По точному определению Ю. М. Лотмана и Б. А. Успенского, “в самом широком смысле культура может пониматься как наследственная память коллектива, выражающаяся в определенной системе запретов и предписаний”.^[1] Эта формулировка очень точно отражает классический историографический подход к эпохе реформ Петра Великого. Ведь никто, казалось, не “запрещал” прошлое так рьяно, как первый русский император. Значит, вне зависимости от позитивной или негативной трактовки происходивших изменений и их влияния на последующее развитие страны, оценка реформ первой четверти XVIII в. как явления структурного, ставшего своего рода водоразделом между старорусской культурой/памятью и новой имперской традицией, по-прежнему остается одной из наиболее популярных в исторической литературе. Столь же неизменным остается деление участников этой исторической драмы на “старых” (традиционалистов – оппонентов новых веяний) и “новых” (приверженцев императора, сторонников всего комплекса вводимых им изменений). При этом переход из одной категории в другую считается актом почти сакральным. Вот, например, как пишет об этом В. М. Живов:

“Новый порядок антагонистически противостоял старому. С позициий новой культуры традиционная культура расценивалась как невежество, варварство… С позиций традиционной культуры новый порядок выступал как бесовский, как царство Антихриста, и это восприятие было, несомненно, хорошо известно творцам новой культуры. В этих условиях выбор между традиционной и новой культурой выступал как своего рода религиозное решение, связывающее человека на всю жизнь. Переход в новую культуру оказывался магическим обрядом отречения от традиционных духовных ценностей и принятия прямо противоположных новых.”^[2]

Существует, впрочем, и другая трактовка, сформулированная Б. А. Успенским и Ю. М. Лотманом. Согласно ей, петровская культура по своей сути была значительно более традиционной, чем это принято считать. Ее можно описать, используя известное клише, как западную культуру на русской почве. Иными словами, построение новой культуры/памяти происходило не столько по “моделям ‘западной’..., сколько по ‘перевернутому’ структурному плану старой культуры”, при этом шло “явное отделение подлежащего изменению более поверхностного культурного слоя от всех глубинных форм, которые в новых ипостасях сознания выступали лишь с большей яркостью”.^[3]
Как это ни парадоксально, оба представленных выше историографических подхода вполне мирно сосуществуют. Действительно, Б. А. Успенский говорит об амбивалентности рецепции новых культурных изменений применительно к анализу русского религиозного сознания и язычества как культурной категории,^[4] а Ю. М. Лотман прослеживает ту же амбивалентность применительно к семиотике бытового поведения.^[5] Ни тот, ни другой не затрагивают вопрос о формировании социальных структур и групп, а значит, формально, не покушаются на положение о “старых” и “новых” людях, о сторонниках и противниках реформ.
Вместе с тем анализ механизма построения лояльных императору структур в начале XVIII в. и формирования новой особой коллективной самоидентификации показывает, что, помимо столь очевидного искоренения прежних представлений, норм, принципов поведения, то есть культурной памяти в широком смысле слова, не менее значимой была и апелляция к традиции, а именно – активизация или воссоздание механизмов прежних социальных практик.

* * *

Наиболее значительной группой, выделяемой с точки зрения рецепции реформ первой четверти XVIII в., в историографии традиционно считается петровская гвардия. Сформированные в начале 1690-х гг. на основе Потешного войска царевича Петра Алексеевича и официально провозглашенные в 1700 г. лейб-гвардией Преображенский и Семеновский полки традиционно расцениваются историографией как широкая группа сторонников преобразований. Такая трактовка действительно справедлива, если принять во внимание уровень полномочий гвардии первой четверти XVIII в. в рамках российской системы государственности. Остановимся на этом вопросе подробнее.
Действительно, военное дело являлось далеко не единственной сферой применения гвардии. Помимо активного участия в Азовских походах Петра I (1695 г., 1696 г.), Северной войне (1700-1721 гг.), Прутской (1711 г.) и Каспийской (1722-1723 гг.) кампаниях,^[6] Преображенский и Семеновский полки были задействованы в целом ряде иных областей государственной жизни.
