После 1945 года город Кeнигсберг/Калининград стал своеобразным раздвоенным “местом памяти”. Для немцев это место лишилось настоящего: скрытая за двойным железным занавесом бывшая столица Восточной Пруссии, аннексированная в конце войны Советским Союзом, существовала только в воспоминаниях жителей Германии – в особенности тех из них, кто был изгнан с восточнопрусской территории. Поскольку Калининград был практически недоступен, рождались фантазии о Кенигсберге, превратившемся в своего рода немецкую Атлантиду. Для советских же новопоселенцев Калининград после 1945 г. стал местом без прошлого: на немецкую историю города наложили табу, а советского прошлого у него ещё не было. Новые жители города, таким образом, жили как бы только “здесь и сейчас”; Калининград как советское место памяти ещё только предстояло создать…

* * *

“Места памяти” чрезвычайно важны для нациестроительства в самом широком смысле: хотя нацию и неверно представлять исключительно как “воображаемое собщество”,^[1] “места памяти” все же играют первостепенную роль в интеграции подобного рода крупных социальных образований, ибо они сообщают их членам общие ценности, которые и составляют национальное самосознание. Насколько важны эти общие ценности, становится понятно обычно лишь тогда, когда они вдруг исчезают. Так, например, Борис Ельцин воспринимал идентификационный вакуум в постсоветской России как проблему настолько насущную, что объявил конкурс “проектов” нового российского национального сознания.
Разумеется, возникновение исторических “мест памяти” – процесс многомерный. Часто предпринимались попытки повлиять на их создание или даже управлять ими, чтобы обеспечить легитимность того или иного политического режима. Так, например, Сталин манипулировал некоторыми важнейшими характеристиками “места памяти”, определяемого как “Ленин”, с тем, чтобы иметь возможность представить самого себя в качестве церемониймейстера новой светской религии и заклеймить как смертные грехи мнения “уклонистов”. Однако “места памяти” нельзя просто насаждать сверху: для того, чтобы они действительно могли закрепиться в памяти коллектива и послужить основой для его самоиндентификации, искусственно созданные “места памяти” должны встретить отклик в массовом сознании.
Именно в силу своей многослойности “места памяти” и являются важным предметом исследования для историков – прежде всего для тех, кто занимается историей Советского Союза. Дело в том, что “места памяти” были теми локусами, где велись “переговоры” между власть предержащими и подданными по поводу самосознания советских граждан. В “местах памяти”, таким образом, отражаются успехи и неудачи коммунистических властителей, старавшихся с помощью определенной исторической политики укрепить поддержку режима среди населения. Дискурсы, связанные с “местами памяти”, могут много рассказать нам о том, как властям удавалось осуществлять свою монополию на истолкование реальности в советском обществе послевоенных лет.
Понятием “место памяти” обозначается определенный аспект “коллективной памяти”. “Memoire collective” – эвристическая модель, предложенная впервые Морисом Хольбваксом в 1925 г. Личные воспоминания человека, как заметил Хольбвакс, в значительной мере определяются той средой, в которой вращается этот индивид: социокультурное окружение задает рамки и границы мышления индивида и тем самым обеспечивает базу, на которой могут закрепляться многочисленные совместимые друг с другом общие воспоминания.^[2] Нормы и ценности данного общества в значительной мере влияют на то, о чем будет вспоминать эта группа, так как именно нормы и ценности определяют восприятие того или иного события как “важного”: только после того, как прошедшие события ретроспективно наделяются неким значением, они превращаются в коллективные воспоминания.
В “местах памяти” кристаллизуется коллективная память. При этом слово “места” не обязательно понимать буквально: местами памяти могут быть – а могут и не быть – реальные объекты, такие как монументы, здания или ландшафты (скажем, Бранденбургские ворота или Сталинград), но прежде всего “места памяти” – это фиксированные точки в прошлом, которые превратились в символические фигуры. Поэтому и символы, и песни, и ритуалы (триколор, “Интернационал”) тоже могут становиться “местами памяти”. Все “места памяти” роднит преимущественно метафизическое существование: они изменчивы, подобно воспоминаниям, они меняются с течением времени, поскольку включены в изменяющиеся общественные, культурные и политические традиции и культуры. Их значение для сообщества может возрастать или убывать, они могут обретать новое значение, а могут полностью и навсегда пропадать из коллективной памяти или быть вытеснеными из нее.
С учетом всего сказанного в настоящей статье рассматривается формирование советского “места памяти” “Кёнигсберг/Калининград” в период между 1945 и 1970 гг. Этот город представляет особый интерес прежде всего потому, что перед коммунистической партией в течение многих лет стояла проблема: как создать собственный ландшафт памяти в условиях абсолютного преобладания материального наследия немецких времен. Если “место памяти” “Кёнигсберг” в архитектурном отношении зримо сохранилось в облике города и по сей день, советскому “месту памяти” “Калининград” вплоть до середины 1960-х годов недоставало именно физического присутствия. Поэтому в центре настоящей статьи – проблемы планирования и отображения новой коллективной памяти в визуальной и архитектурной форме. Конкретно речь пойдет о процессе включения чуждого городского ландшафта Кёнигсберга в советскую мнемокультуру. В ходе этого процесса власти были вынуждены, с одной стороны, разрабатывать концепции преобразования сохранившегося ландшафта с целью приспособления его к требованиям советской исторической политики, а с другой стороны – как-то определять свою позицию в отношении построек довоенного времени. Преобразование внешнего облика города было, правда, всего одним из многих каналов, по которым транспортировались интерпретации советской мнемокультуры, однако в специфических условиях Калининграда этот канал являлся самым важным и от него зависели все прочие каналы (т.е. экскурсии, доклады, брошюры и т.д.).
Нас будут интересовать, во-первых, концепции создателей и носителей советской исторической политики, мифологические образы и исторические нарративы, которые ими использовались, а также стратегии включения городского пространства в собственную мнемокультуру. Во-вторых, речь пойдет об успехах этих концепций и стратегий и факторах, определявших успех или неуспех ревизии интерпретаций прошлого.
В этой связи необходимо иметь в виду, что в первое десятилетие после войны якобы “вражеское” прошлое Калининграда поначалу являло собой преимущественно воображаемую конструкцию, с помощью которой советским новопоселенцам с “исторической” точки зрения объясняли, зачем им вообще переезжать в этот некогда самый восточный немецкий город. “Вражеской” памяти в буквальном смысле этого слова в Калиниграде быть не могло, ибо с момента выселения немцев в 1948 г. новым жителям области не противостояла более никакая группа, хранящая конкурирующую мнемокультуру и связывающая её с этим местом. Сложилась, таким образом, парадоксальная ситуация, при которой носительницей и “своей”, и “чужой” памяти выступала одна и та же группа – советские люди. Борьба с “чужим” прошлым была изначально инсценирована партией, чтобы не допустить никаких альтернативных возможностей идентификации, опасных для её руководящей роли. Эта диалектическая схватка с тенью завершилась тогда, когда партия в начале хрущевской “оттепели” столкнулась с реальными оппонентами из числа местной интеллигенции, которые действительно придерживались своего взгляда на прошлое региона, отчасти сознательно отклонялись от партийно-официального канона и потому подрывали его основы.
Верхняя хронологическая граница настоящего исследования – 1970 г. – определяется тем, что с наступлением брежневской эпохи в принципе не представляется возможным говорить о какой-либо исторической политике в Калининграде: далее, вплоть до 1991 г., действовало табу не только на немецкую довоенную историю города, но и на значительную часть его советской послевоенной истории. С этого времени и до самого распада СССР Калининград оставался городом без прошлого.

