифологиями нерусских народов страны. Кроме того, на Украине были живы унаследованные от дореволюционной эпохи воспоминания о националистических исторических нарративах, противоречащих новой официальной трактовке прошлого. Они сохранялись и после Второй мировой войны, в ходе которой в ряды сталинской паствы влилось население западной Украины, подвергавшееся до 1939 г. воздействию националистической интерпретации истории. Немецкая оккупация еще больше подорвала контроль советских властей над публичной памятью. Кремль стремился ввести социальную память в предписанные рамки и придать ей однородность, однако противоречия внутри исторического нарратива сталинской эпохи и неспособность власти задать единственно возможное прочтение продуктов культуры подрывало усилия идеологического аппарата. Власти не могли жестко зафиксировать смысл прошлого, из которого, как предполагалось, советские народы черпали бы свои ориентиры в настоящем и будущем. В конечном счете, сталинская империя памяти держалась на запугивании населения государством. Как только угроза политического насилия была устранена – она стала разваливаться на куски.

* * *

В марте 1951 г. Советская Украина отмечала девяностую годовщину со дня смерти Тараса Шевченко. Бесчисленные речи, собрания, газетные статьи и передачи по радио прославляли украинского барда XIX в. как отца-основателя нации. Выражения типа “наш батько” часто проскальзывали в публикациях наряду с более официальными эпитетами – “революционный демократ” или “основоположник украинской литературы”. Шевченковской тематике были полностью посвящены первые три страницы “Литературной газеты” – органа Союза писателей Украины. Заголовок на первой странице гласил: “Вечно живой” – эпитет, обычно применявшийся в советском публичном дискурсе лишь по адресу отца-основателя советского государства В. И. Ленина.^[23]
В статье, опубликованной в “Литературной газете”, Степан Крыжановский называл Шевченко “гордостью украинской социалистической нации” и благодарил партию за то, что она научила украинцев высоко ценить свое чувство “советской национальной гордости”. Выступая на торжественном собрании памяти Т. Шевченко в Киеве, поэт Андрий Малышко завершил свою речь следующими лозунгами:

“Слава светлому гению, Тарасу Шевченко, живущему и сражающемуся вместе с нами, борющемуся вместе с нами за счастье и мир человечества! Слава нашему славному народу, порождающему таких выдающихся гениев, как Шевченко! Слава нашему мудрому вождю, великому другу украинского народа, нашему дорогому и любимому товарищу Сталину!”^[24]

Каждый год в конце мая партийные и государственные руководители вместе с видными деятелями науки и культуры приезжали отдать дань памяти к могиле Т. Шевченко на берегу Днепра в Каневе – традиция, установленная украинской “националистической” интеллигенцией еще в конце XIX в. К началу 1950-х гг. в этих ежегодных паломничествах регулярно принимали участие профессора и студенты Киевского университета и Киевского педагогического института, ученые, писатели, артисты, композиторы, а также представители Киевского оперного театра и двух ведущих профессиональных хоровых коллективов республики. В 1951 г. внутренний циркуляр ЦК КП(б)У с одобрением констатировал, что ежегодные походы к могиле Шевченко пользуются большой популярностью у интеллигенции и студенчества украинской столицы.^[25]
Эти ежегодные памятные торжества, посвященные Шевченко, хорошо высвечивают противоречивость советской украинской исторической памяти. Хотя в официальном дискурсе всячески подчеркивались связи Шевченко с русской культурой и его взгляды на социальные проблемы своего времени, в которых – как предполагалось – он был провозвестником социализма, поэт, все же, оставался в первую очередь великим “прародителем” всего украинского народа. В отличие от русских или узбеков, советские украинцы воспринимали себя его потомками – так же, как и эмигранты-националисты, и западноукраинские повстанцы.
Идея “нации” эпохи зрелого сталинизма предполагала, наряду с другими составляющими, обладание великой культурной традицией.^[26] После 1945 г. прославление культурного наследия нерусских народов должно было всё больше сочетаться с похвалами мудрому руководству русского народа. Однако в сложной системе коммеморативных ритуалов и торжеств в национальных республиках приоритет отдавался сохранению достояния своей культуры. Включить Российскую империю или “имперский” принцип “дружбы народов” в местные культы национального наследия оказалось сложной задачей, объясняющей неусыпное внимание и постоянную бдительность сталинских идеологов.

УКРАИНСКИЕ КЛАССИКИ

Советское понятие “национальных классиков” Украины характеризовало, в первую очередь, культурную среду XIX в., когда усилиями местной интеллигенции закладывались основы современной “высокой” украинской культуры, опирающейся на крестьянский разговорный язык и народные традиции. Несмотря на декларированные намерения и поставленные задачи, советские идеологи и интеллектуалы присвоили пантеон национальных классиков, возведенных в это достоинство еще дореволюционной украинской интеллигенцией. Шевченко возглавил этот пантеон как “отец нации”, в то время как Иван Франко по умолчанию играл в нем роль второго – младшего по рангу – “отца” специально для западных украинцев. Безусловно, советские образы этих и других классиков украинской литературы подчеркивали их политический радикализм и связи с русской культурой.
В первое послевоенное десятилетие целый ряд персоналий, получивших высокую оценку в годы войны, – таких как Пантелеймон Кулиш или поэт и педагог Борис Гринченко – оказались заподозренными в “национализме”, и идеологическая цензура постепенно вычеркнула их из канона украинских классиков. В газетных публикациях Н. В. Гоголь уже не назывался “великим сыном Украины”, а прославлялся как “великий русский писатель”, “теснейшим образом связанный с Украиной”. Иван Котляревский – автор первого литературного произведения на современном украинском языке – сохранил свое почетное место, хотя в его биографиях теперь подчеркивалась военная служба в ополчении в 1812 г.^[27]
Однако самым значимым был национальный культ Т. Шевченко. Даже в самый разгар ждановщины на ежегодных торжественных собраниях памяти поэта продолжалось практически не знающее никаких ограничений прославление “великого отца”, чей “образ жив и навсегда останется в сердце украинского народа”.^[28] В то же самое время республиканские идеологи уверенно заявляли, что советская Украина воплощает мечту Шевченко о “семье вольной, новой” и оспаривали претензии украинских эмигрантов-националистов на духовное наследие поэта. После войны в советской печати “великий сын украинского народа” неизменно изображался революционером-демократом, возглавившим радикальное крыло Кирилло-Мефодиевского братства. Утверждалось также, что украинский бард поддерживал тесные связи с русскими революционерами, восхищался русской культурой и презирал современных ему украинских “буржуазных националистов”.^[29]
В эти же годы в официальном дискурсе все более вырисовывалась тенденция представлять “младших” классиков украинской литературы, таких как Иван Франко или Леся Украинка, как революционеров и сторонников прогрессивной русской культуры. В зависимости от политической атмосферы текущего момента пресса изображала Франко борцом – то с “буржуазными националистами”, то с “безродными космополитами”, а порой и против этих двух противоположных друг другу течений одновременно.^[30] Довоенная и военная патриотическая трактовка украинских классиков теперь воспринималась как еретическая. ЦК КП(б)У запретил книгу В. Дьяченко “Мыкола Лысенко”, поскольку в ней подчеркивалась роль украинского композитора-классика в националистическом движении и говорилось “слишком много об украинской культуре и слишком мало о дружбе [народов]”. Как оказалось, автор этой книги погиб на фронте во время войны, а его работа поступила в издательство еще в 1941 г., когда акцент на национальной культуре не воспринимался как отклонение от ортодоксии.^[31]
Республиканские идеологи действовали достаточно осторожно в создании еще нескольких культов “малых божеств” пантеона классиков украинской литературы, живших в конце XIX – начале XX вв. 6 мая 1949 г. Н. С. Хрущев в письме к И. В. Сталину просил его дать разрешение на празднование столетия со дня рождения писателя Панаса Мирного (1849-1920):

“В своих романах “Разве ревут волы, когда ясли полны?”, “Гулящая” и других он ярко описывает процесс классового расслоения среди крестьянства, эксплуатацию бедноты помещиками и кулаками и рост революционного движения в деревне. В своем творчестве Панас Мирный обнаруживает тесные связи с прогрессивными русскими писателями XIX в.”^[32]