Так, с конца 1690-х гг. и вплоть до смерти Петра Великого Преображенский и Семеновский полки исполняли государственно-представительские обязанности. Они принимали участие в исполнении военных церемоний разного уровня – от небольших парадов^[7] до торжеств государственной важности (въезд русских войск в Москву по случаю Полтавской баталии 1 января 1710 г.,^[8] празднование годовщины этой победы 8 июля 1710 г.,^[9] церемония в честь победы над шведами при Гангуте в 1714 г.^[10] и многие другие). При этом государственный военный и военно-морской церемониал выглядел следующим образом: любую более или менее значительную церемонию открывал “...по обычаю полк, называемый Преображенским...”.^[11] Первую роту преображенцев зачастую вел сам император. Церемония заканчивалась парадом семеновцев. Если один из гвардейских полков в силу каких-либо причин участвовать в действе не мог, то личный состав другого делился на две части. Таким образом, церемония выглядела так, словно гвардейский полк или полки “обрамляли” все шествие.^[12]
Гвардия активно использовалась и при совершении религиозных обрядов, что, вероятно, было связано с активным вмешательством власти в жизнь церкви как таковой, а также со стремлением придать ритуалам некоторый светский характер. Примером тому может служить участие гвардейцев в перенесении мощей Св. Александра Невского в Санкт-Петербург.^[13] Праздники же, подобные водосвятию, превращаются в церемонии, внешне представляющие собой нечто среднее между религиозным обрядом и смотром войск.^[14]
Погребение кого-либо из членов царской фамилии, прием послов, приезд представителей правящих европейских династий, светские праздники и гулянья также не обходились без участия преображенцев и семеновцев.^[15] При этом необходимость присутствия гвардии на церемониях была практически абсолютной: замена лейб-гвардии иными частями всегда представлялась царю неравноценной.
Однако в первой четверти XVIII в. преображенцы и семеновцы несут значительно более широкие функции в жизни общества, нежели только участие в войнах и церемониях. Гвардия в это время практически участвует в работе государственного аппарата, становится своего рода аппаратом, особой надстройкой над основной гражданской системой. Преображенцы и семеновцы используются для выполнения полицейских обязанностей, таких как сбор контрибуции, изъятие контрабандных товаров, задержание обвиняемых, караул арестованных и их имущества.^[16] На протяжении первой четверти XVIII в. они неизменно доставляют рекрутов для армии, ремесленников для “спешных” строек, дьяков и подьячих для работы в Священном Синоде, плотников для переселения в новую столицу, кузнецов для строительства пристаней.^[17] Они “понуждали губернаторов и вице-губернаторов и воевод о высылке в Санктпитербурх всякого чина людей, которым надлежит строитца на Васильевском острову”, конвоировали арестованных, надзирали за рубкой леса, выполняли разного рода курьерские обязанности, сопровождали грузы и “казну”.^[18] Исполнение мелких полицейских заданий сочеталось с участием в значительных политических акциях, таких как подавление стрелецкого мятежа 1698 г., восстания Булавина 1707-1708 гг., задержание и последующая доставка в Москву царевича Алексея и его сторонников.^[19]
Со временем чины Преображенского и Семеновского полков стали привлекаться к процедуре следствия и суда. Находясь в ведении Преображенского приказа, основного следственного органа страны на протяжении указанного периода, гвардейцы любого ранга неизбежно привлекались к участию в делах такого рода. При этом им поручали расследования самого разного порядка, начиная от бытового воровства и заканчивая делами о государственных преступлениях и коррупции. Командиры полков постепенно превращались в руководителей органов политической полиции.
В середине 1710-х гг. участие преображенцев и семеновцев в процедуре следствия и суда стало еще более активным. Этот факт связан прежде всего с указами Петра от 25 января 1715 г. и 23 декабря 1717 г.^[20] Согласно этим документам, в России утверждались временные комиссии для рассмотрения дел по государственным преступлениям о “похищении казны”, или так называемые майорские розыскные канцелярии. Процедура канцелярий напоминала процедуру военного следствия и суда. Возглавлять их данным указом были уполномочены гвардии офицеры И. Плещеев, Г. Г. Скорняков-Писарев и другие. Населению было предписано оказывать гвардейцам всяческое содействие.
Для довершения картины следует сказать, что использование майорских розыскных канцелярий для следствия и суда по делам о государственных преступлениях было исключительно регулярным.^[21] Под следствием в таких канцеляриях находились: князь А. Д. Меншиков, граф Ф. М. Апраксин, Сибирский губернатор князь М. П. Гагарин и многие другие. По выражению историка Ю. Н. Смирнова, это были “военные трибуналы по государственным преступлениям, введенные в качестве чрезвычайной меры из-за неспособности существующих органов суда и сыска решительно пресечь злоупотребления высших должностных лиц”.^[22] Процедура майорских розыскных канцелярий была использована во время следствия и суда по делу царевича Алексея. Майорские розыскные канцелярии были ликвидированы в 1724 г., однако возникшая вслед за тем Тайная канцелярия по своей форме и существу практически повторяла всю эту систему.