ГОРОД ЗЛА

Разрушение Кёнигсберга в ходе авианалетов и уличных боев 1944-1945 гг. сталинская пропаганда представляла как справедливый огонь чистилища, в котором был спален прежний город вместе с его тлетворным прошлым. “Тeпeрь Крaснaя Aрмия нaвсeгдa ликвидирoвaлa рaзбoйничьe гнeздo нeмeцкoгo импeриaлизмa в Кёнигсбeргe”, – торжествовала “Правда” уже на следующий день после капитуляции немецких защитников города, отмечая, что таким образом немецкому Drang nach Osten навеки положен конец.^[3] В серии статей, опубликованных газетой в последующие дни, была задана линия, с которой отныне следовало согласовывать интерпретацию прошлого города: “Кёнигсбeрг – этo истoрия прeступлeний Гeрмaнии. Всю свoю мнoгoвeкoвую жизнь oн жил рaзбoeм, другaя жизнь eму былa нeвeдoмa. Мoлчaливы, мрaчны здeсь двoрцы. В тиши их кaбинeтoв, вoeнных aрхивoв и библиoтeк, в тoлстых крeпoстных стeнaх вoeнных шкoл и aудитoрий вызрeвaли из дeсятилетия в дeсятилeтиe вoйны, грaбитeльскиe пoхoды”.^[4] В советской пропаганде Кёнигсберг был превращен в обитель зла, и поэтому непременно надо было подчеркнуть, что “прусскиe курфюрсты (князья) кoрoнoвaлись нe в свoeй стoлицe – Бeрлинe, a имeннo в Кёнигсбeргe”.^[5]
Хотя эта характеристика вполне согласуется с духом военной пропаганды, которая была тогда в ходу не только в СССР, она, в отличие от других подобных случаев,^[6] не ушла в прошлое в мае 1945 г., а, наоборот, только начала широко внедряться. Советская пропаганда продолжала клеймить Кёнигсберг как “город зла”, хотя уже давно не требовалось воодушевлять солдат на борьбу с германским вермахтом. Советское “место памяти” “Кёнигсберг” практически утратило связь с реальной историей города. Разговоры о Кёнигсберге как об отправной точке немецкого Drang nach Osten использовались преимущественно для оправдания аннексии этого города. Авторы статей в советской прессе старались при этом опираться на слова Сталина о том, что территория вокруг Кёнигсберга исторически принадлежала славянам.^[7] “Тeрритoрия Вoстoчнoй Пруссии – искoннo слaвянскaя зeмля, в тeчeниe вeкoв нaхoдившaяся в плeну, – вoзврaщeнa ee пoдлинным хoзяeвaм”, – вдохновенно восклицал начальник областного управления архитектуры Дмитрий Тян в ноябре 1947 г. в газете “Калининградская правда”.^[8] Год спустя в той же газете подчеркивалось, что “в гoрoдaх и сeлaх, oтoшeдших к Сoвeтскoму Сoюзу, рaзвeвaются крaсныe стяги – симвoл... тoржeствa истoричeскoй прaвды”.^[9]
В первое время власти очень активно занимались поисками обоснований аннексии области – в частности, потому, что, как констатировала группа лекторов Калининградского обкома уже в 1947 г., среди новопоселенцев наблюдался “oсoбeннo бoльшoй интeрeс” к условиям жизни в довоенной Восточной Пруссии.^[10] Это стало причиной написания своего рода “краткого курса” истории Восточной Пруссии, который вплоть до распада СССР оставался главным пособием по этой теме. В нем все довоенное прошлое Восточной Пруссии огульно объявлялось долгим периодом оккупации, начавшимся с завоевания этих земель Тевтонским Орденом в XIII в. и лишь ненадолго прерванным во время Семилетней войны. Включение Восточной Пруссии в состав Российской империи на период с 1758 г. по 1762 г. использовалось при этом в качестве доказательства того, что регион был тесно связан с Россией и до 1945 г. Такой взгляд насаждали среди населения не только посредством газетных статей, но и, прежде всего, через передачи калининградского радио, вещавшего на максимально широкую аудиторию.^[11]
Однако фаза интенсивного внимания к немецкой истории продолжалась недолго: проклятия в адрес немецкой истории Кёнигсберга и Восточной Пруссии очень скоро сменились практически полным ее игнорированием. В конце 1940-х гг. цензурное ведомство Главлит решило, что недопустимо даже упоминать о немецкой истории Калининградской области, если только речь не шла непосредственно о завоевании Восточной Пруссии Красной Армией в 1945 г. Отныне запрещалось употреблять даже такие формулировки, как “отвоеванная у немцев земля”. Соответственно, и в докладах Областного лекторского бюро в 1948-1953 гг. довоенная история практически не фигурировала. Лишь около 2% всех докладов были посвящены темам, связанным с историей региона, но главное место среди них занимали опять-таки “Восточно-Прусская операция” Красной Армии и рассказы об “исконно славянской земле”. Историческая секция Калининградского общества “Знание” существовала лишь на бумаге; в школах области и даже в Калининградском Педагогическом институте историю края не проходили вовсе. Основной задачей, поставленной перед всеми образовательными учреждениями Калининградской области (включая созданный уже в 1946 г. Краеведческий музей), было ориентироваться на будущее и расхваливать успехи в развитии хозяйства.^[12] Показательно, что первая монография, в которой речь шла об истории города в период до 1945 г. (пусть и с идеологически выверенных позиций), смогла выйти в свет только во время “оттепели”, в 1959 г., – это был тоненький первый путеводитель по Калининграду.^[13] Если не считать нескольких статей в “Калининградской правде”, то прошлое области до того момента оставалось просто белым пятном: особенностью нового региона должно было стать именно отсутствие у него истории.
Правда, материальное наследие довоенной эпохи, прежде всего – немецкую архитектуру, невозможно было просто вычеркнуть из действительности, изъяв из списка тем научных докладов. Немецкая архитектура составляла повседневную среду обитания новопоселенцев. Но к ней прилагались те же мерки, что и к самому времени, от которого она осталась: власти рассматривали немецкие постройки как нежелательное наследство оккупационного режима, лишенное всякой собственной ценности^[14] и к тому же низкокачественное. “Мы oбязaны стрoить пo-нoвoму, пo-сoвeтски, в сooтвeтствии с вoзрoсшими культурными пoтрeбнoсями нaшeгo нaрoдa”, – писала “Калининградская правда” в октябре 1947 г.^[15] Однако даже важнее, чем якобы низкое качество немецкой архитектуры, для советского начальства было её символическое содержание. Назначенный в 1948 г. первым главным архитектором Калининграда Дмитрий Навалихин писал:

“Нaсыщeннoсть цeнтрa гoрoдa... вoeнными сooружeниями... придaвaлa спeцифичeский, кaзaрмeнный oблик всeму гoрoду... Архитeктурный oблик быв. Кёнигсбeргa, нaряду с чeртaми, свoйствeнными истoричeски слoжившимся чaстнoкaпитaлисти-чeским гoрoдaм, включaл в сeбя свoeoбрaзныe чeрты нeмeцкoгo вoeннo-милитaристскoгo гoрoдa, прoпaгaндирoвaвшиe и утвeр-ждaвшиe нeнaвистныe чeлoвeчeству идeи и прeдстaвлeния.”^[16]

Когда Кёнигсберг использовался в качестве натуры для съемки фильмов о войне, эта интерпретация переносилась на экран: в кинокартинах он представал идеальным немецким, т.е. вражеским городом. В одном из первых фильмов – “Встреча на Эльбе”, 1948 г. – Калининград изображал разделенный между американцами и Советами город Торгау. По его улицам пробираются затаившиеся нацисты и шпионы, которые прячутся в развалинах и встречаются друг с другом в готических церквях. Эта демонизация немецкой архитектуры достигла своего апогея на съемках картины “Судьба человека” (1959 г.), где неоготические бастионы городских стен Кёнигсберга фигурируют, в частности, как постройки в лагере смерти Освенцим.