Союзный Агитпроп ответил в том смысле, что украинские власти не нуждаются в разрешении Кремля на празднование годовщины в пределах своей республики, однако Москва в любом случае одобряет это предложение.^[33] В течение нескольких месяцев Мирный восхвалялся в украинской печати как “наша национальная гордость”, “писатель-реалист” и демократ – увы, “так и недоросший до социал-демократии”. Республиканское правительство санкционировало публикацию его сочинений, присвоение его имени одной из улиц Киева и создание ему памятника в Полтаве.^[34]
Поэт-народник Павло Грабовский, участвовавший в русском революционном движении и скончавшийся в сибирской ссылке в 1902 г., казалось бы, более подходил на роль классика украинской литературы, став связующим звеном между национальной традицией, русской культурой и русским революционным наследием. В пятидесятую годовщину его смерти внутренним циркуляром ЦК КП(б)У предлагалось считать поэта мыслителем, “принявшим марксизм и ставшим его пропагандистом”. Однако кто-то в высшем руководстве республики отредактировал это ничем не подкрепленное заявление и в официальных высказываниях Грабовский прославлялся лишь как революционный поэт.^[35]
Пока республиканские идеологические работники оценивали степень революционности того или иного писателя, украинская интеллигенция настойчиво пыталась добиться канонизации известного крестьянского слепого поэта XIX в. Остапа Вересая (1803-1890 гг.). В 1950 г. Институт искусствоведения, фольклора и этнографии АН УССР, Союз писателей Украины и Союз композиторов предложили торжественно отметить шестидесятую годовщину со дня смерти поэта. К несчастью, однако, Вересая в свое время приглашали выступать перед царем; к тому же его творчеством восхищались украинские “националисты”. Соответственно, партийные аппаратчики посоветовали воздержаться от “несвоевременных” торжеств в его честь. В 1952 г. ЦК КП(б)У согласился на празднование стопятидесятой годовщины со дня рождения Вересая, приходившейся на 1953 г., однако все мероприятия должны были пройти на более скромном уровне, чем предполагалось авторами обращения, без официальных торжеств или открытия памятника поэту.^[36]
Хотя партийная бюрократия республики и украинская интеллигенция часто расходились в оценке творчества того или иного деятеля культуры, в первое послевоенное десятилетие они сотрудничали в таком деле, как своеобразная кодификация наследия классиков национальной культуры – предприятие, вызванное появлением в исторической памяти зрелого сталинизма сначала идеи нации, а затем и идеи империи. Вначале украинская партийная и творческая элита попыталась собрать сохранившиеся рукописи всех видных деятелей украинской литературы XIX в. в одном хранилище в Киеве. В 1949 г. О. Корнийчук обратился к Н. С. Хрущеву с предложением объявить собственностью государства наследие нескольких самых известных украинских писателей. Частные лица, владеющие рукописями И. Котляревского, Т. Шевченко, И. Франко, Леси Украинки и М. Коцюбинского, должны были бы передать эти документы в государственные организации. Невероятно, но Политбюро отвергло это предложение как “нарушающее право личной собственности граждан, гарантированное Конституцией”.^[37] Тем не менее ЦК КП(б)У поддержал Институт украинской литературы в его стремлении заполучить ценные рукописи из российских архивов. В результате письма секретаря ЦК компартии Украины И. Д. Назаренко М. А. Суслову Театральная библиотека Ленинграда передала в Киев оригиналы многих пьес классиков украинской драматургии из архива Киевского цензурного комитета.^[38]
Республиканские власти также поддержали план сосредоточить все рукописи классиков украинской литературы в Рукописном отделе Института украинской литературы. К 1950 г. это хранилище располагало “практически всеми” сохранившимися сочинениями Т. Шевченко, И. Франко и П. Мирного, также как и большинством рукописей других классических авторов. С помощью партийного и советского руководства республики в 1950 и 1953 гг. институт предпринял большие усилия по приобретению недостающих рукописных оригиналов из российских архивов и частных собраний.^[39] Рукописное хранилище института также обогатилось за счет других украинских музеев и научно-исследовательских институтов. В 1950 г. весь архив Ивана Франко был перевезен из Львова в Киев, где готовилось к публикации двадцатитомное собрание сочинений писателя. Когда спустя три года во Львове поинтересовались судьбой архива, аппарат ЦК КП(б)У рекомендовал Первому секретарю ЦК КП(б)У Алексею Кириченко оставить рукописи Франко в столице Украины.^[40]
Вторая стадия кодификационного процесса касалась публикации классиков украинской литературы в новой, окончательно установленной советской редакции. В конце 1940-х гг. по инициативе республиканских властей было предпринято несколько грандиозных проектов, в том числе – изданее не менее двух “полных” собраний сочинений Шевченко. Первое из этих изданий появилось на свет в 1949 г. в трех роскошных томах большого объема, вышедших значительным тиражом в 100 тыс. экземпляров и продававшихся по невероятно низкой цене (всего 50 руб.). Однако оно включало только часть переписки поэта и лишь некоторую часть его картин и рисунков. К концу 1951 г. Институт украинской литературы подготовил пять из предполагавшихся десяти томов другого, более академического, издания под тем же названием. Исследователи, работавшие над этим изданием, попытались удалить редакторскую правку, внесенную в сочинения поэта его “буржуазно-националистическими” покровителями. Кроме того, они заменили традиционный вариант автобиографии Шевченко, отредактированный П. Кулишом, на первоначальный авторский текст. Институт также подготовил новый, идеологически выдержанный, комментарий к Собранию сочинений. Первые шесть томов были сданы в печать в начале 1950-х гг., в то время как цветные репродукции живописных работ Шевченко, занявшие последние три тома, потребовали применения такой сложной полиграфической технологии, что публикацию издания пришлось завершать в Москве.^[41]
В мае 1950 г. Институт также подготовил к печати двадцатитомное собрание сочинений Ивана Франко. Предполагалось, что тома выйдут в свет в 1950-1951 гг. Хотя в газетах ничего не упоминалось ни о каких пропусках в этом издании, его редакторы тем не менее не включили несколько статей, написанных Франко на политические темы, а также те поэмы, в которых можно было усмотреть проявления “националистических” симпатий автора. В любом случае, к 1954 г. оставалась незавершенной публикация как десятитомного Собрания сочинений Т. Шевченко, так и двадцатитомного Собрания сочинений И. Франко.^[42]
После войны в УССР, несомненно, не было ни необходимых финансовых ресурсов, ни достаточного числа квалифицированных специалистов, которые бы по-настоящему соответствовали этому стремлению кодифицировать и канонизировать классиков национальной литературы в виде публикации роскошных многотомных собраний сочинений всех выдающихся деятелей национальной культуры. В 1945 г. власти республики объявили о плане опубликовать тридцать один том Полного собрания сочинений “основателя украинской национальной музыки” Мыколы Лысенко. К 1950 г. этот проект сократился до двадцати томов, однако никто не мог определенно сказать, когда же наконец издание выйдет в свет. В 1946 г. отмечалось семидесятипятилетие со дня рождения Леси Украинки, и руководство Украины оповестило о предстоящей публикации Полного собрания её сочинений в пятнадцати томах. Однако когда пять лет спустя торжественно праздновалось восьмидесятилетие писательницы, республиканские власти обошли молчанием старые планы и вместо них пообещали напечатать трехтомное собрание её сочинений. Вопреки этому последнему решению, в 1954 г. Институт украинской литературы доложил, что его сотрудники заняты подготовкой пятитомного издания произведений Леси Украинки. К августу 1954 г. оставалась незавершённой публикация пятитомного Собрания сочинений Панаса Мирного, пятитомного Собрания сочинений Михайло Коцюбинского, шеститомного Собрания сочинений Марко Вовчок, трехтомного Собрания сочинений Василя Стефаныка и двухтомного Собрания сочинений Павла Грабовского.^[43]
Однако в 1948-1949 гг. власти республики преуспели в публикации однотомных, ориентированных на массового читателя, изданий избранных работ большинства классиков украинской литературы. Эти сборники выходили в двух популярных книжных сериях – “Украинский классический роман” и “Библиотека колхозника”. Хотя государство искусственно занижало цены на книжную продукцию, в конце 1940-х гг. население всё равно с трудом могло себе позволить собирать книги “национальных классиков”. В 1949 г. книжные магазины Дрогобычской области на западной Украине получили 990 экземпляров однотомного издания сочинений И. Франко – продать им удалось лишь 175 экземпляров (17,68%). Несколько лучше дело обстояло с продажей сочинений И. Котляревского (20%), и совсем плохо – с продажей книги М. Коцюбинского (9,74%). Эти цифры, однако, на самом деле были показателем успеха – по сравнению с продаваемостью советской и политической литературы. “Разгром” Александра Фадеева, например, смог набрать лишь 3,76%, а “Чапаев” Дмитрия Фурманова – 4,21%. Поразительно, но никто из 400 подписчиков на многотомное собрание сочинений В. И. Ленина в Дрогобыче так и не явился, чтобы забрать первый и второй том этого издания, и только девять из 350 подписчиков побеспокоились прийти и получить семь вышедших из печати томов собрания сочинений И. В. Сталина.^[44] В разорённом войной Дрогобыче украинские классики, по всей видимости, пользовались гораздо большей популярностью, чем произведения вождей советского государства.
Прежде чем направить подготовленное издание в печать, научные редакторы тщательно “вычищали” идеологически “невыдержанные” высказывания классиков украинской литературы. Институт украинской литературы сообщал Первому секретарю ЦК КП(б)У А. Кириченко в 1954 г.:

“Литературные произведения и другие материалы классиков украинской литературы (некоторые письма, заметки и т.п.) не включены в их собрания сочинений в том случае, если эти материалы не имеют социально-политического или литературно-исторического значения или могут вызвать у современного читателя реакцию, несовместимую с советской политикой образования масс. Между прочим, объем такого материала в украинском классическом наследии незначителен.”^[45]

И все же партийные функционеры не полагались полностью на внутреннюю цензуру учёных. В 1951 г. эксперты ЦК приостановили публикацию четвертого тома сочинений М. Коцюбинского, поскольку некоторые из его писем “содержали отдельные нехарактерно ошибочные заявления”. Партаппаратчики потребовали, чтобы те письма, где Коцюбинский признавался в том влиянии, какое оказали на него Ибсен и Метерлинк, и характеризовал своё литературное направление как “европейское”, были изъяты из публикации. Точно также следовало поступить и с его перепиской с “националистами” Мыколой Шрахом, Борисом Гринченко и Михайлом Комаровым, в которой писатель одобрял их деятельность, упоминал М. Грушевского и допускал сомнительные замечания о русских.^[46] Обращаясь к Назаренко, Олександр Билецкий, директор Института украинской литературы, активно отстаивал первоначальный вариант публикации писем, однако успеха он не добился. Обсуждение этого вопроса, в котором участвовали Институт украинской литературы, Государственное литературное издательство (Держлитвыдав) и ЦК КП(б)У продолжалось целых десять месяцев, что отложило завершение издания пятитомного Собрания сочинений Коцюбинского на несколько лет.^[47] Точно также цензура наложила запрет на публикацию писем П. Мирного в издательство “Вiк” – лишь потому, что они были адресованы возглавлявшему это издательство “националисту” Сергею Ефремову. Институт украинской литературы предложил просто опустить имя Ефремова, включив сами письма в Собрание сочинений П. Мирного, но аппарат ЦК решил отложить решение этого вопроса. В конце концов письма к Ефремову так и не были опубликованы в издании сочинений П. Мирного.^[48]