Гвардия принимала также активнейшее участие и в системе административного управления страной. Это касалось, прежде всего, управления прифронтовыми районами или территориями, занятыми русскими войсками в ходе Северной войны.^[23] Однако часто гвардейцы назначались и на административные должности в областях, удаленных от очагов войны.^[24] На преображенцев и семеновцев было возложено огромное количество мелких, но чрезвычайно важных для государства, находящегося в состоянии войны, дел. Как правило, на уровне руководителей они участвовали в укреплении городских сооружений (Азов, Киев и др.), строительстве самих городов (Санкт-Петербург и Кронштадт), создании фортификационных сооружений, дорог и мостов, каналов и шлюзов, пристаней и кораблей, литье пушек и доставке провианта, организации работы на верфях и на новых промышленных предприятиях, планировке садов и парков новой столицы, сборе статистической информации.^[25]
Использовались гвардейцы и для выполнения дипломатических миссий. Это были как незначительные поручения, входящие в обязанности дипломатических курьеров, так и серьезные политические миссии. Появление последней традиции, вероятно, может быть датировано еще концом XVII в. В первой же четверти следующего столетия эта практика приобрела широкий размах. Так, в Польше гвардейцы находились практически постоянно. Решением определенных задач там занимались гвардейцы В. В. Долгорукий (до 1706 г.)^[26] и И. П. Измайлов (в 1706 г.).^[27] Туда же в 1712 г. для помощи чрезвычайному и полномочному послу России в Польше князю Г. Ф. Долгорукому был послан капитан Преображенского полка князь А. Л. Долгорукий.^[28] Последнему, в свою очередь, помогали сержант И. Зиновьев и капрал И. Ракитин, служившие в Семеновском полку.^[29] Капитан Преображенского полка Л. В. Измайлов в 1719-1721 гг. был русским посланником в Китае.^[30] Первый русский мемуарист, также служивший в гвардии Б. И. Куракин, в 1706-1707 гг. был представителем царя при “папежском дворе” в Риме,^[31] в 1712 г. – в Голландии,^[32] в 1720-е гг. – в Англии и Франции. Майор Преображенского полка А. И. Румянцев в 1724 г. защищал русские интересы в Царьграде. С. Г. Нарышкин в 1711 г. стал послом в Тоскане.^[33] При этом содержание возложенных на гвардейцев миссий могло быть самым разным – от официального дипломатического представительства до сверхсекретной шпионской разработки.
Поручались гвардейцам и своего рода гуманитарные миссии. Так, в 1722 г. преображенцу Г. Г. Скорнякову-Писареву было поручено составить “Новый летописец”, для чего “из всех епархий и монастырей” были взяты “летописцы, степенные, хронографы и прочие”, а также “куриозные”, т.е. информативные, рукописи для снятия с них копий.^[34]
Возможно, гвардейцы принимали участие в создании некоторых законодательных актов. С. М. Соловьев, занимаясь рассмотрением вопроса о написании “Табели о рангах”, пришел к выводу, что указанный документ был, фактически, написан Я. В. Брюсом, Г. И. Головкиным, Д. И. Дмитриевым-Мамоновым и М. А. Матюшкиным.^[35] Двое последних являлись высшими офицерами гвардии.^[36]
Активное привлечение гвардии к системе управления Российской империей было первоначально связано с необходимостью наладить эффективную систему управления страной в период слома старого аппарата и ведения тяжелейшей войны. Использование же преображенцев и семеновцев во второй половине 1710-х – начале 1720-х гг. объясняется, видимо, тем, что сам реформатор понимал все недостатки созданной им гражданской структуры. Ее неотлаженность, неповоротливость, медлительность, а также коррумпированность чиновников никак не сочетались со стремлением Петра I провести реформы с максимальной скоростью. Эта дилемма, вероятно, и привела его в итоге к использованию принципиально иной системы – простой, слаженной, а главное – контролируемой. Так комплекс экстренных мер превратился в постоянно действующий порядок. Стабильность системы обеспечивалась прямым подчинением гвардии Петру I, а значит, осознанием неизбежности жесточайшего наказания за невыполнение той или иной обязанности или, тем более, за мздоимство, а также наделением преображенцев и семеновцев беспрецедентным для того времени количеством прав и привилегий.^[37]
Возвращаясь к сложившейся историографической ситуации, следует отметить, что, анализируя тот или иной аспект участия гвардии в системе государственности первой четверти XVIII в., историки, как правило, приходят к достаточно тривиальному выводу о том, что “петровский гвардеец понимал себя созидателем нового и небывалого… Он был предан будущему. Он жил с ощущением постоянного прорыва, движения, совершенствования… Именно это мироощущение, а не бритый подбородок и европейский мундир принципиально отличали петровского гвардейца от солдата допетровского”.^[38] Никто не оставляет этим людям даже гипотетическую возможность осуществления выбора между прежними ценностями и иной, европейской имперской культурой. Их рецепция преобразований, по мнению историографии, абсолютна и даже в некотором смысле бравурна. Гвардия априорно – незыблемая опора власти императора, принимающая активнейшее участие в фактическом насаждении новой, принципиально враждебной для русского общества конца XVII – начала XVIII вв. имперской традиции.