Так архитектурным сооружениям приписывалось идеологическое содержание, в силу которого их снос представлялся неизбежным. Потому и сильные разрушения в Кёнигсберге – а по расчетам советской администрации центр города во время военных действий был уничтожен более чем на 90%^[17] – официально расценивались в первые послевоенные годы как положительные последствия войны. Ещё в 1951 г. поездка по центру Калининграда, лежащему в развалинах, описывалась в одном литературном альманахе в следующих восторженных выражениях: “Вoт oн кaкoй, этoт гoрoд! Трaмвaй вeзeт вaс пo гoрбaтым и узким улицaм бывшeгo гoрoдa. Бывшeгo пoтoму, чтo Кёнигсбeрг дeйствитeльнo бывший гoрoд. Eгo нe сущeствуeт. Нa мнoгo килoмeтрoв oткрывaeтся нeзaбывaeмaя кaртинa рaзвaлин. Стoят, тeснo прижaвшись друг к другу, рaзбитыe пустыe дoмa, бeз крыш и пeрeкрытий. Oни зaрoсли бурьянoм и плющoм”. Восстанавливать этот город, – продолжал автор, – нет смысла. Лучше сделать все заново”.^[18] Подобная мысль была не нова – уже в июне 1946 г. администрация новообразованной области выдвинула предложение перенести центр города в другое место. В записке для служебного пользования говорилось, что бывший центр Кёнигсберга следует оставить в разрушенном состоянии, “...сoхрaнив eгo кaк пaмятник Пoбeды в Вeликoй Oтeчeствeннoй Вoйнe 1941-1945 гг. с нeмeцким фaшизмoм”, а рядом построить совершенно новый город.^[19]
Подумывали и о том, чтобы обнести разоренные кварталы стеной, отгородив их от остального города. В этих идеях отражалось, однако, не только стремление радикально порвать с немецким прошлым, но и острая сталинская шпиономания – новопоселенцев в послевоенные годы постоянно предупреждали: “Мы живeм нa врaжeскoй тeрритoрии”.^[20] Новые хозяева казались себе обитателями осаждённой крепости, тем более, что оставшееся в Калининграде гражданское немецкое население (“нaши oткрытыe врaги”^[21]) вплоть до выселения в 1948 г. численно преобладало в городе над русским.^[22] С изумлением наблюдали немцы за тем, как новосёлы занимали в Калининграде оборонительные позиции: одна из прежних жительниц вспоминала впоследствии, что Советы в самые сжатые сроки установили “своеобразные деревянные заборы”, перекрыв в некоторых местах целые улицы, и воздвигли на перекрестках сторожевые вышки.^[23] После окончания войны даже планы кёнигсбергской канализационной системы были вместе с документацией по городским укреплениям тайно отправлены в Москву, чтобы их не могли использовать для нападения на советские войска немецкие партизаны, существование которых предполагалось:^[24] в восприятии советских хозяев Калининград поначалу оставался городом, который представлял постоянную угрозу для своих новых жителей.

ВИРТУАЛЬНОЕ ПРОШЛОЕ

Табуируя и вытесняя довоенную историю Кёнигсберга, советское начальство одновременно старательно насаждало в Калининграде стандартную советскую культуру. Она включала не только известные большевистские праздники, парады и демонстрации: огромное значение придавалось также кампании по переименованию, проводившейся в конце 1940-х гг. По мнению представителей Министерства государственной безопасности, новые названия населенных пунктов и улиц были гарантией того, что Калининградская область превращается в мощный форпост обороны Советского Союза, ибо они способствовали укреплению у новопоселенцев советской идентичности.^[25] Но новые названия, в первую очередь, демонстрировали, насколько чужими пока чувствовали себя в регионе его новые обитатели: когда им предоставляли инициативу переименований, они зачастую называли улицы, села и колхозы так же, как звались те, откуда они были родом.^[26] Первые советские места памяти в калининградском регионе, таким образом, отсылали вдаль, вместо того чтобы способствовать укоренению новоприбывших.
Но важнейшим средством укрепления идентификации новопоселенцев с их новой родиной считались планы восстановления города. Так, одна инженер-строитель писала в июле 1947 г. в “Калининградской правде”: “Кaлинингрaд трeбуeт... рeкoнструкции в духe сoвeтскoй идeoлoгии.., искoрeнения прусскoгo духa гoрoдa”.^[27] В последующие годы планировщики наперебой предлагали различные проекты реконструкции, подчеркивая, что “aрхитeктурнaя плaнирoвкa гoрoдa дoлжнa oтрaжaть мoгущeствo нaшeй вeликoй дeржaвы и русскoe рaдушнoe гoстeприимствo”,^[28] а вместе с тем “рeкoнструируeмaя мaгистрaль дoлжнa быть дoстoйнoй свoeгo слaвнoгo имeни, и нe тoлькo для сoвeтских людeй и для друзeй, нo и для нeдругoв...”.^[29] Каждый новый проект становился частью советской картины светлого будущего: “Oсвoбoждeннaя из вeкoвогo плeнa зeмля дoлжнa рaсцвeсти пышным цвeтoм, и укрaшeниeм ee будeт сaмый зaпaдный гoрoд стрaны Сoвeтoв – Кaлинингрaд. Вeликoe счaстьe и вeликaя чeсть выпaли нa дoлю тeх, ктo нaчaл стрoить новый сoвeтский гoрoд”.^[30]
Главный архитектор Навалихин в конце концов предложил перестроить Калининград в уменьшенное подобие Москвы, приспособленное для массовых манифестаций. В конце 1940-х годов он создал впечатляющую панораму будущего Калининграда, в которой воспроизводилась базовая структура генерального плана реконструкции Москвы 1937 г.: в центре – Дом Советов высотой около 120 м, а к нему звездообразно сходятся широкие проспекты; в точках их пересечения с кольцевыми улицами запланированы высотные здания по образцу тех, что строились тогда в столице.^[31]
Вообще, московский генеральный план служил образцом для проектов восстановления почти всех разрушенных советских городов,^[32] однако проект Навалихина отличался тем, что наличные местные условия в нем игнорировались почти полностью. В то время как Главное Архитектурное Управление в Москве в конце 1940-х г. потребовало учитывать при планировании местные исторические и географические особенности, чтобы усиливать чувство родины у населения,^[33] для Калининграда было сделано исключение. Здесь все должно было быть наоборот: по мнению новых хозяев, для того, чтобы новые жители воспринимали Калиниград как свой “родной город”, это место должно было утратить все уникальные черты и выглядеть как типичный советский населенный пункт. Поэтому Навалихин в своих проектах представлял новый Калининград как квинтэссенцию советского градостроительного искусства. Возводимый город должен был служить экраном, на который жители, приехавшие из других регионов советской империи, могли проецировать привезенные с собой воспоминания.
