Конец ХХ – начало ХХI века принесли значительные изменения в геополитическую сферу. Распад Советского Союза, появление новых независимых государств, освобождение стран Восточной Европы от советского присутствия повлекли за собой и изменения в духовной и интеллектуальной сферах. Появились новые ориентиры будущего, в их свете стало переосмысливаться прошлое. Начался процесс активной перестройки коллективной памяти. Очевидно, чем дальше историческое событие от людей, тем легче им принять его новую трактовку и новое понимание. Гораздо более болезненно это происходит по отношению к событиям относительно недавнего прошлого, участниками которых были ныне еще живущие люди. К одному из таких событий относится Холокост, коллективная память о котором претерпевала самые разные изменения.
В центре нашего внимания – формирование коллективной памяти о Холокосте в Украине, одной из стран Восточной Европы. Чем именно интересна и важна в этом отношении Украина? Во-первых, это страна, где в годы Холокоста было уничтожено, согласно данным разных историков, от 1,5 до 2 миллионов евреев, живших на ее территории. Во-вторых, здесь были умерщвлены не только сами люди; города и села стали “свободными от евреев”, была уничтожена среда обитания и многовековая культура. В-третьих, в советские времена официальной памяти о Холокосте не существовало, он вообще не фигурировал в публичном дискурсе советской Украины. Наконец, под влиянием разных моментов и, видимо, прежде всего в связи со стремлением войти в европейское сообщество, такая память начинает формироваться на наших глазах. Прежде чем перейти к рассмотрению процесса реабилитации и “строительства” коллективной памяти о Холокосте в Украине, следует рассмотреть ряд принципиальных для нашего анализа теоретических положений.
Начнем с самого понятия коллективной памяти, предложенного М. Хольбваксом.^[1] Согласно его взглядам, коллективная память не есть нечто изначально данное, мистический “групповой разум”; коллективная память – социально сконструированный феномен. Она создается разными социальными группами и институтами общества, и в обществе может быть столько вариантов коллективной памяти, сколько в нем насчитывается таких групп. Конечно, помнят и вспоминают отдельные люди, но их память и воспоминания детерминируются групповым контекстом, и коллективная память определенной группы разделяется всеми ее членами. Согласно Хольбваксу, прошлое также во многом является социальным конструктом, приспособленным для нужд настоящего.^[2] Причем основной акцент Хольбвакс делает именно на изменчивости прошлого.^[3] В тоталитарном обществе, когда теряется блеск “светлого будущего”, правящая партия заменяет его “великим прошлым”, по сути мифологизируя его.^[4]
Итак, разные социальные группы создают свои отличные друг от друга варианты коллективной памяти. Для анализа этих процессов представляется продуктивным использование понятия “распределенной” коллективной памяти, предложенного Дж. Верчем.^[5] С его точки зрения, коллективная память не является одинаковой, а распределена между членами той или иной группы. Самой простой разновидностью распределенной коллективной памяти является так называемая “однородная” память, в основном одинаковая для всех членов группы. В реальности такой вид памяти встречается достаточно редко. Вторая разновидность распределенной памяти названа им “дополнительной”. В этом случае различные члены группы помнят разные вещи и события, но эти воспоминания, не являясь противоречивыми, способны дополнять друг друга, образуя общую картину. Как замечает Дж. Верч, ссылаясь на Дж. Коула, это характерно для небольших, традиционно организованных сообществ с высокой плотностью социальной жизни и низкой социальной мобильностью.^[6] Третью разновидность распределенной коллективной памяти Дж. Верч характеризует как “соперничающую” или “противоборствующую”. Как и во втором случае, разные члены группы помнят разные события, но их воспоминания находятся в противоречии и в полемике друг с другом. Многие историки и социологи, пишущие о коллективной памяти и использующие иные термины, часто описывают именно этот “соперничающий” вариант коллективной памяти.^[7] В своей работе мы также столкнулись с подобным феноменом.