Примечательно, что историографические оценки полностью совпадают с мнением современников. Еще в конце XVII в., в момент, когда вопрос о приверженности преображенцев и семеновцев некоему новому образу жизни для них самих, возможно, еще оставался открытым, для их современников это была уже абсолютная истина. Согласно источникам, прежде всего, Фонду Преображенского приказа, уже в середине 1690-х гг. солдаты и офицеры будущих гвардейских полков представляли собой абсолютно узнаваемую обществом группу, и это “узнавание” принимало вполне однозначную форму. Преображенцы и семеновцы постоянно находились в конфликте с представителями других социальных страт, не являясь при этом инициаторами столкновений. Источники указывают на то, что основной формой конфликта, в котором участвовали преображенцы и семеновцы, являлась драка. За один только март 1696 г. в Преображенском приказе были заведены дела в связи со следующими правонарушениями:

“Март 1696 г.
8 марта служащие Преображенского полка капрал Григорий Лядовский и солдат Корней Дудимский избиты сторожами Данилой Яковлевым и Сергеем Петровым.
9 марта служитель Рождественского собора Иван Васильев зарезал каптенармуса Семеновского полка Ивана Рыкунова.
11 марта угличанин Василий Федоров избил Преображенского полку солдата Петра Резанова, а солдат Семеновского полка Забелин был избит у церкви великомученика Никиты, что в Басманной, сторожем Якушкой Антиповым.
12 марта Семеновского полку солдат Иван Рукавишников избит крестьянином боярина князя Юрья Семенова-Урусова Иваном Анофриевым.
14 марта крестьянский сын Антип Бокавнин, крестьяне Кондратий и Андрей Худяковы избили Преображенского полку солдата Ивана Кирилова.
16 марта Преображенского полку солдат Володимир Раковский избит [крепостным] человеком боярина Алексея Семеновича Шеина Ведихтою Евреиновым.
18 марта подьячий Судного приказа Алексей Филиов избил солдата Преображенского полка Ивана Рослева и его сына Василья.
28 марта солдат Преображенского полка Федор Несмеянов был избит поленом сторожем столовой палаты Михаткой Ивановым.”^[39]
В последующие месяцы 1696 г., как, впрочем, и в течение 1697-1700 гг. ситуация оставалась прежней. Форма нападения менялась от случая к случаю. Начиная от курьезов, когда весьма известный впоследствии сторонник Петра I, а в 1697 г. всего лишь прапорщик Преображенского полка Андрей Новокрещенов был избит в бане “шайкою и веником дьяком Григорием Степановым”^[40] и заканчивая куда более серьезными случаями грабежа, оскорбления “неподобными словами”, отказом в постое, “уродовании” платья и избиения “до полусмерти”.^[41]
Согласно источникам, в это время нападения на солдат и офицеров приближенных к молодому царю частей совершали представители самых разных социальных слоев, страт и профессиональных групп – дворяне, купцы, крестьяне, церковнослужители, ямщики, стрельцы, подьячие, сторожа, плотники и просто “неведомо какие люди”. На протяжении второй половины 1690-х гг. количество противоправных действий такого рода, совершенных против будущих гвардейцев, неуклонно нарастало. Общее число жалоб преображенцев и семеновцев на нанесенные побои за март 1696 г. равнялось десяти.^[42] Всего за первые десять дней апреля того же года царю было подано пять аналогичных челобитий.^[43] Пик нападений на будущих гвардейцев пришелся на 1697-1698 гг.^[44]
Причины такого явления объяснимы. Массовость нападений на преображенцев и семеновцев, пришедшихся на 1697-1698 гг.,^[45] связана, вероятно, не столько с активным участием гвардейцев в подавлении стрелецкого бунта 1698 г., сколько с близостью преображенцев и семеновцев к столь неоднозначно оцениваемой фигуре молодого царя, а также их приверженностью реформам на более поверхностном представительском уровне. Ведь, по точному определению Ю. М. Лотмана, в это время “сфера бытового поведения… сделалась маркированной”, происходил “бурный рост знаковости бытового поведения”.^[46] Отсутствие бороды, одежда и оружие на европейский манер, то есть внешний вид и стиль поведения стали средством культурного размежевания, так как расценивались как признак принадлежности к иной, антагонистической системе ценностей, которая, в свою очередь, в глазах самого широкого круга современников вступала в противоречие, унижала и разрушала прежние устои. А значит, люди, бывшие проводниками новых идей, считались людьми вне традиции, вне памяти – выродками.