В ХРАМЕ ИСТОРИИ

В начале 1950-х гг. руководство Украины обратило внимание на те места, где обычные граждане сталкивались с прошлым, – на музеи республики. Правительство объявило о тотальной проверке всех существующих музеев и пересмотре их идеологического содержания. Впредь все экспозиции должны были получать одобрение специальных комиссий. Согласно этому постановлению, историческим музеям было предписано “отражать героическую историю украинского народа в связи с историей великого русского народа и других братских народов СССР”. Западноукраинским музеям – в соответствии с этими же указаниями – следовало “подчеркивать общие корни и историческое единство русского, украинского и белорусского народов”. Во всех исторических музеях должны были быть созданы специальные отделы, посвященные советскому периоду. Постановление, в частности, также требовало открыть в Полтаве музей, посвященный победе русских над шведами в 1709 г., в экспозиции которого освещалось бы и “предательство” гетмана Мазепы.^[49]
В июне того же года Яков Сирченко, глава Министерства культуры и образования, сообщил Назаренко о мерах, принятых музеями в ответ на постановление правительства. Хотя этот документ был подготовлен министром для того, чтобы показать, как благотворно постановление повлияло на работу музеев, из отчёта невольно выяснялось, в каком беспорядке находится музейное дело. Музеи докладывали о том, чего им удалось достичь в самое последнее время, а не о том, каким образом они воплощали в жизнь партийные директивы. Исторический музей Днепропетровска описывал работу над экспозицией, посвященной Запорожской Сечи и “её значению для освободительной борьбы украинского народа”. Львовский исторический музей рапортовал о создании нового археологического отдела, который “доказывает, что славяне были автохтонным населением западноукраинских земель”. В то время как Днепропетровский музей планировал открыть специальный раздел по истории советского периода, музей во Львове не имел даже отделов по истории XVIII-XIX вв. Более того, ревизоры ЦК КП(б)У обнаружили, что экспозиция музея, посвященная предшествующим историческим эпохам, не раскрывала реакционную роль униатской церкви и не подчеркивала исторические связи края с Россией. Республиканские идеологические работники сосредоточили внимание на недостатках работы музеев западной Украины, хотя музеи восточной Украины также не могли похвастаться особыми достижениями. Единственным заметным успехом, по-видимому, было ускоренное строительство Музея Полтавской битвы.^[50]
Более того, постановление 1950 г. и последующие отчеты с мест совершенно не упоминали о проблеме, которая – судя по архивным документам – весьма беспокоила идеологических работников. В середине 1950-х гг. аппарат ЦК представил Первому секретарю Мельникову статистические данные о посещаемости музеев. По этим данным выходило, что самым популярным музеем Украины была Киево-Печерская Лавра. В 1949 г. здесь было зарегистрировано 110.700 посетителей; за это же время Музей Т. Г. Шевченко в Киеве посетило только 73.100 человек, а новый Музей обороны города в Одессе посетило лишь 70.200 человек. В течение первых десяти месяцев 1950 г. через Киево-Печерскую Лавру прошло 137 тыс. экскурсантов, в то время как в Музее Шевченко побывало только 80 тыс. человек, а в Государственном историческом музее в Киеве – 49.835 чел. (последний музей занимал третье место по посещаемости в этом году).^[51]
Киево-Печерская Лавра была не просто объединением музеев или “историко-культурным заповедником”. Расположенный в живописном парке на крутом берегу Днепра монастырь был основан еще в XI в. Золотые купола его церквей служили знаком живой материальной связи с Киевской Русью – её первый известный летописец, художник и врач были монахами Киево-Печерской Лавры. Многие другие монастырские памятники являлись живым свидетельством высокого культурного уровня Украины раннего нового времени – в особенности, уровня книгопечатания и образования. На протяжении столетий Киево-Печерская Лавра с её реликвиями и мощами святых отшельников являлась одним из самых почитаемых мест паломничества в Российской империи. Советская власть разместила в монастырских корпусах Музей исторических памятников (где были выставлены преимущественно церковные древности, снабженные материалистическим комментарием), Музей книги и книгопечатания, Музей театра, Музей украинского прикладного искусства и другие музеи.
Посетителей, однако, привлекало в первую очередь само историческое место. Некоторые из них жаловались на то, что ни в одном из музеев не было экспозиции, в которой бы подробно освещалась история Киево-Печерской Лавры. Другие сожалели, что нигде невозможно было приобрести открытки с видом монастырских золотых куполов.^[52] Проблема еще более усугублялась тем, что в период сближения советского государства и Православной церкви в годы войны небольшой монашеской общине было позволено вернуться в Лавру. Возобновились и чисто религиозные паломничества, что вызывало неодобрение украинских идеологических работников. Забавный случай произошел в 1952 г., когда ЦК КП(б)У весьма обеспокоили слухи, распространившиеся среди паломников. Монахи будто бы рассказывали посетителям Лавры о том, что святой отшельник преподобный Антоний, погребённый при входе в Ближние пещеры, был некогда наставником самого товарища Сталина, когда тот учился в Духовной семинарии в Гори, и продолжал переписываться в вождем до самой своей смерти.^[53] Интерес широкой публики к пещерам Лавры вынудил украинское партийное руководство обратить особое внимание на этот музейный комплекс, который с идеологической точки зрения не являлся для них приоритетным. В официальной переписке того времени отразилась заметная озабоченность руководства по поводу поддержания и реставрации Киево-Печерского историко-культурного заповедника.^[54]
Власти республики понимали, что как исторический памятник Киево-Печерский монастырь воплощал прошлое киевского православия и что посетителей музейного комплекса привлекала в первую очередь традиционная роль этого “святого града” в украинской и русской исторической памяти. Соответственно, руководство настойчиво внушало экскурсоводам музея мысль о том, что монастырские храмы и реликвии должны преподноситься как памятники “истории восточнославянской материальной культуры”.^[55] Периодические чистки музейных коллекций были направлены в первую очередь на предметы церковной старины и памятники религиозного искусства. Так, в отчете 1953 г. о списании “ветхих и малоценных” гравюр упоминаются портреты епископов и князя Владимира Святого (XVIII в.), сцены погребения Христа и другие религиозные сюжеты.^[56]
В июле 1951 г. в газете “Правда” появилась передовая статья под заголовком “Против идеологических извращений в литературе”. Однако идеологическая чистка украинской культуры коснулась музеев лишь поздней осенью того же года. 13 сентября 1951 г. львовский корреспондент “Правды” М. Одинец начал кампанию критики музеев, опубликовав статью “Что популяризируют музеи Львова?“ Представитель этого авторитетного издания заявлял, что Львовский исторический музей позволил себе заняться совершенно недопустимым прославлением князей, магнатов, султанов, казацких полковников и епископов. Хуже того, в разделе, посвященном истории Киевской Руси, на витрине за стеклом был выставлен череп неизвестного князя XII в. В целом экспозиция, по уверению автора статьи, не освещала в должной мере такие центральные темы, как классовая борьба и усилия украинского народа по воссоединению со своими русскими братьями. Львовский государственный музей украинского искусства уделял слишком большое внимание древней украинской художественной традиции – в ущерб достижениям советского периода. Львовская художественная галерея могла похвастаться значительной коллекцией картин польских, немецких, австрийских, итальянских и голландских художников “в роскошных рамах”, но из пятисот картин, выставленных в этом собрании, только тридцадь две представляли русскую классическую живопись XIX в. Более того, в галерее было не более двенадцати картин советских художников.^[57]
Публикация в “Правде” привлекла обостренное внимание руководства к украинским музеям на более поздней стадии идеологической чистки в октябре и ноябре 1951 г. 15 ноября ЦК КП(б)У вынес постановление, согласно которому музеи должны были лучше представить в своих экспозициях дружбу народов, классовую борьбу и достижения Советского Союза. Киевское партийное руководство прореагировало на постановление увольнением нескольких сотрудников Государственного исторического музея, остававшихся в городе во время нацистской оккупации, бывших в немецком плену или имевших репрессированных родственников. Херсонский обком партии потребовал, чтобы местный исторический музей создал экспозицию, посвященную древним славянам, представил больше материала по воссоединению Украины с Россией и коренным образом улучшил экспозицию по советскому периоду. Власти Винницы распорядились, чтобы областные музеи лучше отражали исторические связи с Россией, а также советский период. В Дрогобыче и Черновцах местные партийные функционеры тоже сосредоточились на том, как в музеях представлена русско-украинская дружба и советские достижения.^[58]
Неудивительно, что украинские идеологические работники уделяли особое внимание ошибкам, допущенным музеями города Львова. В ноябре 1951 г. на Пленуме ЦК КП(б)У Я. Сырченко заявил о том, что недостаточно просто убрать из экспозиции княжеский череп и портреты магнатов; Львовский исторический музей нуждался в радикальном пересмотре всей экспозиции.^[59] Музей не был закрыт для посетителей – в 1951 г. через его залы прошло более 55 тыс. человек. В то же самое время сотрудники музея работали над созданием нового отдела истории первобытного общества, разбирали экспозицию, на которой были представлены греческие и скифские поселения по берегам Черного моря и готовили новую выставку, посвященную Киевской Руси. Учитывая выступление “Правды”, музей представил новый план экспозиции отдела истории Киевской Руси на одобрение ЦК КП(б)У. Работники музея также пересмотрели раздел, посвященный истории раннего нового времени, подчеркнув культурные связи края с Москвой в XVI-XVII вв., и приступили к работе над разделами по истории эпохи капитализма и социализма. Эти отделы, однако, были готовы только к концу 1954 г.^[60]
Прежде чем сотрудники Львовского исторического музея начали работать над новыми экспозициями, местное партийное начальство изъяло “документы и экспонаты, извращающие историю украинского народа, а также вся экспозиция была пересмотрена и очищена от хлама”.^[61] В течение 1952 г. власти продолжили подобную чистку других украинских музеев под предлогом “удаления экспонатов, не имеющих исторической ценности”. К таким экспонатам относились предметы, не вписывавшиеся в советскую версию украинской исторической памяти. Например, в областном историческом музее в Полтаве были уничтожены гравюры с изображением гетмана Мазепы, фотографии украинских икон и портреты таких украинских “националистов” XIX в., как Пантелеймон Кулиш и Павло Чубинский. Во Львове бывший секретарь ЦК по идеологии, теперь занимавший пост Первого секретаря обкома партии Литвин лично наблюдал за уничтожением “националистических и антисоветских” экспонатов в фондах Государственного музея украинского искусства. Портреты австрийских императоров из династии Габсбургов, епископов униатской церкви и украинских сечевых стрельцов были сожжены, а скульптурные изображения разбиты молотком.^[62]
В феврале 1952 г. произошел случай, типичный для западных областей Украины. В городе Ровно партийные функционеры обследовали экспозицию местного исторического музея. Их критику вызвала картина, относящаяся к дореволюционному периоду: “Папа Иннокентий III в 1206 г. обращается к князю Роману Галицкому, предлагая принять католическую веру”. С точки зрения партаппаратчиков, картина отражала влияние польских буржуазных исторических концепций и “принижала историческую роль России”. Музей также недостаточно освещал возникновение Московского государства, уделял излишнее внимание унии Польши и Литвы 1569 г. и не показывал связей Т. Шевченко с русскими революционерами-демократами. По результатам обследования сотрудники музея принялись переделывать экспозицию.^[63]
К марту 1952 г. ведущие исторические музеи Украины в Киеве, Харькове и Черновцах отчитались о завершении работы по пересмотру экспозиций, в то время как остальные музеи еще продолжали этим заниматься. В июле того же года ЦК КП(б)У повторил те же самые указания в новом постановлении по музейной работе, а в 1953 г. распорядился провести еще одно обследование музеев, чтобы посмотреть, как они выполнили директивы партии.^[64]
По крайней мере в нескольких случаях партийное руководство работой украинских музеев привело к весьма двусмысленным с идеологической точки зрения результатам. До кампании начала 1950-х гг. Государственный музей украинского искусства в Киеве не располагал разделом, посвященным истории Киевской Руси. Экспозиция начиналась украинским народным искусством и иконописью XVI в. – при том, что Государственный музей русского искусства в Киеве мог похвастаться коллекцией древних киевских икон, в том числе и знаменитым образом Бориса и Глеба XIII в.^[65] В начале 1951 г. Музей украинского искусства закрылся на реконструкцию и переоборудование экспозиции. Задачей этой работы было продемонстрировать “благотворное влияние” русского искусства. На практике эта реорганизация привела к созданию впечатляющего раздела, посвященного искусству Киевской Руси как части украинского культурного наследия. По распоряжению властей в музей были переданы многочисленные керамические сосуды и ювелирные украшения из Археологического музея, а также барельефы с изображением Самсона и Далилы из Киево-Печерской Лавры. Республиканская правительственная комиссия, ознакомившаяся в 1952 г. с новой экспозицией, рекомендовала “собрать больше памятников искусства Киевской Руси”. В печати также высказывались пожелания расширить отдел искусства Киевской Руси.^[66]
Художник Михайло Дерегус, снискавший известность своими историческими картинами на казацкуютему и назначенный директором музея, предложил, чтобы портрет видного государственного деятеля императорской России князя Долгорукого, написанный в характерном казацком стиле начала XVIII в., был убран из экспозиции, поскольку он “не представляет значительного интереса”. Члены комиссии поддержали предложение Дерегуса выставить на освободившемся месте “уникальный” портрет казацкого старшины Миклашевского. Первый секретарь ЦК КП(б)У Мельников сам потребовал включить в экспозицию больше “произведений украинской классической живописи”.^[67] В результате всех этих преобразований новая экспозиция музея работала на то, чтобы представить искусство Киевской Руси как часть украинской исторической памяти и пробуждала национальную гордость за достижения украинской живописи в эпоху казачества и в период национального возрождения XIX в.
Республиканские власти никогда не были полностью удовлетворены работой мемориальных музеев, посвященных классикам украинской литературы. С одной стороны, сталинское понимание нации включало в себя увековечение памяти основоположников национальной культуры. С другой, украинские идеологические работники в первое послевоенное десятилетие чувствовали необходимость внести некоторые изменения в официальное почитание украинского литературного наследия. Нужно было подчеркнуть как факт руководства украинской культурой со стороны России в историческом прошлом, так и результат этого руководства в настоящем – достижения социализма. В 1952 г. Комитет по культуре и образованию докладывал партийному руководству УССР, что проходившая в то время переделка экспозиций литературно-мемориальных музеев была