Коллективная память обладает целым рядом характеристик, среди которых Хольбвакс подчеркивал направленность на поддержание стабильности и цельности группы. Развивая эту мысль, Анри Руссо считает, что, как и индивидуальная, коллективная память направлена на поддержание и сохранение идентичности. Он подчеркивает и тот факт, что индивидуальная память всегда вписана в коллективные рамки: семьи, школы, работы или страны. Люди не помнят сами по себе; они всегда помнят в контексте.^[8] Таким образом, коллективная память может поддерживать не только локальную групповую, но и “большую” этническую, национальную (или гражданскую) и т.п. идентичности. Еще одним важным свойством коллективной памяти является ее стремление к созданию простой и понятной версии события. С точки зрения американского историка Питера Новика, сопоставляющего коллективную память и историю, история стремится к пониманию явлений во всей их сложности, к рассмотрению их в разных перспективах, к выявлению их неоднозначности, в том числе и моральной. Коллективная память, напротив, упрощает явления, представляя их “в единственной выбранной перспективе; она нетерпима к любого рода неопределенностям; она сводит события к мифическим архетипам”.^[9]
Пьер Нора привлек внимание к еще одному свойству коллективной памяти – ее способности к постоянному развитию.^[10] Содержание памяти подвержено запоминанию и забыванию, неосознаваемым искажениям, манипуляциям и присвоению; воспоминания могут долгое время находиться в латентном состоянии, чтобы затем вновь “пробудиться” к жизни. Память является феноменом настоящего, меняясь под воздействием текущей жизни. Будучи явлением эмоциональным и даже магическим, она сохраняет только те факты, которые ей “подходят”. Она подвержена переносу, защите, цензуре и проекциям всех видов. В силу пронизанности эмоциональностью коллективная память может быть “грузом” прошлого. В то же время, подобно истории, коллективная память создает нарративы, адресованные современникам, используя для этого язык и систему представлений настоящего, а не прошлого.^[11]
Еще один важный аспект коллективной памяти вычленяет П. Бёрк. Он подчеркивает, что социальная память детерминируется не только группой, которой она создается и разделяется, но и местом и временем ее создания.^[12] Подобно тому, как историки разных эпох выбирали для анализа разные факты прошлого, в коллективной памяти в разное время сохранялись разные события.
Эволюция памяти о Холокосте подтверждает эту закономерность. Так, она прошла через несколько этапов: послевоенный период – период молчания, “дыр в памяти”; период с начала 1960-х, начавшийся после суда над Эйхманом; период с начала 1980-х и, наконец, наши дни. По разным причинам в послевоенный период об уничтожении евреев предпочитали не помнить не только в Германии или СССР, но и в Соединенных Штатах и даже в Израиле. В 1960-е годы, после суда над Эйхманом, к проблеме Холокоста было привлечено внимание общественности как в самом Израиле, так и в других странах Европы и в США. Эту проблему начинают постепенно включать в публичный дискурс (исключение составлял Советский Союз), и каждая страна конструирует свои варианты коллективной памяти Холокоста. В настоящее время география функционирования коллективной памяти о Холокосте расширяется: о нем “помнит” все больше стран, где Холокост включается в сферу официальной памяти.
На последнем понятии – официальной (и, соответственно, неофициальной) памяти – следует остановиться особо.^[13] К созданию официальной памяти всегда причастно государство. Таким образом, официальная память – это все те формы и институты памяти, которые государством инициируются, поддерживаются, одобряются, поощряются и финансируются. В сферу неофициальной памяти попадают темы, которые государство признает неважными, незначимыми и не заслуживающими внимания, а также явно вредными и нежелательными. Как правило, к последним относятся сюжеты, идущие вразрез с представлениями государства о самом себе, своем прошлом и будущем, о своем народе. Так, в советские времена из официальной памяти “выпадали” такие элементы прошлого, как репрессии, искусственно организованный голод, инакомыслие, любые несогласия с политикой государства.
К сюжетам, вытесненным в область неофициальной памяти, относился и Холокост. В течение нескольких десятилетий после окончания войны тема уничтожения евреев была табуированной, она полностью отсутствовала в публичном дискурсе в Советском Союзе. Причины этого можно обнаружить как в государственном антисемитизме, так и в политике создания единого советского народа, при которой выделение судьбы какого-то отдельного народа казалось недопустимым. Даже на памятниках, со временем воздвигнутых в местах массового уничтожения евреев, таких, например, как Бабий Яр, писали об убитых “мирных советских жителях”. Память о Холокосте теплилась в неофициальной сфере, и о нем говорили шепотом и приватно.