Вероятно, сыграли свою роль в складывании такого однозначного образа людей “вне традиции” и места расположения гвардейских полков, в частности, с. Преображенское. Взгляды современников конца XVII – первой четверти XVIII вв. на это место достойны отдельного исследования, рамки статьи не позволяют рассмотреть их во всей полноте. Отметим лишь, что огромное влияние на образ Преображенского оказал тот факт, что именно здесь находился Преображенский приказ и “всякие розыски бывали”. Действительно, после подавления стрелецкого мятежа 1698 г. село становится местом пыток и казней стрельцов и впоследствии ассоциируется с чем-то изначально пугающим. Этот образ поддерживался также сведениями о других событиях, происходивших здесь и носивших, по мнению подданных Петра I, антихристианский и антирусский характер. Именно в Преображенском широко принимали иноземцев, устраивали бесчисленные армейские смотры, “экзерциции” и первые представления театра царевны Натальи Алексеевны, тестировали разные “инвенции”.
В первой четверти XVIII в. прямые выпады против личного состава гвардии прекратились. Наделение гвардии сверхполномочиями и огромными привилегиями, а также постепенное формирование в гвардии понимания своего превосходства по отношению к армейским чинам и представителям чиновничьего аппарата, делало опасными не только конфликты, но и просто контакты с преображенцами и семеновцами. Однако оценка гвардии как структуры, чуждой каким бы то ни было традиционным нормам, осталась. Насколько справедливо это отношение? Была ли система ценностей, которой, по мнению доминирующей части русского общества того времени, гвардия противостояла, столь уж чуждой петровским любимцам? Иными словами, действительно ли они очистили свою культурную память и воссоздавали себя как представителей новой имперской культуры “с листа”, в оппозиции ко всему традиционному обществу?

* * *

Ответ на этот вопрос непосредственно связан с социальным и национальным составом и статусом данной группы. Очевидно, что гвардия петровского времени не могла представлять собой некую маргинальную группу людей, принципиально агрессивную и по сути являющуюся своего рода tabula rasa, способную к безоговорочному приятию любого культурного послания. Будучи в подавляющем большинстве русскими дворянами, воспитанными в духе веры в высокие христианские образцы, гвардейцы, безусловно, ощущали себя представителями определенной культурной и социальной среды. Отрицаемая и разрушаемая Петром I в широком смысле символика Московского государства была им не просто знакома – это была естественная среда их собственной жизни, унаследованная от родителей и подсознательно принятая как система важных кодов и значений. Имперские образцы, столь энергично насаждаемые царем-реформатором, были, вероятно, так же сложны для их восприятия, как и для восприятия большинства русского общества.
Даже тот невероятно растиражированный в литературе факт, что гвардейцы, находясь при Петре с малолетства, фактически выросли с ним, не свидетельствует о реальном изменении психологических установок этих людей. Мы можем принять во внимание действительно сильное влияние Немецкой слободы и впечатлений Великого посольства и допустить относительно легкое восприятие отдельных европейских установок первыми гвардейцами. Однако на протяжении конца XVII – первой четверти XVIII вв. Россия находилась в постоянном состоянии войны. Последнее, в свою очередь, было сопряжено со значительными, а главное, систематическими потерями личного состава Преображенского и Семеновского полков^[47] и необходимостью его постоянного обновления. В таких условиях преемственность новоприобретенных поверхностных установок была более чем затруднительна.
Сознательно или неосознанно, Петр I ощущал необходимость обосновать новое мировоззрение и нормы жизни для своих сторонников. Для этого он использовал ряд психологически очень верных приемов, основой которых, как ни парадоксально, являлась апелляция к уже существующим практикам, то есть фактическое воспроизведение ряда традиционных норм. Очевидным использованием традиционных установок и форм социализации среди чинов гвардии стало поощрение в их среде семейственности.