В этом переплетении отсылок к другим советским городам заметное место, наряду с московскими аллюзиями, занимали отсылки к Сталинграду, который на тот момент уже превратился в одно из важнейших советских мест исторической памяти. Первым средством создания этой аллюзии были переименования. Во-первых, главная улица западной части Калининграда (раньше это было предместье, которое, благодаря меньшему масштабу разрушений, на долгие годы превратилось в центр города) получила название Сталинградский проспект, во-вторых, в Калининграде, по образцу Сталинграда, должны были возникнуть “Аллея героев” и “Аллея смелых”. Тем самым Калининград уравнивался в статусе с городом-героем на Волге: если Сталинград был символом советской обороны и начала разгрома немецких захватчиков, то Калининград – уже самим фактом своего существования – являлся символом окончательной победы над Германией. Восстановление Калининграда, как и Сталинграда, интерпретировалось как завершение борьбы против немецко-фашистских оккупантов: после окончания войны, говорилось в одной статье в “Калининградской правде” (апрель 1950 г.), “...кaзaлoсь, никaкими силaми нe вeрнуть к жизни этoт сурoвый и мрaчный мeртвый гoрoд. Ha зa дeлo взялись сoвeтскиe люди. В этo врeмя ужe вoзрождaлся гeрoичeский гoрoд Стaлингрaд. И, мы учaстники eгo oбoрoны.., твeрдo вeрили, чтo здeсь, нa искoннo слaвянскoй зeмлe, нoвый сoвeтский гoрoд будeт!”^[34]
Вновь используемый топос “исконно славянской земли” свидетельствует, однако, о том, что стандартная советская культура, ориентированная на одно только настоящее, не способна была обеспечить потребность новопоселенцев в самоидентификации. Поэтому Навалихин разрабатывал не только подробные планы, обнаруживавшие отчетливое сходство с современными проектами реконструкции Москвы, но и такие, в которых цитировались средневековые постройки русской столицы. Например, к построенному в 20-е годы ХХ в. кёнигсбергскому Северному вокзалу предлагалось пристроить копию Спасской башни московского Кремля. Посредством этого и других подобных проектов Навалихин хотел, с одной стороны, воплотить в зримые формы новую роль Калининграда как готового к обороне “форпоста” СССР на Балтике, а с другой – мысленно перенести город далеко вглубь страны и показать, что Калининград уже в допетровские времена был частью коренной русской земли. Поскольку, как признавал сам Навалихин, Калининград не имел “глубoких русских трaдиций”,^[35] надо было средствами архитектуры создать для него виртуальное русское прошлое.
Конечно, вскоре и Калининграду пришлось признать утопичность подобных проектов, потому что их нельзя было осуществить с наличными в то время ресурсами. Уже на первом собрании калининградских архитекторов осенью 1948 г. один из присутствующих констатировал: “Сплoшнoe измeнeниe ‘прусскoгo лицa гoрoдa’, o кoтoрoм гoвoрилoсь здeсь, – мaлoзaмeтный, нeдeйствeнный и, пoдчaс, нeвозмoжный мeтoд”.^[36] Чтобы невзирая на недостаток средств “идeйнo и кoмпoзициoннo oбoгaтить гoрoд, сдeлaв eгo близким и пoнятным для сoвeтских людeй”, Навалихин предложил, во-первых, хотя бы фасады восстанавливаемых домов оформить в стиле сталинского ампира, а во-вторых, воздвигнуть множество монументов, дабы с их помощью выразить “нoвoe русскoe сoциaлистичeскoe сущeствo гoрoдa” и в итоге “oтнoситeльно мaлыми и экoнoмыми срeдствaми дoбиться нoвoгo звучaния eгo oснoвных aнсaмблeй, a вмeстe с ними и всeгo гoрoдa”.^[37]
В ходе этих мероприятий Калининград был преобразован в образчик стандартной советской культуры: проспект Ленина превратился к концу 1950-х годов в своего рода скромную триумфальную дорогу, ведшую от главного вокзала в южной части прежнего городского центра к новому административному комплексу в его северо-западной части. Вдоль неё были поставлены статуи Ленина, Сталина и Калинина, имя которого присвоили городу. Кроме того, Калининград обрел целый ряд памятников, связанных с историей региона. Бюсты русских полководцев А. В. Суворова и М. И. Кутузова были призваны служить мостиком в довоенное прошлое, подкрепляя тезис об “исконно славянской земле”. В официальной пропаганде царские генералы предстали передовыми борцами за “освобождение” “исконно славянской земли” Восточной Пруссии, которое в апреле 1945 г. было наконец завершено Красной Армией.^[38]
Но постепенно царских военачальников вместе со всей остальной довоенной историей города отбуксировали на запасный путь памяти, а монументы погибшим на второй мировой войне советским солдатам вскоре стали полностью доминировать в мнемокультуре Калининграда. Уже в сентябре 1945 г. на одном из бастионов бывшей кёнигсбергской крепости был возведен первый памятник над братской могилой 1200 бойцов 11-й Гвардейской Армии.^[39] К нему в последующие годы добавился ряд других монументов и мемориальных досок, которые, словно сеть, покрыли город и стали основой его управляемой мнемокультуры:^[40] например, в Краеведческом музее, основанном уже в 1946 г., “Восточно-Прусская операция” Красной Армии занимала такое большое место, что в первые годы своего существования музей назывался также “Музеем Отечественной войны 1941-1945 г.”^[41] (с тех пор до 1991 г. добавились ещё только разделы “Доисторический период” и “Природа Калининградской области”, а панорама уличных боев в апреле 1945 г. и по сей день остается самым крупным экспонатом). Чтобы гарантировать нужный эффект от монументов и подкрепить его идеологически, музей организовывал экскурсии по местам боев за Кёнигсберг и к могилам убитых советских солдат.^[42] Экскурсии по городу для первых туристов, которые стали посещать Калининградскую область с начала 1960-х годов,^[43] тоже в основном были ориентированы на эти памятники. Не в последнюю очередь это было связано с тем, что значительную долю туристов составляли ветераны, которые сами участвовали в боях за город. Принимались, однако, меры к тому, чтобы визиты ветеранов не только удовлетворяли их личные потребности в оживлении военных воспоминаний, но и давали дополнительный эффект в плане укрепления самосознания горожан. Так, газета “Калининградская правда” в июне 1967 г. приводит слова женщины-ветерана, приехавшей в город: “Мнoгo пoгиблo здeсь нaших тoвaрищeй. Нo их смeрть дaлa жизнь вaшeму прeкрaснoму гoрoду. Зa этo мoжнo былo бoрoться и пoбeждaть”.^[44]
Мемориалы взятия Кёнигсберга стали, кроме того, важнейшим элементом калининградской праздничной культуры: всякий раз, когда открывался новый памятник или мемориальная доска, партийное руководство устраивало крупные торжества, посредством которых окружающее городское пространство наделялось новым значением, т.е. как бы заново форматировалось. Хотя на вид город оставался прежним, его символическое наполнение должно было радикально измениться в сознании людей, и он должен был сделаться одним из советских мест памяти. Примером такой церемонии может служить открытие мемориальной доски на кинотеатре “Победа” 8 апреля 1952 г., в канун седьмой годовщины взятия Кёнигсберга. Торжественное мероприятие началось в 18 часов с речи секретаря Сталинградского райкома партии. Затем доска была открыта, после чего выступили несколько мастеров с вагоностроительного завода, с верфи и с рыбокомбината, рассказавшие о том, что им довелось пережить во время боёв за бывшую столицу Восточной Пруссии. Таким способом интегрировались в официальную картину истории региона и контролировались даже личные воспоминания новопоселенцев. Церемония, в которой приняли участие около трёх тысяч человек, завершилась исполнением государственного гимна Советского Союза.^[45]
Задачей мемориалов и музеев было создание советского места памяти “Калининград”: это особенно хорошо видно по тому, в какие дни возлагались венки и открывались тематические выставки, посвященные окончанию войны в регионе. Мероприятия такого рода приурочивались отнюдь не только к годовщинам взятия Кёнигсберга Красной Армией. Так, по случаю десятой годовщины образования Калининградской области в 1956 г. в соответствии с решением обкома проводились не только обычные советские праздничные мероприятия – парады, демонстрации и т.д., но и церемония с возложением венков и речами у памятника 1200 гвардейцам.^[46] Ещё через десять лет, на двадцатилетие образования области, открылась новая экспозиция в областном музее, посвящённая воинским частям, участвовавшим в штурме Кeнигсберга.^[47] Созданная таким образом связка между взятием города, о котором напоминали мемориалы, и образованием Калининградской области призвана была стать основой советского мифа об основании Калининграда: завоевание и разрушение прежнего города выставлялись в качестве предпосылки и начала нового Калининграда, который возрождался, как феникс из пепла.^[48]

ПЕРЕЛОМ

Попытки создания советского места памяти “Калининград” за счет перенесения сюда стандартной советской культуры, насаждения искусственного русского прошлого и распространения милитаристского мифа об основании города были, однако, в целом малоуспешны. Причин тому было главным образом две: во-первых, всеобщая неуверенность относительно будущего этого региона, а во-вторых, постоянные неудачи в деле восстановления города.