“направлена на то, чтобы глубже представить идеологическое содержание сочинений писателя, роль писателя в развитии прогрессивной украинской литературы, [его] борьбу за социальное и национальное освобождение украинского народа, укрепление дружбы с великим русским народом против врагов украинского народа – украинских буржуазных националистов.”^[68]

Оставался, однако, нерешенным вопрос о том, как скажется подобное переосмысление на главной символической роли классиков украинской литературы как “отцов-основателей” национальной культуры. Ивана Котляревского – первого автора, написавшего литературное произведение на крестьянском разговорном языке – невозможно было представить как “революционного деятеля”. Тем не менее, в 1950 г. власти открыли музей в его доме в Полтаве. Второй секретарь ЦК КП(б)У А. Кириченко счел нужным посетить его во время своего визита в этот город в январе 1953 г.^[69] Т. Шевченко, И. Франко и Лесю Украинку еще можно было – с большей или меньшее степенью убедительности – подать как революционеров и друзей России, однако многие из их литературных наставников и соратников были заведомыми “националистами”. Хотя существовали планы создать музей Леси Украинки в Киеве, правительство республики не располагало для этого достаточными средствами и потому в первое послевоенное десятилетие эти планы так и остались нереализованными. Музей Ивана Франко во Львове был открыт еще в 1946 г., и во время его обследования в начале 1950-х экспозиция музея была благополучно пересмотрена “в духе советского литературоведения”. Напротив, местные идеологические работники сочли экспозицию небольшого мемориального музея в родном селе Франко “неприемлемой”. После значительной реконструкции и переделки экспозиции этот музей снова открылся для посетителей в 1951 г.^[70]
В дополнение к музею в родном селе Тараса Шевченко, могиле поэта в Каневе и дому-музею в Киеве Государственный музей Т. Г. Шевченко был торжественно открыт в столице Украины в апреле 1949 г. Как уже отмечалось ранее, этот музей скоро стал вторым по посещаемости историческим музеем в республике после Киево-Печерской Лавры. В период с 1949 по 1954 г. через этот музей прошло более 542 тыс. посетителей.^[71] Тем временем украинские идеологические работники постоянно заботились о том, чтобы творческий путь Т. Г. Шевченко был правильно представлен в музейной экспозиции. В 1953 г. аппарат ЦК КП(б)У не позволил музею заказать картину “Т. Г. Шевченко среди членов Кирилло-Мефодиевского братства”, поскольку на таком полотне неизбежно должны были бы быть представлены “националисты” П. Кулиш и Н. Костомаров, как товарищи по оружию великого поэта.^[72] После всех идеологических экспертиз начала 1950-х гг., в 1954 г. ЦК КП(б)У пришел к заключению, что в музейной экспозиции в недостаточной мере отражены революционная деятельность Шевченко и связи поэта с Россией.^[73]
Помня о предстоящем праздновании трехсотлетия “воссоединения” Украины с Россией 1654 г., республиканские партийные функционеры и музейные работники постоянно беспокоились о состоянии отделов, посвященных раннему новому времени. В 1952-1953 гг. музеи республики приобрели и экспонировали сотни предметов, так или иначе связанных с казацким периодом украинской истории. На первый взгляд в новых экспозициях всячески подчеркивалась дружба двух народов и желание украинцев воссоединиться со своими русскими братьями. Однако в то же самое время на прежнее место в официальной памяти нации возвращалось славное казацкое прошлое – тема, в значительной степени вытесненная после идеологических кампаний 1947 и 1951 гг. Киевский исторический музей приобрел три оригинальных грамоты Богдана Хмельницкого. Черниговский музей представил богатую коллекцию предметов казацкой старины, в том числе саблю Хмельницкого, многочисленные исторические документы, подлинный казацкий костюм и оружие. Правительство Украины повысило статус областного музея в Переяславе-Хмельницком, переведя его в республиканское подчинение, передало ему казацкое оружие, которым в избытке располагал Московский исторический музей, и выделило средства для покупки монументального полотна ”Переяславская Рада” кисти М. Дерегуса. Харьковский музей приобрел казацкое оружие, портреты казацких вождей, а также множество картин на исторические темы. Харьковчане смогли закупить семь оригинальных полотен, включая произведения советских художников и живопись дореволюционной эпохи, например, картину Феодосия Красицкого “Гость из Запорожской Сечи” (1901, варианты 1910 и 1916 гг.) – работу, ранее считавшуюся образцом националистической “романтической идеализации” украинского прошлого.^[74]