Переход этого сюжета в официальную сферу начался лишь в период перестройки. Он интенсифицировался с возникновением независимых государств из республик бывшего Советского Союза. При этом в каждой из постсоветских стран создается “свой Холокост”, что подтверждает более общее замечание Джеймса Янга: “В мемориалах каждой страны, в каждом национальном музее и архиве я обнаруживал разный Холокост; иногда я его не находил вообще”.^[14]
Так, в Израиле Холокост вписан в историю еврейского народа, он понимается как результат многовековой европейской традиции антисемитизма и связывается с сопротивлением и борьбой за выживание. Заканчивается Холокост созданием израильского государства. Германия – это страна, которую заставили помнить о страданиях, разорениях и жертвах, источником которых она была. К Холокосту в Германии относятся как к одному из совершенных ею военных преступлений и включают его в коллективную память нации. Как пишет Дж. Янг, неудивительно, что немецкая коллективная память остается разорванной: это память нации, мучаемой конфликтным желанием построить новое и справедливое общество на основах памяти о своих ужасных преступлениях.^[15] Интересно, что, несмотря на общность культурных и исторических традиций с Германией, коллективная память в Австрии носит иной характер, поскольку Австрия (и здесь можно провести параллель с Польшей) ощущает себя первой жертвой войны и не испытывает моральной необходимости помнить о преступлениях своих сограждан. В Соединенных Штатах коллективная память о Холокосте строится на основе основополагающих американских ценностей свободы, плюрализма и иммиграции. Она не только помогает разным группам американских граждан лучше понять друг друга и историю отдельной группы, но также является своего рода эталоном, который позволяет другим меньшинствам оценить свое прошлое и соотнести его с прошлым других групп. Выжившие после Холокоста и оказавшиеся в Америке евреи стали включать в коллективную память и события, происходившие с ними в Старом Свете. Они считали, что американская иммигрантская культура включит в себя и их опыт, что Холокост также станет частью прошлого Америки. Америка, как страна иммигрантов, должна была стать страной памяти иммигрантов.
В Восточной Европе память об уничтожении евреев сопряжена, прежде всего, с памятью о Второй мировой войне, вплетена в нее. Основные лагеря смерти находились на территории Польши, где было умерщвлено 3,5 миллиона евреев. В целом в Польше было уничтожено порядка 90% ее еврейского населения, но и значительное число собственно польского населения стало жертвами нацизма. Поэтому в Польше Холокост вошел в коллективную память совсем в ином контексте, чем в тех странах, о которых говорилось выше. Поляки закономерно воспринимали себя как жертву фашистской (а затем и советской) оккупации, поэтому Холокост они помнили через призму своих собственных страданий, уничтожений и разрушений, соотносимых, с их точки зрения, с катастрофой еврейского народа. И в Польше, да и в бывшем Советском Союзе велик соблазн сравнения страданий и потерь других народов (поляков, русских, украинцев и т.д.) с уничтожением евреев. В этом специфическом контексте участие (или сочувственное бездействие) местного польского, украинского, литовского или другого населения в Холокосте выпадало из рамок коллективной памяти. Литва стала первым государством из стран бывшего Советского Союза, которое открыто сказало об уничтожении еврейского народа в годы фашистской оккупации, взяло на себя ответственность за увековечивание памяти о жертвах и, таким образом, начало изменять официальную память о еврейской Катастрофе. Подобные процессы имеют место и в Польше: так, на рубеже 1980-1990-х годов специальная комиссия в Польше рекомендовала пересмотреть тексты в музее и на памятниках в Освенциме-Биркенау с тем, чтобы показать, что более 90% уничтоженных там были евреями и что только евреев приговаривали к уничтожению по факту их рождения евреями. Аналогичные процессы начались в Беларуси и России, хотя, по мнению ряда исследователей, они идут там несколько медленнее.^[16]
Постсоветский опыт показал, что переформатирование рамок коллективной памяти связано с глобальными трансформациями режимов и национальной идентичности. Показательна в этом смысле и эволюция Бухенвальда, который во времена ГДР был национальным музеем и памятником борьбы с фашизмом. В музее Бухенвальда даже не упоминалось о том, что его освободили американские солдаты. Экспозиция повествовала о его самоосвобождении лагерным подпольем, состоявшем в основном из немецких коммунистов. Это было одно из тех мест, где выковывалась коммунистическая восточногерманская идентичность. После объединения Германии музей Бухенвальда закрылся для обновления экспозиции – как материального, так и идеологического. Сейчас в нем рассказывается не только о преступлениях нацизма, но и о том, что вскоре после войны около 130 тысяч немцев – нацистов, эсэсовцев, тех, кого считали врагами советского государства и советской власти – были заключены в советские лагеря около Бухенвальда. 50 тысяч из них погибли. Кто-то был убит, кто-то умер от голода и болезней. Так, в память о Бухенвальде теперь включены не только преступления нацизма, но и сталинского режима. Он стал местом памяти о немцах – жертвах нацизма и сталинского террора.^[17]