Обратимся сначала к первому пункту. В течение десятилетия по окончании войны многие калининградцы отнюдь не были убеждены в том, что область навсегда останется за Россией, а не станет для них лишь временным пристанищем. После того как правительственная комиссия во главе с А. Н. Косыгиным побывала в городе в 1947 г., среди населения поговаривали: “Кoсыгин сaм убeдился, чтo Кaлинингрaду пoмoгaть нужнo, нo, виднo, бoится этo сдeлaть, тaк как сo врeмeнeм Кaлинингрaд снoвa oтoйдeт нeмцaм”.^[49] Эта неуверенность относительно будущего области усиливалась за счёт широко распространенного в те годы страха перед войной с западными странами. По региону то и дело прокатывались слухи, будто Запад вот-вот нападёт на СССР и уже подготавливается эвакуация колхозов.^[50] Подобные слухи ходили по всей стране – они возникали вследствие информационного вакуума и непрерывной военной пропаганды в советских средствах массовой информации.^[51] Однако в Калининградской области эта боязнь войны имела особенно неблагоприятные последствия, ибо новопоселенцы по большей части рассматривали факт пребывания в “западном форпосте” СССР не как почёт, но как угрозу для себя. Многие русские жители Калининграда не верили, что он навсегда останется советским,^[52] и подумывали о том, как бы им поскорее покинуть область в случае новой войны. Из-за этого страха, говорила одна домохозяйка, чьи слова цитировались в письме местного обкома в ЦК, “нeт жeлaния oсновaтeльнo устрaивaть здeсь свoю жизнь, и кaк-тo нeвoльнo всe врeмя пoглядывaeшь нa Вoстoк”.^[53] Многие новопоселенцы в первые послевоенные годы открыто признавались, что “oни чувствуют сeбя здeсь врeмeнными гoстями”, сообщалось в докладной записке обкома за ноябрь 1946 г. о настроениях в области.^[54] Напрасно партийное руководство возмущалось поведением своих функционеров, которые, работая в Калининграде, “душой” всё ещё пребывали в своих родных городах, где некоторые из них даже незаконно оставляли за собой жилплощадь. В январе 1950 г. III Калининградская областная партконференция постановила: “Haдo рeшитeльнo кoнчaть с тaкими ‘чeмодaнными’ нaстрoeниями, нaнoсящими ущeрб дeлу. Мы в Кaлинингрaдe нe гoсти. Мы приeхaли сюдa трудиться и жить. Кaлинингрaд – нaш рoднoй гoрoд”.^[55]
Однако в представлении многих новопоселенцев бывшая Восточная Пруссия оставалась личным военным трофеем Сталина, из-за чего после смерти диктатора среди населения области имели место панические настроения и некоторые калининградцы почли за лучшее на всякий случай уехать на несколько месяцев к родне вглубь Советского Союза, пока ситуация не прояснится.^[56] Нанеся личный визит в Калининград 30 апреля 1956 г., новый руководитель партии и государства Никита Хрущёв постарался развеять опасения жителей, будто после смерти Сталина их город могут отдать обратно Германии. В речи на калининградском аэродроме он заверил население, что Калининградская область “eсть и вeчнo будeт нaшeй сoвeтскoй зeмлёй!” Этого, с сегодняшней точки зрения само собой разумеющегося заявления Хрущёва слушатели, по-видимому, с нетерпением ждали, поэтому отреагировали на него “бурными aплoдисмeнтами”.^[57]
Однако неуверенность относительно будущего области охватила даже партийных функционеров: уже в мае 1947 г. второй секретарь Калининградского обкома П. A. Иванов сетовал в письме Сталину, что представители московских министерств явно рассматривают бывшую Восточную Пруссию “в качестве оккупированной территории” и потому разграбляют её, вместо того, чтобы думать о том, как восстановить хозяйство региона. Иванов писал: “Гoрoд Кaлинингрaд нeoбхoдимo oтнeсти к числу 15 гoрoдoв, вoсстaнавливaeмых пo oсoбoму рeшeнию прaвитeльствa”, поскольку весь центр его разрушен до основания.^[58] Но в Москве, по всей видимости, никогда не обсуждалось включение Калининграда в программу восстановления 15 городов: она, как подчёркивалось, была предназначена для российских городов, разрушенных немецкими оккупантами. Отсутствие Калининграда в этом списке свидетельствует о том, что интерпретация его как города, освобожденного от немецкой “оккупации”, в Советском Союзе не была достаточно основательно усвоена.
Здесь мы подходим к рассмотрению второй причины, из-за которой “место памяти” “Калининград” никак не могло сформироваться. Речь идет о неудавшемся восстановлении города. Как показывает письмо Иванова, даже руководство Калининградской области стало сомневаться в решимости московского правительства превратить бывшую Восточную Пруссию в образцовый советский регион, как было обещано.^[59] Письмо Сталину мало что изменило. Скорее наоборот: вместо того, чтобы вкладывать средства в восстановление города, отчисления из центрального бюджета на эти цели для Калининграда сократили уже в 1950 г.^[60] Кроме того, вполне в духе такой политики, бывший Кёнигсберг в первое послевоенное десятилетие часто использовался как каменоломня, из которой снабжались стройматериалами другие города, особенно Ленинград. В полном недоумении наблюдали жители Калининграда, как в октябре 1952 г. не только руины, но даже несколько хорошо сохранившихся домов сносили ради кирпичей, которые затем были увезены из города.^[61] К тому же оба кирпичных завода в области работали исключительно на “экспорт” вглубь Советского Союза, и первый секретарь Калининградского обкома В. Е. Чернышев жаловался в 1954 г. в Москве, что для восстановления самой области почти не осталось ресурсов.^[62] Но никакие протесты не помогали: ещё и в 1964 г. главный архитектор города Владимир Ходаковский сетовал, что “Кaлинингрaд oстaeтся eдинствeнным в стрaнe сильнo рaзрушeнным крупным гoрoдoм”.^[63]
Зрелище разрушенных домов мало у кого теперь вызывало героические чувства. Так, один депутат горсовета в конце 1958 г. писал в “Калининградской правде”, что люди в его избирательном округе хотят, чтобы Кaлинингрaд был “бeз рaзвaлин и руин”, оставшихся с войны. Мало радости доставляет местным жителям и то, что Калининград остаётся для советских кинорежиссеров излюбленным местом съемок военных фильмов: “Пусть, – зaявляют рaбoчиe, – приeжaют к нaм нa кинoсьeмки и мoсквичи, и минчaнe, нo нe для тoгo, чтoбы искaть в Кaлинингрaдe ‘фрoнтoвыe пeйзaжи’, a для тoгo, чтoбы слaвить крaсoту нaшeгo гoрoдa-сaдa”.^[64] Советское начальство области прекрасно понимало, что затянувшееся восстановление Калининграда наносит урон авторитету коммунистического режима в глазах населения: “Пoлурaзрушeннoe сoстoяниe oблaстнoгo цeнтрa сoздaeт у трудящихся oблaсти тяжeлoe впeчaтлeниe, нaпoминaeт o гoдaх вoйны”, – писал председатель облисполкома Я. Прушинский в августе 1962 г. в своем письме в Совет Министров РСФСР.^[65] Если тот же Прушинский несколько лет спустя утверждал, что кёнигсбергский замок “пoслужит вo врeд фoрмирoвaнию мирoвoзрeния пoдрaстaющeгo пoкoлeния”,^[66] то прежде всего потому, что немецкие постройки делали очевидным все ещё низкий уровень жизни в послевоенном Калининграде и напоминали о том, что до войны город знавал лучшие времена.