ПАМЯТНЫЕ МЕСТА

Отношение советских властей к историческим памятникам и мемориалам в послевоенное десятилетие отражает как их стремление к тотальному идеологическому контролю над местами исторических событий, так и отсутствие финансовых и административых ресурсов для осуществления такого контроля. Власти настойчиво добивались сплошной инвентаризации исторических памятников, что в итоге привело к началу составления каталога украинских памятников, который, даже будучи неполным, насчитывал в 1953 г. уже 43.206 исторических и 4.002 археологических объектов.
Хотя подавляющее большинство “исторических памятников” составляли захоронения советских солдат времен Великой Отечественной войны, усилия по каталогизации, тем не менее, представляются впечатляющими.^[75]
К сожалению, сохранение памятников не продвинулось далее создания каталога. Замок в Збараже (1631 г.) – современник казацких войн и официально зарегистрированный исторический памятник – может служить примером печальной судьбы исторических объектов, расположенных вдали от столицы. Солдаты советского гарнизона, расквартированные в замке, постепенно разбирали его, используя кирпичи для нужд нового строительства. После обращения местной интеллигенции заместитель Председателя Совета Министров УССР поэт Мыкола Бажан своим вмешательством смог остановить разрушение замка. Ему, однако, не удалось добиться ни восстановления причинённого ущерба, ни перевода воинской части в другое место.^[76]
Украинские власти пытались сохранить, по крайней мере, самые известные исторические памятники в крупных городах республики. Даже небольшие по объему реставрационные работы на исторических объектах Киева вынуждали М. Бажана искать неожиданные источники финансирования. В 1947 г. он смог выделить небольшие средства для укрепления стен Кирилловской церкви и профинансировать раскопки на территории Софийского собора XI в. Ему, однако, не удалось убедить городской совет выделить деньги на консервационные работы в Зверинецких пещерах X в. Город выделил 47 тыс. рублей на укрепление руин Золотых ворот XI в. “с целью предотвращения их дальнейшего разрушения”, но эта сумма покрывала только закупку кирпича, цемента и стальных листов, сами же работы пришлось отложить до 1949 г. В 1948 г. Комиссия по охране памятников культуры и старины, которую также возглавлял М. Бажан, одобрила сдачу в аренду Андреевской церкви – одной из главных достопримечательностей Киева, поскольку арендатор, Русская Православная церковь, пообещал провести столь необходимую реставрацию этого объекта.^[77]
К 1951 г. другой символ Киева, памятник князю Владимиру Святому (1853 г.), также потребовал срочной реставрации. Бронзовая статуя, вздымающая крест на высоком берегу Днепра, была покрыта ржавчиной, барельефы постамента повреждены, а сам памятник наклонился вперед после оползня. Городские власти с готовностью сотрудничали с комиссией М. Бажана, однако Киевское архитектурное управление отказалось финансировать реставрацию, поскольку памятник не числился ни в одном каталоге архитектурных памятников. Зато он фигурировал в списке исторических памятников, в который в основном были включены старинные здания, а также некоторое число памятников позднейшей эпохи, посвященных историческим событиям.^[78] Поскольку статуя св. князя Владимира была призвана увековечить память о крещении Киевской Руси, её присутствие в украинском советском каталоге монументов истории и культуры само по себе уже было значимым фактом.
Однако на тот момент все это лишь вызвало замешательство чиновников. К счастью, статуя, изображающая св. Владимира, работы известного скульптора Петра Клодта, обнаружилась в списке памятников архитектуры союзного значения и в 1953 г. украинские партийные функционеры решили вопрос о реставрации киевского памятника в Министерстве культуры СССР. Киевский областной Совет, чья юрисдикция формально не распространялась на территорию города Киева и который не отвечал за состояние его архитектурных памятников, но располагал некоторыми свободными средствами, должен был профинансировать реставрационные работы. Забавно, но в письме в Москву представитель Министерства культуры Украины В. Яценко перепутал князя Владимира Святого (“Владимира Великого”, или “Крестителя” – в русской традиции, ок. 956-1015) и Владимира II Мономаха (1053-1125). Спустя две недели Министерство обнаружило ошибку и направило пояснительную записку с исправлением. Чтобы предотвратить возможную путаницу в дальнейшем и в то же время избежать использования религиозного эпитета “Святой”, московские чиновники стали величать князя XI в. так, как если бы речь шла о советском гражданине, вынеся его отчество прямо в заглавие дела – Владимир Святославович.^[79]
Эпизод с памятником Св. Владимиру поднимает вопрос о том, существовал ли вообще идеологический контроль за регистрацией памятников. В конце концов, каталог исторических памятников и мемориалов города Киева за 1953 г. включал в себя п. 21 – “мемориальное здание по ул. Жадановского, д. 22, где жил и умер в 1908 г. историк Антонович”, и это несмотря на то, что в официальной печати Вл. Антонович давно осуждался как “ярый буржуазный националист” и учитель М. Грушевского. В каталог были также включены могила Вл. Антоновича и могилы других запрещенных основателей украинского национального движения, таких как Павло Житецкий, Олександр Конисский, Борис Гринченко и собиратель произведений искусства миллионер Мыкола Ханенко.^[80]
Несколько сохранившихся документов демонстрируют, что общественность обращалась к властям с просьбой позаботиться об исторических памятниках. В литературе уже отмечалось, что беспокойство общественности об охране русских исторических памятников было ранним проявлением массового русского национализма в Советском Союзе 1960-х гг.^[81] Сходные украинские материалы, относящиеся к концу 1940-х – началу 1950-х гг., слишком малочисленны, чтобы прийти к аналогичным выводам. Интересно, однако, задаться вопросом о том, какое именно прошлое “помнило” и стремилось сохранить население республики.
31 августа 1950 г. группа крестьян из совхоза “Красный шахтер” Днепропетровской области, С. Шевченко, В. Степаненко, Г. Колесниченко, И. Шульга и И. Бондарь, направила письмо на имя Председателя Совета Министров Украинской ССР Демьяна Коротченко. Селяне были обеспокоены судьбой одной степной могилы, которую они считали местом захоронения казацкого повстанца XVIII в. Савы Чалого – главного героя популярной исторической драмы Тараса Шевченко “Сава Чалый”. Они писали:

“Мы любим наших славных предков, любим нашу историю и наш народ, и мы просим Вас, Демьян Сергеевич, разделить наше возмущение по поводу разрушения памятника нашего исторического прошлого и прислушаться к нам.”

Пятеро рабочих совхоза просили правительство восстановить могилу и крест на ней, а также воздвигнуть в их районе памятник Богдану Хмельницкому.^[82] Хотя последующее расследование показало, что упомянутый крест не мог быть поставлен на могиле Савы Чалого (казацкий вождь умер в 1741 г., а на кресте был вырезан 1783 г.), областное руководство, тем не менее, сообщило о намерении открыть к 300-летнему юбилею воссоединения Украины с Россией обелиск в память украинского казачества.^[83]
Порой украинская интеллигенция создавала добровольные общественные комитеты для обследования состояния того или иного исторического памятника. Так, в мае 1948 г. актер Амвросий Бучма, писатель Петро Панч и историк Олена Апанович провозгласили себя “общественной комиссией” и подготовили отчет о разрушении Выдубецкого монастыря XI в. в Киеве. М. Бажан с симпатией отнесся к их деятельности, но не смог изыскать ресурсов для проведения немедленных реставрационных работ.^[84]
В 1952 г. инспектор ЦК КП(б)У В. Стеценко доложил Первому секретарю ЦК Мельникову о том, что сооружение гидроэлектростанции возле города Никополя приведет к затоплению казацкого жилища XVIII в. и могилы одного из вождей запорожцев XVII в. Ивана Сирко. Сирко, как доказывал инспектор, был “прогрессивной личностью, продолжившей политику Богдана Хмельницкого по воссоединению с великим русским народом”. Что еще более значимо, Сирко был автором знаменитого издевательского послания запорожских казаков турецкому султану, ставшего сюжетом для известнейшего исторического полотна Ильи Репина (1880-1891 гг.). В. Стеценко не указывал, кто привлек его внимание к этой проблеме, но возможно, что местная украинская интеллигенция, обеспокоенная судьбой исторических памятников, сообщила ему о надвигающейся угрозе. В результате этих шагов областное руководство заверило Киев, что и могила, и казацкое жилище будут перенесены из зоны затопления. Оно также планировало открыть к 1953 г. небольшой памятник Сирко, и, действительно, он был воздвигнут в 1955 г.^[85]
Как показывают все эти примеры, ни широкая публика в целом, ни партийные аппаратчики не расценивали заботу о сохранении украинских исторических памятников как “националистический уклон”. Скорее, охрана исторических памятников стала одним из направлений официальной политики памяти, которое могли использовать украинская интеллигенция и простые граждане как способ выражения своего национального самосознания.
В послевоенное десятилетие даже партийное и советское руководство старалось отстраниться от своих довоенных предшественников, бесцеремонно разрушавших древние церкви для того, чтобы освободить место для новых площадей, где можно было бы проводить парады и демонстрации. В 1952 г. Академия архитектуры Украины передала сохранившиеся мозаики и фрески из Михайловского Златоверхого монастыря (1113 г.) в историко-архитектурный заповедник “Софийский собор” для всеобщего обозрения. Михайловская церковь была разрушена во время “реконструкции” Киева середины 1930-х гг., и власти предвидели, что у некоторых посетителей новой экспозиции могут возникнуть в связи с этим непростые вопросы. Аппарат ЦК КП(б)У подготовил следующее стандартное объяснение, которое должны были давать экскурсоводы:

“В 1935 г. памятник был варварски уничтожен врагами народа, бухаринско-троцкистскими выродками и прислужниками иностранных буржуазных разведок, намеревавшимися разрушить партию и советское государство, а также уничтожить достижения нашего народа.”^[86]