Известно, что в конце 1710-х – начале 1720-х гг. в России появилась практика записи малолетних солдат из дворян в армейские полки. Считается, что само начало этой традиции было положено Петром I в 1715 г., когда император наградил генерал-майора Г. П. Чернышова, записав солдатом в Преображенский полк его трехлетнего сына.^[48] Следует отметить, что такая практика не была распространенной в период петровского царствования. Однако само ее появление и последующее распространение, несомненно, оказало влияние на утверждение принципа семейственности. Ведь малолетними солдатами в большинстве своем становились дети уже служащих в элитных частях солдат и офицеров. В Преображенский полк были записаны дети таких известных гвардейцев, как князь М. М. Голицын и А. Д. Меншиков. При этом двое сыновей последнего – Самсон-Павел и Лука-Петр еще при крещении получили чины поручиков, что прямо противоречило линии Петра на внедрение последовательного чинопроизводства.^[49]
Малолетние гвардейцы исправно получали жалованье, которое далеко не всегда было минимальным.^[50] Известны случаи, когда они получали “старый” оклад. Так, например, в 1717 г. командование Преображенского полка жаловалось Петру I: “...которые особы бьют челом вашему величеству о приверстании малых своих детей в гвардию в солдаты и ныне таких несколько… и жалованье получают, а особливо Данилы Новицкого сын с 15 лет пишется малолетним, а жалованье получает старой оклад, а в комплект не определен и не служит”.^[51] Положение малолетних в гвардии привело к постановлению 1724 г. о необходимости “малолетним” солдатам выставить за себя на действительную службу людей или же числиться в полках без денежного и хлебного жалованья.^[52]
Еще одним свидетельством в пользу семейственности являются просьбы гвардейских офицеров записать их уже не малолетних сыновей и других родственников в те же полки. Такие челобитья, как правило, удовлетворялись.^[53] Источники личного происхождения предоставляют подобные факты также весьма часто. Б. И. Куракин, сообщая о своем пребывании в Семеновском полку, указывает, что там же служил и его брат Михаил Иванович. Автор знаменитых “Записок” Я. П. Шаховской в возрасте 14 лет был в записан в тот же полк, где в офицерском чине служил его дядя – А. И. Шаховской.^[54] У чрезвычайного российского посланника в Китае в 1719-1721 гг., капитана преображенцев Л. В. Измайлова, в гвардии служил брат.^[55] А. Петров-Соловой имел в полку “свойственника” – солдата И. Ляпунова.^[56]
Семейственность в гвардии часто отражалась в документах полкового делопроизводства. Например, в “Журнале приказов” по Преображенскому полку за 7 января 1725 г. содержится запись об ордере “…о выдаче заслуженова жалованья каптенармуса 3 роты Алексея Полтева да племяннику ево той же роты солдату Ивану Полтеву… сентябрьской трети прошлова 724 года”.^[57]
Однако подобные свидетельства существования родственных отношений между чинами Преображенского и Семеновского полков, при всей их важности, все же иллюстративны и представляют во многом частную историю того или иного рода. Они не могут адекватно продемонстрировать семейственность в гвардии на уровне всей структуры. Именно поэтому мы провели анализ списков личного состава этих полков. Предваряя выводы нашего исследования, отметим, что родственные связи в гвардии могли быть самыми различными: отцы – сыновья, деды – внуки, братья, двоюродные братья, свояки, кумовья. Вероятно, существовал здесь и уровень отношений “зять – тесть”, “племянник – дядя”.
Список дворян Преображенского полка за 1724 г. дает нам следующие данные: из 1482 человек 937 (63 %) являлись однофамильцами. Какой процент составляли здесь родственники (в том числе и неблизкие) – неясно. Это связано, прежде всего, с недостатком исследований по генеалогии дворянских родов XVIII в. Так, при всей очевидной связи людей с такими, например, фамилиями, как Бороноволоков, Ендогуров или Князтяпин, доказать их родство не всегда возможно. Тем не менее мы можем констатировать, что среди указанного числа однофамильцев 329 человек (22%) составляют люди, у которых совпадают фамилия и отчество, то есть братья.^[58]
Источники предоставляют нам информацию и о количестве гвардейцев, объединенных связями “отец – сын”. В списке детей дворян-гвардейцев, датированном 1725 годом, из числа пригодных к службе (61 человек старше 10 лет) лишь 12 были обозначены как служащие или приписанные к Преображенскому полку, а один (сын подполковника И. И. Бутурлина – Аркадий) непродолжительное время служил фендриком Семеновского полка.^[59] Эти цифры, однако, могут быть скорректированы. Тот факт, что в 1725 г., в момент создания списка дворянских детей – служащих полка, значительное количество преображенцев находилось “в отлучении” и, соответственно, не предоставило сведений о своих семьях, позволяет предположить, что число это более значительно.