В силу этого “ждановщина” – борьба советского режима против “космополитизма” во второй половине 1940-х годов – в Калининграде приобрела весьма специфическую направленность. Необходимо было пресечь распространенные среди новопоселенцев – особенно молодых – восторги по поводу “комфортабельных и уютных немецких квартир”, частично сохранившихся в окраинных районах Калининграда, мало пострадавших от войны. Эти восторги не были проявлением какой бы то ни было отрефлектированной альтернативной мнемокультуры, так же как и любовь некоторых новопоселенцев к немецким офортам, которые обнаруживались в покинутых квартирах и вешались на стены в советских домах – просто потому, что “красиво”.^[67] Подобное отсутствие предубеждённости являлось, однако, предпосылкой для позднейшей переоценки немецкого прошлого и тем самым представляло угрозу партийной монополии на интерпретации: ведь партия утверждала, что уровень жизни и культура быта в Германии были гораздо ниже, чем в СССР. Советскому населению требовалось внушить, что советская культура – самая лучшая. Правда, в Калининграде это сделать оказалось нелегко. Ведь если в послевоенные годы даже так называемые “репатриированные” лица – т.е. возвращавшиеся из Германии бывшие советские военнопленные и угнанные на работы граждане – вызывали недоверие властей, так как были для соотечественников источником нефильтрованной информации о жизни за границами Советского Союза,^[68] то в Калининградской области вообще все новопоселенцы жили как бы в бывшей загранице и ежедневно могли наблюдать собственными глазами контраст между официальной пропагандой, говорившей о якобы плохих условиях жизни в капиталистических странах Западной Европы, и реальностью.^[69]
Между собой советские правители открыто признавали, что по сравнению с довоенным Кёнигсбергом Калининград являл собой жалкое зрелище: к 1948 г. новая городская администрация уже знала, каков в довоенном Кёнигсберге был фонд жилой площади, сколько километров насчитывали трамвайные линии и сколько было кинотеатров.^[70] Имея в виду эти довоенные параметры, главный архитектор города К. Хрусталёв в 1955 г. со вздохом констатировал на закрытом собрании калининградских архитекторов: “Всё этo гoвoрит o тoм, чтo нaм придётся мнoгo рaбoтaть, чтoбы сдeлaть гoрoд Кaлинингрaд бoлee крaсивым и лучшe, чeм oн был у нeмцeв”.^[71] В то время как в своих официальных высказываниях партийные функционеры Калининградской области славили успехи восстановления, в многочисленных секретных письмах московскому руководству они открыто приводили сравнения с показателями довоенного немецкого Кёнигсберга, указывая, например, что жилой фонд в нем был в шесть раз больше, чем в нынешнем Калининграде.^[72]
Таким образом, становится понятно, как слабые успехи в восстановлении города изменили видение немецкого прошлого Калининграда и как переменило своё значение место памяти “Кёнигсберг”: в течение 1950-х годов бывшая столица Восточной Пруссии превратилась из “города зла”, подлежавшего уничтожению, в мерило для социалистического Калининграда. Но только с началом “оттепели”, после “закрытого доклада” Хрущёва на XX съезде КПСС в 1956 г., об этой переоценке, подспудно уже свершившейся, стало возможным говорить открыто. В 1957 г. Хрусталёв в “Калининградской правде” первый раз признал, что старый центр Кёнигсберга до войны был застроен “крaсивыми мнoгoэтaжными” здaниями, в то время как нынешний Калининград вовсе не имеет центра.^[73]
Процесс утраты местом памяти “Кёнигсберг” (или “Восточная Пруссия”) своих негативных коннотаций становится особенно очевидным, если проанализировать различные списки памятников Калининградской области, которые стали барометром меняющегося духа времени. Если в списках 1949 и 1950 гг. перечислены прежде всего мемориалы Великой Отечественной войны,^[74] то в последующие годы произошли примечательные перемены: когда облисполком в октябре 1957 г. принял новый список памятников Калининградской области, почти все военные монументы из перечня исчезли. Словно взвешенные на незримых весах, эти памятники потеряли в весе, в то время как ценность немецких возросла. В списке теперь, вместо советских памятников, числились все городские ворота старого Кёнигсберга, несколько церквей, развалины собора и биржи в самом центре города.^[75] Вслед за публикацией в “Калининградской правде” (1959 г.) нового варианта областного списка охраняемых государством памятников культуры был сделан еще один шаг в новом направлении: впервые со времён переименований 1946-47 гг. были указаны исторические немецкие названия населенных пунктов, в которых стояли охраняемые постройки, а к последним причислялись теперь ещё несколько замков Тевтонского ордена и средневековых церквей. Новые русские названия были даны лишь в качестве дополнения, в скобках.^[76] Вместе с названиями этим местам была возвращена часть их прошлого.
В то время как немецкое наследие, а значит, и место памяти “Кёнигсберг”, получило теперь официальную положительную оценку, военные мемориалы – основа советского места памяти “Калининград” – всё больше отторгались. Широкие слои населения не восприняли эти предлагаемые и контролируемые сверху локусы самоидентификации, и они повсеместно приходили в запустение. Так, посетив город в апреле 1967 г., один из участников штурма Кёнигсберга с возмущением писал в газету “Красная звезда”, что среди местных жителей царит полное безразличие по отношению к памятникам войны; мемориальные комплексы по большей части покрыты грязью, а на территории одного из них даже разбит огород. В агитотделе горкома с ним согласились, сказав, “чтo пoлoжeниe с пaмятникaми и мoгилaми дeйствитeльнo нe нoрмaльнoe и чтo венков мaлo, чтo их нaвeрнo ‘рaстaскивaют’, чтo придeтся стaвить пoст – и этo в Кaлинингрaдe”.^[77] Подобную критику уже высказывало за несколько месяцев до этого областное отделение Общества охраны памятников, констатировавшее, в частности, что в Калининграде даже те памятники, к которым водят экскурсии и на которых фактически строятся экскурсионные программы, пребывают в весьма запущенном состоянии. Так, например, бункер, в котором генерал Отто Лаш подписал капитуляцию, превращён в место, “кудa двoрники сбрасывaют мусoр”. Поэтому, несмотря на все усилия экскурсоводов, первое, что бросается в глаза экскурсантам, – это равнодушное отношение к историческим памятникам; это касается даже “святaя святых для сoвeтскoгo чeлoвeкa” – памятников Великой Отечественной войны. Таким образом, получается, что экскурсии не достигают своей цели, говорилось в заключении отчета Общества.^[78]
Тот факт, что мемориалы в честь Великой Отечественной войны, за несколькими исключениями, исчезли из официального списка памятников, а у калининградцев выработалось весьма пренебрежительное отношение к ним, показывает, что официальная мнемокультура не отвечала потребностям новопоселенцев, которые не желали, чтобы им на каждом шагу напоминали о войне. Поскольку центр города до середины 1960-х гг. все ещё представлял собой сплошные развалины, фактически сбылась фантазия главного архитектора Навалихина, хотевшего когда-то превратить весь Калининград в один большой памятник второй мировой войне. Правда, произошло это не так, как представлял Навалихин: состояние города в 1960-е годы больше напоминало об ужасах войны, нежели о плодах победы. Новые жители не могли принять миф о рождении советского Калининграда из разрушенного Кёнигсберга, ибо советский феникс все ещё не восстал из прусского пепла.