В Украине поворотным моментом формирования новой официальной памяти о Холокосте стало признание первым украинским президентом частичной вины украинского народа в истреблении евреев в годы войны. С 1991 года как общегосударственная дата стала отмечаться годовщина трагедии Бабьего Яра, а в местах массовых расстрелов и захоронений жертв Холокоста появились памятники, памятные знаки и таблички, надписи на которых говорили о том, что здесь были уничтожены евреи (а не просто “мирные граждане”). Этот процесс инициируется разными социальными акторами: самой еврейской общиной или даже отдельными людьми, чаще всего – потерявшими своих родственников и членов семей; зарубежными организациями, фондами и отдельными гражданами; наконец, государством. Публикации в прессе, музеи, образовательные программы для школьников и студентов, телевизионные программы свидетельствуют о том, что тема Холокоста в Украине перестала быть аспектом неофициальной памяти и претендует на место в новой национальной памяти Украины.
В то же время, Холокост возвращается в сферу официальной памяти в “комплекте” с другими ранее вытесненными сюжетами, значительно более важными и значимыми с точки зрения новой украинской государственности: это и “голодомор” 1932-1933 годов, и трагическая судьба польских военнопленных, и депортация в послевоенные годы татар, греков, болгар и других народов, населявших Украину, и история борьбы за независимость Украины, в частности, роль ОУН в этих процессах, и др. С точки зрения современного украинского нациестроительства именно эти сюжеты имеют приоритетное значение. На их фоне возвращенная “память” о Холокосте порой выглядит как дань внешнему давлению (со стороны “цивилизованных” стран Запада) и с трудом вписывается в ткань новой национальной памяти, эксплуатирующей троп “Украины-жертвы”.
Хорошей иллюстрацией этого тезиса являются украинские учебники истории – важнейшие инструменты формирования рамок официальной коллективной памяти. Это еще и один из самых консервативных “инструментов”: для того, чтобы в учебнике отложились новаторские версии и интерпретации прошлого, порой требуются годы. В учебниках истории, вышедших вскоре после обретения Украиной независимости, информация о Холокосте оставалась очень скудной и крайне похожей на ту, которую можно было прочесть в учебниках последних лет советской власти.^[18] Перемены наметились в учебниках, изданных в 2000-2001 годах.^[19] В Программе по истории, утвержденной Министерством образования Украины, тема Холокоста включена в раздел о Второй мировой войне и является обязательной для изучения. Соответственно, в новых учебниках появилось само слово “Холокост”. Поясняется, что это – “политика геноцида, осуществлявшаяся элитой ‘третьего рейха’ в отношении еврейского населения Европы в 1933 – 1945 гг., которая привела к гибели более 6 млн. человек”.^[20] В нарративе о Холокосте рассказывается о том, что фашистские государства установили на захваченных территориях так называемый “новый порядок”, одной из составляющих которого была “политика геноцида… по отношению к евреям, цыганам и славянскому населению Восточной Европы”. Отмечается, что “особую ненависть проявили нацисты по отношению к евреям. В ‘третьем рейхе’ антисемитизм стал официальной государственной политикой”. Учебник сообщает, что нацисты проводили антисемитские акции в Германии еще в 1930-х годах, а после начала Второй мировой войны развернули их по всей Европе. Упоминается также совещание верхушки ‘третьего рейха’ в Ванзее (1942 год), на котором утвердили план уничтожения всех евреев Европы, что было названо “окончательным решением еврейского вопроса”, и буквально в одном предложении рассказывается, как это решение было осуществлено. “В результате политики ‘окончательного решения еврейского вопроса’ в Европе погибли 6 млн. человек”.^[21] И хотя в данном нарративе абсолютно отсутствует упоминание о последствиях Холокоста (как для евреев, так и для тех стран, в которых они жили) и выражение отношения авторов к содеянному, тем не менее, данный нарратив все же можно рассматривать как дающий определенную информацию о Холокосте.