Стоит также отметить, что украинское руководство не настаивало на чистке досоветских памятников и мемориалов на западной Украине. ЦК КП(б)У впервые поднял этот вопрос в 1947 г., запросив мнение республиканского Комитета по культуре и образованию. Комитет направил историка Мыколу Петровского во Львов для проведения соответствующего исследования и, основываясь на его выводах, представил следующее осторожное предложение:
Убрать памятники, воздвигнутые в память реакционных австрийских и польских политических, военных и гражданских деятелей во Львове и Львовской области, а также мемориальные доски в честь некоторых событий и деятельности некоторых лиц, сыгравших преимущественно реакционную роль в истории Польши, направленную против интересов украинского народа.^[87]
М. Петровский предположил, что для “народа Польской Демократической Республики” интерес могут представлять только следующие памятники Львова: статуи короля Яна III Собесского и военного деятеля XVII в. Станислава Яблоновского (оба они знаменовали собой воинскую славу Польши) и статуи известных писателей Корнелия Уейского и Александра Фредро. (В 1946 г. Хрущев уже высказывал пожелание сохранить во Львове памятник величайшему поэту Польши, Адаму Мицкевичу – писателю, “популярному среди украинского народа и любимому им”^[88]). Украинское руководство решило отложить решение этого вопроса на будущее.
Вернувшись к этой проблеме только в 1949 г., ЦК КП(б)У наконец одобрил подробный список нежелательных памятников. С улиц города исчезли статуи Яна Собесского, Станислава Яблоновского, Корнелия Уейского, Александра Фредро и польских политических деятелей Галиции XIX в. Агенора Голуховского и Францишека Смолки. По решению властей были также убраны мемориальные доски в честь польских королей и политиков, польской Конституции 3 мая 1791 г., поляков, защищавших Львов против Красной Армии в 1920 г., а также мемориальная доска в память “украинского буржуазно-националистического историка Грушевского”. Впоследствии польское правительство обращалось с просьбой передать ему статуи Собесского, Уейского и Фредро. Н. С. Хрущев был за такую передачу, однако считал нужным получить личное одобрение И. В. Сталина в этом вопросе.^[89]
Новый перечень мемориальных досок, которые предлагалось установить, был характерным для зрелого сталинизма смешением персонажей украинской, русской и советской исторической мифологии. Украинские идеологи предполагали увековечить память Богдана Хмельницкого, казацкого полковника Максима Кривоноса, участников антипольского восстания 1768 г., различных классиков украинской литературы и музыки (Ивана Франко, Василя Стефаника, Михаила Коцюбинского, Филарета Колессы), а также память о присоединении западной Украины в 1939 г. В то же самое время власти не забыли и таких деятелей, посетивших Львов, как Иван Федоров (“Москвитин”) – первопечатник XVI в., царь Пётр I, русские герои Первой мировой войны генерал Алексей Брусилов и лётчик Петр Нестеров. Наконец, мемориальными досками была отмечена память о выступлениях львовских рабочих в межвоенный период, трех галицийских писателях-коммунистах, убитых немецкой бомбой в первый день войны, и гражданском населении Львова, погибшего в годы нацистской оккупации.^[90]
Вполне характерно, что чиновники, занимавшиеся идеологической работой, в своих ближайших планах по насаждению украинской советской исторической памяти во Львове ограничились установкой дешевых мемориальных досок, не считая нужным тратиться на дорогостоящие памятники. Доля Украины во всесоюзном бюджете на нужды культуры позволяла возводить не более двух больших памятников в год. Даже спустя восемь лет после окончания войны, в 1953 г., аппарат ЦК КП(б)У приводил следующие подсчёты:

“В 1953 г. Украинской ССР выделено 2.350 тыс. рублей на строительство памятников. Из них 1.111 тыс. рублей предназначено на памятник Щорсу в Киеве и 1.239 тыс. на памятник Богдану Хмельницкому в Переяславе-Хмельницком; финансирование памятника Шевченко в Сталино [Донецк] поэтому не представляется возможным.”^[91]