Последствия подобной переоценки прошлого Калининграда не могли не вызвать в самом скором времени решительного вмешательства со стороны КПСС. В середине 1960-х гг. спор по вопросу о том, сносить ли руины кёнигсбергского замка (как было постановлено вскоре после окончания войны), вышел на уровень публичной дискуссии о проводившейся исторической политике в целом. Вплоть до конца 1950-х гг. решение о сносе развалин замка не подвергалось сомнению, ибо замок, как никакое другое сооружение, воплощал в глазах партийного начальства прусский милитаризм. После взятия города газета “Правда” описывала кёнигсбергский замок как полумифическое место: “В цeнтрe стoлицы – цитaдeль, oстрoкoнeчный кaмeнь чудoвищных рaзмeрoв, в кoтoрoм прoсвeрлeны, высeчeны, выдoлблeны гaлeреи, хoды, кaзeмaты. Oни ухoдят глубoкo пoд зeмлю”.^[79] Поэтому снос данного сооружения рассматривался как кульминация и завершение кампании по изгнанию “прусского духа” и советизации области.
При этом оглядывались и на опыт столицы СССР: те, кто стремились преобразовать Калининград по её образцу, указывали, что, подобно тому как в Москве снесли воплощение царизма – храм Христа Спасителя, – чтобы на его месте строить гигантский Дворец Советов,^[80] так и в Калининграде надо вместо бывшего тевтонского замка построить Дом Советов. В действительности же Калининград воспроизвел пример Москвы только в неудаче этого проекта: после того, как в ходе десталинизации, в 1957 г., планы строительства московского Дворца Советов были окончательно сданы в архив, планы Навалихина лишились своего ориентира.
Если первое поколение калининградских архитекторов в послевоенное десятилетие часто выступало с проектами, предусматривавшими полное уничтожение всех произведений немецкого зодчества,^[81] то второе поколение превратилось в поборников охраны памятников. В частности, назначенный в 1961 г. главным архитектором Калининграда Владимир Ходаковский призывал сохранить руины замка и создать в его стенах культурный центр с рестораном и кафе.^[82] Из его статей в местной прессе видно, что борьбу за сохранение замка и против строительства монументального Дома Советов Ходаковский понимал и как политическую инициативу: “Всeстoрoннee рaзвeртывaниe и сoвeршeнствoвaниe сoциaлистичeскoй дeмoкрaтии”, – писал он, делает излишними такие крупные административные здания, какие проектировались в 1950-е гг.^[83] Таким образом, спор по поводу будущего цитадели переплетался с возникшими с хрущёвской “оттепелью” политическими надеждами на либерализацию общественной жизни. Ведь предложения Ходаковского фактически означали вытестнение КПСС из центра Калининграда – символического цетра городского организма: вместо того, чтобы стать местом праздничных демонстраций и инсценированных партийных мероприятий, центр города должен был превратиться в место встречи горожан – элемент гражданского общества.
Выдвигая предложение сохранить замок, Ходаковский мог рассчитывать на широкую поддержку населения: развалины, которые долгие годы запрещалось изображать на печатной продукции, превратились к тому времени в признанную достопримечательность города, на фоне которой фотографировались выпускные классы калининградских школ. Снимки руин были помещены и в новой брошюре о Калининграде,^[84] и даже на страницах газеты “Калининградская правда”, где до 1961 г. никакие изображения этого замка не публиковались.^[85] Одновременно – тоже впервые после окончания войны – стали появляться самостоятельные публикации, в которых рассказывалось как о довоенной истории области, так и о постройках того времени. Наряду с уже упоминавшимся путеводителем 1959 г. в этой связи следует назвать, прежде всего, путеводитель “Путешествуйте по Калининградской области” 1961 г.,^[86] в котором несколько страниц занимают факты из истории замка, замалчивавшиеся на протяжении многих лет.^[87]
Партийные функционеры в Калининграде, таким образом, все больше утрачивали контроль над настроениями общественности. Апогей этого процесса пришелся на март 1964 г., когда Ходаковскому удалось провести конференцию на тему будущего замка. На конференции выступали противники и сторонники сноса развалин и, фактически, обсуждалась проводившаяся в Калининграде историческая политика. В своем выступлении Ходаковский заявил, что снос замка был бы, может быть, оправдан сразу после войны, однако “сeйчaс, спустя пoчти 20 лeт пoслe oкoнчaния вoйны, нa эти вeщи слeдуeт смoтрeть инaчe”.^[88] Ссылка на войну показывает, что спор о замке был одновременно и конфликтом поколений: в то время как многие первопоселенцы дистанцировались от немецкой истории Калининграда по биографическим мотивам, те жители города, которые родились или приехали позже, уже не связывали памятники довоенного прошлого напрямую с войной. Вскоре после Победы органы госбезопасности констатировали, что именно молодые комсомольцы больше всех восхищались немецкими “достопримечательностями” Калининграда, говоря, что те ничем не хуже сталинградских.^[89] Для следующего поколения они стали частью привычного окружения: родившись “под готическими крышами”, юные калининградцы делали свои “первые шаги под готическими сводами” и лазили “детьми по подвалам всех ещё не разрушенных фортов и замков в округе”, как писал в 1988 г. в московском самиздатовском журнале “Континент” калининградский диссидент Владимир Храппа.^[90] В среде младшего поколения, таким образом, сформировался определенный местный патриотизм, связанный именно со следами немецкой истории, ибо именно эти следы делали их малую родину непохожей на остальные регионы Советского Союза. На это чувство и сделал ставку Ходаковский, когда в конце своего выступления на собрании 1964 г. призвал присутствующих задуматься над тем, “oбязaтeльнo ли в цeнтрe любoгo гoрoдa сooружeние нoвoгo Двoрцa Сoвeтoв”.^[91]
Кроме того, противники сноса замка попытались бороться с партией её же оружием: они использовали аргументы, которые само партийное начальство запустило в оборот в послевоенные годы с целью доказать, что Калининградская область, на самом деле, всегда была русской землей. Информация о посещении замка Петром Великим во время его поездки в Западную Европу, о периоде, когда губернатором Восточной Пруссии был Суворов, о проходившем в замке судебном процессе против немецких социал-демократов, провозивших в Россию ленинскую газету “Искра”, – все это использовалось теперь для того, чтобы объявить руины частью собственного неприкосновенного наследия.^[92]
Разумеется, такая аргументация демонстрировала и ограниченность этой “альтернативной” мнемокультуры, потому что реальных “альтернатив” в связи с обсуждаемым вопросом не предлагалось: противники сноса замка не выходили за рамки, заданные партией. Ссылаться на немецкое прошлое по-прежнему не разрешалось, как не допускалась и неконтролируемая мнемокультура “снизу”. Лишь в 1980-е годы группе молодых историков удалось опросить первых советских жителей города не только о том, что те пережили при взятии Кeнигсберга, но также, например, и о встречах с немцами в послевоенном Калининграде.^[93] Таким образом, хотя руины замка и попадали на школьные фотографии, они по большей части были обречены на немоту. Складывалась парадоксальная ситуация: вид на замок стал привычным для калининградцев, однако их прошлое по-прежнему оставалось окутанным тайной.