На протяжении всего периода петровского царствования процент родственников среди офицеров был в целом выше, нежели в солдатской среде. Рассмотрение послужных списков офицеров-семеновцев, поступивших в полк в период с 1690 по 1725 гг. (всего 311 человек), позволило выделить 128 (43%) однофамильцев.^[60]
К концу 1724 г. ситуация несколько изменилась. В это время число однофамильцев среди дворян солдат Преображенского полка было больше, чем среди офицеров, принадлежащих к тому же сословию. Из 1162 солдат к этой категории могло быть отнесено 635 человек (55%), тогда как у офицеров эти цифры составляли 115 человек из 320 (36%). Количество братьев в солдатской среде достигало 17%, а в офицерской – лишь 12%.^[61] Однако в целом стоит отметить, что разделение офицерской и солдатской среды здесь носит условный характер, так как на уровне семейных связей никакой обособленности не наблюдается. Так, в списках Преображенского полка за 1724 г. 122 человека (8,2% от общего количества дворян в полку) составляли офицеры, имеющие родственников среди солдат, и наоборот.^[62]
По указанным выше причинам, а также из-за плохой сохранности материалов о семейном положении гвардейцев первой четверти XVIII в. чрезвычайно осложнен вопрос о частоте заключения браков между гвардейцами и родственницами их сослуживцев. Здесь мы можем лишь констатировать, что такие браки имели место. Подпоручик гвардии З. Д. Мишуков, например, был женат на племяннице А. Д. Меншикова Анне Леонтьевой, а гвардии капитан И. К. Пушкин – на его сестре Татьяне Даниловне.^[63] Вероятно, достаточно частым явлением было и заключение гвардейцами браков со вдовами бывших сослуживцев. Так, источники личного происхождения дают нам пример свадьбы майора гвардии М. А. Матюшкина и вдовы гвардии майора того же полка Яковлева. При этом на церемонии присутствовали 12 шаферов из капитанов и поручиков гвардии.^[64]
Петр I, вероятно, покровительствовал подобным бракам. Именно так он пытался “устроить” личные дела одного из своих любимцев – майора Преображенского полка Ф. О. Бартенева. В одном из своих писем к сестре царевне Наталье Алексеевне он, в частности, замечал: “Просил меня маиор наш Бартенев, чтоб ты поговорила жене господина Карпова (речь идет о вдове подполковника Преображенского полка Д. Карпова, руководившего в 1702 г. вместе с князем М. М. Голицыным штурмом Нотебурга и погибшего в июле 1704 г. – Е. Б.), дабы пошла она за него замуж, понеже у них уже давно сватовство есть, и для того ты в сем постарайся, чтоб оное свершить”.^[65] Брак, вероятно, так и не был заключен – майор Бартенев погиб через несколько недель после описываемых событий в столкновении со шведским войском, сосредоточенным в районе небольшого местечка Рашевка.
Сыновья солдат и офицеров гвардейских полков имели безусловное преимущество при зачислении в гвардию. Формальный приоритет детей преображенцев и семеновцев был установлен лишь 10 сентября 1733 г., когда в материалах появилась формулировка “того полку солдатские дети в тот же полк в солдаты определяются”.^[66] Однако несомненно, что дети гвардейцев обратили на себя внимание правительства Петра I значительно раньше.
В январе 1718 г. Петр приказал устроить смотр “в Преображенском на генеральном дворе лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков салдацких детей от семи до двадцати лет 410 человек”.^[67] В 1722 г. в “Санктпитербургской Академии и Московской школе” должны были обучаться по крайней мере 48 человек из числа детей гвардейцев.^[68] В 1724 г. император приказал собрать о сыновьях гвардейцев как можно более полную информацию, касающуюся, прежде всего, их возраста и службы. Как император намеревался использовать эти данные – неясно. Но эти факты со всей очевидностью говорят о его внимании к вопросу родства в гвардии.
Вопрос об определении точного соотношения родственников в русской гвардии первой четверти XVIII в. требует специального исследования. Определение уровня семейственности в гвардии нельзя свести к подсчетам процента однофамильцев, ведь в этом случае комплекс родственных связей, которые нельзя определить на уровне фамилий (свояки, кумовья и т. д.), остается за рамками рассмотрения. Тем не менее, приведенные выше данные говорят о важности семейных связей в рамках рассматриваемой группы. Кроме того, совершенно очевидно, что этот процесс не носил случайного характера. Сам Петр I, а также высшие офицеры гвардии явно поощряли семейственность. Известны случаи, когда чины Семеновского полка переводились в Преображенский и наоборот из-за желания быть в одном полку со своими братьями и родственниками.^[69]
Кроме того, в конце петровского царствования в гвардии сложилась традиция, связанная с тем, что солдат, поступавший в Преображенский или Семеновский полк, подписывал так называемую “поручную запись”, особый документ, в котором новичок обязывался следовать общепринятым нормам (“не пить, не бражничать… и в карты не играть, с воровскими людми не знатца…у себя воровским людям не держать и стоя на карауле …никакой хитрости никак не учинить”^[70]). Этот документ, фактически оформляющий прием нового человека в корпорацию и являвшийся одной из форм социализации, традиционно подписывали и несколько гвардейцев, выступавших, таким образом, своего рода поручителями. При этом первым и, вероятно, основным поручителем выступал родственник новичка.