В другом учебнике по истории Украины Холокост также рассматривается в контексте второй мировой войны и осуществления “физического и морального террора против так называемых расово-неполноценных народов: евреев, цыган, украинцев, русских, а также представителей советской власти и коммунистов. Самым тяжелым было положение евреев и цыган, которых ждало поголовное уничтожение”.^[22] Далее говорится о массовых убийствах в Киеве подпольщиков, советских и партийных руководителей, цыган. “С 29 сентября по 2 октября 1941 г. в Бабьем Яру было расстреляно около 100 тыс. мирных жителей Киева, большую часть из которых составляли евреи”.^[23] Авторы учебника упоминают о том, что еврейская община Украины за годы нацистской оккупации потеряла почти 1,8 млн. человек: “Это было составной частью трагедии Холокоста – уничтожения 6 млн. евреев Европы нацистами и их приспешниками в годы Второй мировой войны”.^[24] Далее рассказывается о том, что нацисты, посчитав, что политика уничтожения евреев достигла своей цели, перешли к тотальному уничтожению украинцев, в связи с чем сообщается о нацистских концлагерях на территории Украины. Складывается впечатление, что в этих лагерях содержались украинцы и военнопленные. Авторы учебника приводят яркие примеры, показывающие ужасы уничтожения и пребывания в лагерях, но остается неясным, имело это какое-то отношение к евреям или нет. Не говорится и о том, что на Украине были полностью стерты с лица земли множество еврейских местечек со всем их населением. Холокост в новейших украинских учебниках выглядит, скорее, как общеевропейская катастрофа, не имевшая явной “украинской специфики”. Он вписан в историю Второй мировой войны в целом, а не в историю собственно Украины.
Понятно, что в рамках такого подхода не остается места для подробного рассмотрения темы коллаборационизма. Учебники не упоминают не только о жителях Украины – пособниках нацистов в различных акциях Холокоста, но и о “праведниках мира”, которые, рискуя своей жизнью, спасали евреев. Только в самых новых учебниках предлагаются отрывочные сведения по этой теме.^[25] Школьникам объясняется понятие коллаборационизма и отмечается, что на этот путь в большинстве стали пострадавшие от советской власти и сталинских репрессий. Также упоминается и о том, что нацисты смогли привлечь к сотрудничеству патриотически настроенных жителей западных регионов Украины, считавших, что сотрудничество с нацистами будет способствовать освобождению Украины от большевизма и обретению ею национальной независимости.
Гораздо более серьезным, глубоким и всесторонним является освещение этой проблемы в учебнике украинского историка Ярослава Грыцака.^[26] По его выражению, данная тема является “дважды щекотливой”, поскольку “украинцы отягощены не только грехом коллаборационизма, но и участием в уничтожении евреев”.^[27] Грыцак считает (и с этим трудно не согласиться), что анализ этой проблемы следует начинать с признания факта сотрудничества части украинского общества с немцами и оказания помощи нацистам в уничтожении еврейского населения.
Говоря о коллаборационизме, Грыцак учитывает, что степень сотрудничества, его формы, причины, мотивы были весьма различны. Отнюдь не всегда сотрудничество означало солидарность с идеологией и практикой фашизма – чаще это была попытка выживания и самосохранения. Я. Грыцак пишет о том, что следует различать принудительное и добровольное сотрудничество. И даже в случаях добровольного сотрудничества мотивация была разной: от карьерных или экономических (жадность и стремление к обогащению) соображений до спасения собственной жизни или стремления к достижению определенных политических целей, не совпадающих с целями гитлеровского режима. Он также отмечает, что тысячи людей участвовали в различных формах сопротивления и борьбы с нацистским режимом, работая при этом на предприятиях, изготовлявших продукцию для вермахта. Поэтому в ряде случаев грань между сотрудничеством и сопротивлением является достаточно тонкой. Я. Грыцак обращает внимание и на региональные различия коллаборационизма. В западных регионах Украины коллаборационизм часто ассоциировался с борьбой против советской власти, коммунистического режима и с надеждами на обретение национальной независимости. В то же время, большинство украинцев на оккупированных территориях занимало пассивную позицию, заботясь, прежде всего, о собственном выживании.