Защитники развалин, в конце концов, не достигли успеха, даже несмотря на то, что пошли на уступки партийно-официальной мнемокультуре: хотя Минкульт РСФСР в 1964 г. встал на их сторону, со смещением Хрущёва и последовавшим за этим политическим откатом кончилось время, когда власти толерантно относились к политически незашоренному обращению с наследием немецкого прошлого. После того, как в сентябре 1965 г. второе собрание по вопросу о развалинах замка снова постановило их сохранить,^[94] политическое руководство области поспешило как можно скорее решить судьбу памятника. В конце 1965 г. калининградский партийный секретарь Николай Коновалов добился резолюции Брежнева о сносе замка. В 1969 г. последние остатки взорванных руин были убраны.^[95]

ГОРОД БЕЗ ПРОШЛОГО

Неуступчивость коммунистического начальства в вопросе о замке объясняется, во-первых, тем, что оно увидело угрозу для своей монополии на истолкование прошлого и поняло, что всякая уступка в этом вопросе подрывает претензии партии на руководящую роль. Замок стал почти что символом определенной региональной мнемокультуры, которая отличалась от советской стандартной культуры тем, что была открыта для несоветского и нерусского прошлого. Именно на это реагировала КПСС в 1966 г., представляя общественности новый проект Дома Советов: на месте замка должен был быть построен близнец пермского Дома Советов.^[96] Здание подобного вида в самом деле могло бы стоять “в любом советском городе”. На месте замка предполагалось построить нечто принципиально иное, но планируемое новое здание должно было отличаться отсутствием какой бы то ни было связи с этим местом. Возвращаясь к “омосковлению”, характерному для архитектурной политики первых послевоенных лет, планировщики собирались перед входом в новый Дом Советов взгромоздить трибуну, с которой партийные руководители области принимали бы праздничные парады. Трибуна эта была копией мавзолея Ленина.
В брежневскую эпоху немецкое прошлое региона снова стали полностью замалчивать, а вместе с ним вытеснению из памяти подверглись и те “русские периоды” истории Восточной Пруссии, на которых ранее основывалась новая история региона. Так, например, памятник Суворову, воздвигнутый когда-то на площади перед руинами замка, после сноса последнего отправился на склад. Через десять лет его снова установили на далекой окраинной площади: останься Суворов на прежнем месте, он был бы постоянным напоминанием о взорванных руинах. Путеводитель 1961 г., в котором история замка излагалась весьма подробно, после 1966 г. исчез из библиотек области; изданный в 1967 г. новый путеводитель, где уже ничего не говорилось о замке, зато описывались история средневекового собора в центре города и пристроенный к нему мавзолей Канта, так и не поступил в продажу.^[97]
Правда, попытки создать идеологически правильное прошлое тоже были теперь практически оставлены: похоже, в свете неудачного опыта калининградские партийные функционеры стали с подозрением относиться к любым историческим реминисценциям. И это, парадоксальным образом, в конце концов распространилось даже на советскую историю области: довольно быстро партия наложила табу на такое количество эпизодов послевоенного прошлого города, что проще было, как установила после 1991 г. одна российская исследовательница, перечислить разрешенные темы, чем те, изучение которых запрещалось.^[98] Когда в 1984 г. вышел первый (!) учебник по региональной истории, он получил неприметное название “История области (1945 – 1950)”. Планировавшийся поначалу заголовок “История Калининградской области” был заменен по указанию цензурного ведомства Главлит, чтобы не привлекать слишком большого внимания к этой тематике.^[99] Воспоминание о взятии Кёнигсберга в апреле 1945 г. вплоть до 1991 г. оставалось господствующей вехой для официальной советской исторической политики, о чем говорит хотя бы уже тот факт, что большинство памятников, воздвигнутых после 1970 г., посвящено второй мировой войне.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Таким образом, интеграция чуждого городского ландшафта Кёнигсберга в ландшафт памяти Калининграда прошла на протяжении послевоенных десятилетий несколько различных стадий: сначала немецкий Кёнигсберг и его материальные памятники проклинали, затем довоенную историю почти полностью вытеснили из памяти и пытались средствами архитектуры создать в городе виртуальное русско-советское прошлое, чтобы образовать новое советское место памяти “Калининград”. Центральную роль при этом играло взятие города частями Красной Армии в апреле 1945 г. Это событие выступало в роли мифа об основании Калининграда, который должен был постоянно присутствовать в облике города благодаря многочисленным мемориалам. Но военные монументы стали одновременно и памятниками провалу попытки создания советского места памяти “Калининград” архитектурными средствами. После того, как потерпели крах изначальные планы реконструировать Калининград в виде уменьшенной копии Москвы, на представления жителей о городе предполагалось воздействовать, по крайней мере, при помощи множества монументов. Однако восстановление Калининграда затягивалось, и потому довоенный Кёнигсберг постепенно все больше превращался в своего рода ретроспективный идеал: немецкое место памяти “Кёнигсберг” символизировало обещания, которые не смогло исполнить советское место памяти “Калининград”. К тому же подрастающее поколение уже не ощущало той чужести по отношению к региону, которая была характерна для новопоселенцев в послевоенные годы, так что в условиях политической либерализации, наступившей в СССР в конце 1950-х гг., стали наблюдаться тенденции к переоценке немецкой истории города. Теперь новые жители Калининграда рассматривали и отстаивали эту историю как часть своего собственного наследия. Но с окончанием хрущёвской эпохи возможность публично высказывать такие альтернативные взгляды на прошлое города исчезла. Дискуссия по поводу сохранения руин замка стала одновременно и наивысшей, и переломной точкой в этом процессе, который в конце концов пришел снова к официальному игнорированию места памяти “Кёнигсберг”.
Благодаря тому, что как довоенное, так и послевоенное прошлое Калининграда было в значительной мере табуировано, вплоть до 1991 г. он оставался городом без прошлого. После распада Советского Союза его жителям приходилось по крупицам усваивать даже знания о советском периоде истории региона. Поэтому, строго говоря, в последние два десятилетия не существовало ни места памяти “Кёнигсберг”, ни места памяти “Калининград”. Только в рамках чествования Иммануила Канта, начиная с середины 1970-х гг., небольшому кругу энтузиастов, создавших в Калининградском университете маленький музей философа, удавалось в ограниченном объеме заниматься довоенным прошлым города, поскольку Канта объявили одним из основоположников марксизма-ленинизма.
После открытия области в 1991 г., когда калининградцы получили возможность изучать и довоенную, и послевоенную историю своего региона, наступил короткий период эйфории, но вскоре дали о себе знать последствия возобновившейся в связи с распадом СССР неуверенности по поводу будущего области. Горькая ирония истории проявилась в том, что с 1991 г. Калининградская область оказалась в положении, поразительно напоминающем положение Восточной Пруссии в межвоенные десятилетия: сегодня, как и после 1919 г., регион этот отделен от остальной территории государства “коридором”, курсирующие между ним и столицей транзитные поезда идут по чужой территории и есть основания беспокоиться о нерушимости регинональных границ.^[100]
Конфликт по поводу прошлого бывшей столицы Восточной Пруссии и её мест памяти еще далеко не завершен: новейшим свидетельством тому явился спор вокруг запланированных на 2005 г. торжеств по случаю 750-летия Кёнигсберга. В марте 2003 г. президентская администрация в Москве заявила, что нет никаких причин праздновать юбилей “несуществующего немецкого города”. Только в ноябре Владимир Путин принял трудное решение: в 2005 году отметить 750-летие города Кёнигсберга, а в 2006 г. – 60-летие создания Калининградской области.^[101] Подобное решение можно было бы расценить как проявление плюрализма в подходе к прошлому региона, если бы не непрекращающаяся ожесточенная борьба вокруг него: Кёнигсберг/Калининград все ещё остается городом, у которого два прошлых, порой четко отделенных друг от друга. На примере строек, идущих в сегодняшнем Калининграде, можно видеть, как возобновляется конкуренция мест памяти: в то время как на острове Кнайпхоф в центре города, напротив руин недостроенного Дома Советов, близится к концу восстановление собора, рядом с Северным вокзалом, который Навалихин когда-то хотел украсить кремлёвской башней, строится копия московского храма Христа-Спасителя.