В условиях таких жестких финансовых ограничений руководство республики осторожно подходило к рассмотрению идеологических вопросов, связанных с открытием каждого нового памятника. В 1950 г., после консультаций с местной интеллигенцией и архитекторами, львовское партийное начальство наконец определилось с местом для строительства памятника Ивану Франко. Для монумента была выбрана площадь перед главным зданием Львовского государственного университета им. Ивана Франко (до войны там помещался Сейм Галиции). В деле, однако, была пометка: “Доложено секретариату [ЦК КП(б)У]. Получено указание отложить окончательное решение до завершения строительства памятника Ленину [во Львове].”^[92] История возведения памятника В. И. Ленину во Львове является наглядным свидетельством неэффективности работы советского административного аппарата даже в вопросах большой идеологической значимости. Руководство СССР приняло решение о его строительстве еще в 1941 г. 20 марта 1945 г. правительство Украины постановило, что строительство должно быть завершено к 1948 г. В 1947 г. официальная комиссия одобрила проект скромной бронзовой статуи вождя, однако монумент был открыт лишь 20 января 1952 г.^[93] В 1956 г. торжественным митингом было отмечено открытие гораздо более впечатляющего памятника Ивану Франко.
Дело о памятнике Ленину во Львове создало прецедент. В последующие годы аппарат ЦК республики автоматически отвечал отказом на предложения с мест о создании памятников классикам украинской литературы, если в городе, откуда поступало предложение, еще не было воздвигнуто монумента в честь вождя мирового пролетариата. В 1951 г. партийное руководство Одессы и Днепропетровска обратилось в Киев за разрешением построить в этих городах по памятнику Т. Шевченко. Хотя бронзовые статуи поэта уже были готовы, ЦК отложил решение этого вопроса до возведения памятников Ленину.^[94] Такая практика проливает свет на любопытную символическую иерархию памятников, существовавшую в Украинской ССР. Во главе её стоял Ленин, за ним следом на восточной Украине шёл Шевченко, а на западной – Франко. Сталин и Неизвестный солдат здесь явно уступали место отцам-основателям украинской нации.^[95]
Ориентируясь на примеры Киева и Харькова, власти на местах, по всей видимости, сознавали, что открытие памятника Т. Шевченко поднимет престиж соответствующего областного центра. Кроме того, в городе появится место для проведения ежегодных торжеств в день рождения поэта и других праздничных мероприятий, во время которых руководство наглядно показывало бы населению, какой смысл вкладывать в понятия “Украина” и “украинская культура” – ведь линия партии по этим вопросам все время менялась. Таким образом, хотя в республиканском бюджете и не нашлось денег на строительство памятника Т. Шевченко в Сталино, местные власти изыскали средства на пьедестал для него. После этого они обратились в Министерство культуры с просьбой передать им “лишнюю” статую поэта, которая ранее была создана как дар украинцам Канады, но по какой-то причине так и осталась в Киеве. В итоге, в 1954 г. городское начальство Сталино смогло наконец торжественно открыть свой собственный памятник Шевченко.^[96]
Могилы классиков украинской литературы, за исключением Т. Шевченко, все находились в местах, не подходящих для проведения массовых митингов. В начале 1950-х гг. некоторые из них крайне нуждались в реставрации. Партийные и советские аппаратчики под давлением общественности ощущали потребность привести в порядок некоторые из этих захоронений. Безобразное состояние могилы М. Коцюбинского в Чернигове привлекло всеобщее внимание в 1950 г., когда газета “Радяньска Украпна” (“Советская Украина”) получила несколько писем с требованием немедленно привести захоронение в порядок. Письма были подписаны киевским историком проф. Голобуцким, главным хранителем Черниговского исторического музея В. И. Мурашко и многочисленными туристами.
Письма и публикации в печати побудили Назаренко доложить об этой проблеме в секретариат ЦК. В то время, однако, реставрационные работы так и не были проведены. В августе 1951 г. внучка писателя Михайлина Коцюбинская (в то время студентка Киевского университета) прислала в редакцию “Литературной газеты” поэму, оплакивающую печальную участь могилы деда. Назаренко снова потребовал от Совета Министров УССР принять соответствующие меры и решить данный вопрос.^[97] После этого вмешательства Министерство культуры не только позаботилось установить новый надгробный камень, но и одобрило реставрационные работы в мемориальном музее М. Коцюбинского, а также строительство небольшого памятника на могиле писателя.^[98]
Стремление почтить память классиков украинской литературы совпало с началом другой кампании праздничных торжеств в честь наступающего трехсотлетия воссоединения с Россией. Еще в 1952 г. Комитет по культуре и образованию предложил “обследовать и восстановить памятник Освободительной войне, а также установить мемориальные доски и памятники на местах побед”.^[99] В 1953 г. в проекте письма ЦК КП(б)У в Москву упоминаются два новых, гораздо более масштабных, проекта: в Переяславе-Хмельницком предполагалось воздвигнуть памятник Богдану Хмельницкому, а в Киеве – Триумфальную арку в честь воссоединения Украины с Россией. По зрелом размышлении украинские идеологи решили заменить памятник Хмельницкому монументом в память о воссоединении,^[100] чтобы в Москве не возникло сомнений относительно того, чему, собственно, посвящен этот памятник – прославлению украинской национальной идеи как таковой или же прославлению украинского народа вместе с присоединением Украины к Российской империи.
Местное руководство, интеллигенция и даже отдельные энтузиасты из числа простого народа с готовностью отклинулись на призыв присылать в столицу республики свои предложения по проведению юбилея. В апреле 1953 г. из Волынской области поступили первые отклики с мест, в которых высказывались пожелания открыть памятник Богдану Хмельницкому и обелиск в честь павших казаков на месте битвы при Берестечко. Архитектурный институт предложил восстановить церковь в селе Суботове, где был похоронен Хмельницкий, и установить в ней роскошный символический саркофаг.^[101] Другие области и организации последовали этому примеру. В ноябре 1953 г. Институт истории представил список двадцати пяти мест сражений и других значимых событий периода Освободительной войны, где можно было бы установить обелиски или мемориальные доски. В конце того же месяца писатель Иван Ле поддержал эту мысль на конференции писателей в Киеве. Запорожская область хотела установить памятник Запорожской Сечи на том самом знаменитом месте, где некогда находилась Сечь – на острове Хортица в низовьях Днепра. Днепропетровская область настаивала на постройке четырех обелисков и памятника на могиле Ивана Сирко. Львовские власти планировали установить четыре мемориальных доски в городе и поручили историку Ив. Крипякевичу подготовить текст для них. Некто Грущинский, работавший на железной дороге в Жмеринке, предложил воздвигнуть в Виннице памятник казацкому полковнику Богуну “в память о его заслугах перед украинским народом” и даже представил свой эскиз. Более того, как заведующий материальной частью станции Жмеринка, он заверял партийных работников, что подходящий пъедестал для памятника уже имеется.^[102]
Некоторые местные аппаратчики не дожидались разрешения из Киева. Кировоградский областной Совет выделил деньги на создание пьедестала для памятника Богдану Хмельницкому, который так и не был одобрен Министерством культуры. Соответственно, власти Украины отказались возместить Кировограду те 40 тыс. рублей, которые областное начальство потратило на пьедестал. Ссылаясь на отсутствие средств, республиканское руководство отказало в разрешении на строительство памятников Хмельницкому в Корсунь-Шевченковском и Кролевце. Уманьские власти подкрепляли ходатайство об аналогичном памятнике ссылками на материалы местного музея, Большую Советскую Энциклопедию и даже на роман Натана Рыбака “Переяславская Рада” (1948-1953 гг.). Вполне в соответствии с историческими фактами они подчеркивали, что Богдан Хмельницкий некогда посетил их город. Тем не менее ЦК КП(б)У ответил отказом на их просьбу.^[103]
Значительное число обращений и реакция на них идеологического руководства показывают, что местные партийные функционеры с готовностью превращались в пропагандистов только что реабилитированного культа казацкого прошлого, в то время как руководство в Киеве, опасаясь возможных обвинений в покровительстве национализму, пыталось умерить их энтузиазм. Обращения с мест обычно сводились к предложению увековечить память Освободительной войны, великого национального героя Богдана Хмельницкого и его полковников. Как представляется, власти республики были обеспокоены тем, что в откликах с мест не звучала как таковая тема воссоединения Украины с Россией. По крайней мере два раза ЦК КП(б)У отклонил проекты создания памятника Б. Хмельницкому в городах Станиславове (с 1956 г. – Ивано-Франковск) и Черкассах – при том, что статуи уже были готовы.^[104] Правда, в одном исключительном случае рабочие Конотопского участка Московско-Киевской железной дороги предложили – и получили разрешение – построить памятник Хмельницкому на станции Михайловский хутор на российско-украинской границе. Таким образом, на самом первом километре украинской земли был воздвигнут монумент в честь отца-основателя украинской нации.^[105]
В апреле 1954 г., когда до начала празднования юбилея оставался всего месяц, правительство Украины наконец составило список одобренных к постройке памятников. Власти решили воздвигнуть грандиозный монумент воссоединению Украины с Россией в Переяславе, а также более скромный памятник Богдану Хмельницкому на Замковой горе в Чигирине (первый был открыт только в 1961 г., а второй так никогда и не был построен). Киевские партийные функционеры подписали план реставрации церкви св. Ильи в Суботове, где также решено было установить в память о “великом сыне украинского народа” гетмане Хмельницком надгробие из лабрадора. Кроме того, руководство республики постановило открыть шесть обелисков на местах сражений Освободительной войны и несколько мемориальных досок на исторических зданиях.^[106] Однако, как только закончились юбилейные торжества, республиканские власти без лишнего шума отказались от одного из самых значимых мемориальных проектов – строительства Триумфальной арки в Киеве. Хотя партийное начальство в мае 1954 г. уже выделило место под этот памятник, жюри конкурса, рассмотрев 257 эскизов и 61 проект, приняло решение не присуждать первой премии. В итоге ни один из этих проектов так и не был рекомендован к осуществлению.^[107]
Прежде чем приступать к составлению окончательной сметы расходов на реставрацию исторических памятников, партийное руководство Украины должно было решить вопрос о том, где, собственно, родился Богдан Хмельницкий. В. Горбенко, партийный работник одного из районов Кировоградской области, внимательно изучивший резолюцию ЦК от 6 ноября 1943 г., обратил внимание на то, что в этом документе местом рождения гетмана Хмельницкого назывался Чигирин, в то время как в постановлении 1943 г. о переименовании Переяслава в Переяслав-Хмельницкий сообщалось, что Хмельницкий родился в этом городе. Последние данные повторялись и в Большой Советской Энциклопедии. Институт истории сообщил, что противоречия в источниках не позволяют прийти к окончательному выводу, однако все же представляется более вероятным, что гетман родился в Чигирине или близлежащем селе Суботове. Секретариат ЦК КП(б)У дважды рассматривал этот вопрос. 1 декабря 1953 г. партийное руководство обязало учёных дать заключение, а в начале 1954 г., согласно протоколу заседания, было принято решение о том, что “самым вероятным местом рождения Богдана Хмельницкого был Чигирин или Суботов”.^[108]
Эта резолюция, помимо того, что в ней было окончательно “установлено” место рождения основателя нации, имела непосредственное практическое значение. Вместе с Киевом и Переяславом Чигирин и Суботов получили значительные ассигнования на реставрацию исторических памятников и городское благоустройство.^[109] В Киеве предполагалось провести реставрацию памятника Богдану Хмельницкому (1886) и дорогостоящие ремонтные работы в находящемся неподалеку Софийском соборе. В Переяславе была создана площадь Хмельницкого – место для будущего монумента воссоединению Украины с Россией. Для этого пришлось перестроить весь центр города. На шоссе, ведущем из Киева в Харьков, возле поворота на Переяслав установили бронзовый барельеф “Переяславская Рада”, а на набережной реки Трубеж в Переяславе воздвигли бюст Хмельницкого.^[110]
Государство также стало разрабатывать экскурсионные маршруты с осмотром исторических достопримечательностей Киева и Переяслава, а также по местам сражений Освободительной войны. В газетных публикациях учителям настойчиво советовали вывозить своих учеников в такие поездки.^[111] Согласно рекомендациям ЦК КП(б)У, экскурсии по Киеву должны были начинаться у памятника Ленину, оттуда следовать к памятнику Шевченко и далее – к Золотым Воротам, Софийскому собору, Десятинной церкви, памятнику Св. Владимиру, памятнику Б. Хмельницкому, Аскольдовой могиле, Киево-Печерской лавре, Выдубецкому монастырю, в музей Т. Шевченко и, наконец, завершаться осмотром памятников и городского строительства советской эпохи.^[112] Отправляя школьников со всей Украины в такие поездки, правительство республики невольно готовило почву для массового общественного движения за изучение и сохранение исторических памятников – движения, чей националистический потенциал вызовет тревогу украинских идеологов в 1960-1970-е гг.^[113]
В конечном счете, сталинские идеологи не были способны изобрести такую специфически советскую украинскую культурную и историческую традицию, которая бы радикально отличалась от национального наследия, столь милого сердцу украинских националистов. Создавая и храня официальный культ национального наследия, украинская партийная бюрократия все время оставалась начеку из-за опасений, что оно же может породить эксклюзивную национальную память. С этой точки зрения и призывы интеллигенции чтить память довреволюционных деятелей культуры, и тот энтузиазм, с которым местные аппаратчики ринулись прославлять Богдана Хмельницкого, и интерес широкой общественности к сохранению исторических памятников – всё это можно расценивать одновременно и как успех, и как провал официальной политики памяти. Так или иначе, сталинская идея национального наследия содержала в себе глубокие внутренние противоречия.