Приведенные выше данные показывают, что наличие родственных связей в гвардии было очевидным, допустимым и даже культивируемым принципом.^[71]
Интересно, что семейственность в гвардии утвердилась чрезвычайно быстро. Ведь еще в конце XVII – начале XVIII вв. говорить о существовании какой-то особой системы комплектования гвардии не приходится. Не только семейный, но и общественный статус будущих преображенцев и семеновцев первоначально значения не имел: здесь были представлены выходцы из самых разно-родных социальных слоев. Так, в 1689-1699 гг. появляются указы “О приеме в бомбардирскую роту Преображенского полка всяких чинов, желающих вступить в оную”,^[72] и о зачислении “новоопределяющихся в Преображенский полк”.^[73] Учитывая ряд особых указов о привилегиях, полагавшихся добровольно записавшимся в полк крепостным,^[74] можно полагать, что эта категория также была источником пополнения будущей гвардии. Призывы “всяких чинов” людям записываться в гвардию, судя по источникам, повторялись и позднее – в 1701 г.^[75]Однако всего пятнадцатью – двадцатью годами позднее, в конце 1710-х гг., семейственность была уже одним из заметных принципов рекрутирования Преображенского и Семеновского полков. Таким образом, нельзя не согласиться с утверждением, что “…новые исторические структуры в русской культуре изучаемого периода неизменно включают в себя механизмы, воспроизводящие заново культуру прошлого. Чем динамичнее система, тем активнее механизмы памяти, обеспечивающие гомостатичность целого”.^[76]
Семейственность оказывала прямое влияние на бытование полков. Вот лишь несколько примеров, связанных с типичным для гвардии нарушением в вопросе предоставления отпусков: 21 марта 1715 г. солдат 4-й роты Преображенского полка Г. Бобрищев-Пушкин просил поручика той же роты С. Епишкова, собиравшегося “ехать к Москве”, чтобы тот взял его с собой “по свойству”. Поручик исполнил его просьбу, не поставив об этом в известность полковое начальство.^[77] Еще через два дня, 23 марта 1715 г., аналогичный случай произошел с солдатом 10-й роты Преображенского полка Д. Селифонтовым и поручиком этой же роты Салтыковым: поручик, уезжая в отпуск, взял с собой солдата. Высшие чины полка при этом находились в неведении.^[78]
Еще одной возможностью покровительства родственникам было влияние на продвижение по службе или повышение оклада своим родственникам или протеже. Лояльное до известной степени отношение к подобного рода вещам периодически нарушалось полковыми указами о необходимости “…донести господам афицерам, ежели впредь подавать будут о старых (то есть более высоких – Е.Б.) салдатских окладах ведомости на убылыя места, кого удостоят, чтобы в тех ведомостях приказали писать их службы с которова году служат”.^[79]
На уровне высших офицеров полка семейные и дружеские связи иной раз были сопряжены и с более серьезными нарушениями. В 1723 г. обер-прокурор Сената и полковник лейб-гвардии Преображенского полка Г. Г. Скорняков-Писарев утвердил снисходительный приговор Сената по делу о коррупции светлейшего князя А. Д. Меншикова. Последнее объясняется не столько дружеским расположением Г. Г. Скорнякова-Писарева к петровскому фавориту, сколько тем, что в деле был замешан его собственный брат – Б. Г. Скорняков-Писарев. Петр расценил это решение как случай злоупотребления властью. Г. Г. Скорняков-Писарев был разжалован, а все его имущество конфисковано. Отметим, между прочим, что уже в следующем, 1724 г. Г. Г. Скорняков-Писарев был прощен и смог возместить все свои потери.
Семейственность в гвардии, с одной стороны, способствовала ее обособленности, а с другой – значительно разрушила существовавшие в армии незыблемые статусные барьеры между солдатами и офицерами и стала значимым фактором формирования здесь особого корпоративного сознания. Последнее, в свою очередь, создало основу для положительной рецепции преобразований.
Более того, самоидентификация гвардейцев на уровне принадлежности к корпоративной структуре, причастной к политике реформ и преданной императору, оказалась очень устойчивой и влиятельной. Не случайно списки личного состава гвардии петровского времени пестрят именами, которые составили русскую дворянскую элиту последующих столетий: Румянцевы, Бестужевы, Толстые, Рокотовы, Рахманиновы, Тургеневы, Кутузовы, Болотовы, Ушаковы, Нарышкины, Голицыны, Львовы, Мещерские, Дурново, Мусины-Пушкины – все эти фамилии определяли политическое, социальное и культурное развитие России на протяжении веков. Очевидно, формирование в гвардии корпоративной организации и зарождение коллективных представлений еще в период царствования Петра Великого могло оказать влияние на формирование корпоративных представлений и самосознания русского дворянства.
Таким образом, традиционные установки допетровской России стали существенным фактором при создании структуры нового уровня, ориентированной на европейские имперские образцы и принимающей активное участие в их актуализации. Сознание общества, как и традиция/культурная память в широком смысле слова, многослойно. Отторжение одного из пластов не исключает апелляции к другому. Актуализируя иное поле традиции – семейные связи, понятие чести рода и, в конечном итоге, отнюдь не забытые принципы местничества, – Петр получил возможность до определенной степени снять антагонизм между унаследованными установками и необходимостью создания новой коллективной памяти. Таким образом, отказ от прежней традиции, внешне столь радикальный, не был целиком и полностью основан на разрыве с нею. Он, скорее, базировался на иной рецепции традиции как таковой, а, значит, до определенной степени был естественным выбором.