Грыцак подробно разбирает причины участия украинцев в уничтожении евреев. Кроме уже указанных, он выделяет отождествление советской власти с евреями, влияние немецкой пропаганды и этнических стереотипов, массовый антисемитизм и специфику конкретной ситуации. Часть людей принуждали и заставляли принимать участие в акциях против евреев, другие делали это добровольно, руководствуясь экономическими мотивами, завистью или желанием поквитаться с кем-то лично. Были и такие, кто получал от насильственных действий удовольствие и удовлетворение. Таким образом, вписывая коллаборационизм в исторический нарратив украинской истории, Грыцак принимает во внимание как специфику “украинского Холокоста”, так и всю сложность явления коллаборационизма в украинском контексте того времени.
К сожалению, учебник Грыцака – практически единственный пример подобного подхода к теме в украинской историографии в целом. С точки зрения влияния на нормативные рамки памяти он вряд ли возымеет действие – как по причине своей эксклюзивности, так и в силу сложности и неоднозначности реконструируемой в нем картины прошлого. Так или иначе, предлагаемая Грыцаком модель рассмотрения Холокоста в широком контексте украинской истории и связанное с этим внимание к феномену коллаборационизма и участия в Холокосте местного населения не имеют аналогов в общественных дискуссиях и в массовом сознании граждан современной Украины.
Вообще, проблема того, что из информационного потока о Холокосте отбирается официальной памятью и становится феноменом обыденного сознания, крайне интересна. Для изучения этого вопроса весной 2001 года мы провели экспериментальное исследование среди учащихся школ и вузов г. Харькова.^[28] В выборку вошли школьники старших классов четырех харьковских школ (центральной государственной школы, частной школы, школы из рабочего района города и еврейской школы), изучившие тему Второй мировой войны в курсе мировой истории и истории Украины. Всего в исследовании приняло участие 107 школьников – учащихся 10 – 11-х классов.
Выборку студентов составили студенты гуманитарных и естественных специальностей вузов г. Харькова: филологи, культурологи, психологи и биологи. Все они, кроме школьных курсов мировой истории и истории Украины, прослушали курс истории Украины в своих вузах. Всего в эксперименте участвовало 106 человек. Таким образом, в целом в исследовании приняло участие 213 человек.
В качестве основного метода сбора эмпирического материала применялось написание сочинений, а затем респондентам предлагалось ответить на вопросы разработанной для целей данного исследования анкеты.
Вначале всем участникам исследования предлагалось написать сочинение, предваряемое инструкцией: “Напишите, пожалуйста, о Холокосте (массовом уничтожении евреев в период второй мировой войны)”. Такая инструкция была использована для того, чтобы дать большую свободу высказываниям и не тормозить изложение своей точки зрения или эмоций респондентов, не владеющих достаточной фактической информацией, а также чтобы избежать сочинений-отписок типа: “ничего не знаю” или “ничего не помню, меня тогда не было”. С целью получения максимально искренних ответов исследование проводилось анонимно, респондентов просили указывать только свой пол и возраст. С экспериментатором респонденты знакомы не были. Писать сочинения и отвечать на вопросы анкеты можно было, по желанию, либо на русском, либо на украинском языке. Основная масса (все школьники и большинство студентов) писала на русском языке, три студента написали сочинения по-украински.
При анализе полученных сочинений мы реконструировали дискурс,^[29] в котором их авторы мыслят Холокост, т.е. лингвистические и нелингвистические средства и их значения, которые используются для выражения мировоззрения, ценностей, культурных моделей и т.д. в определенном социальном и историческом контексте. Подобные методики успешно используются, в частности, исследователями антисемитизма.^[30]

* * *

Ребята были явно обескуражены, прочитав тему предложенного им сочинения. Они начинали переглядываться, смеяться, перешептываться. Было совершенно очевидно, что данное задание для них абсолютно неожиданно и совершенно ново. Как впоследствии показали сочинения, некоторые действительно не слышали о Холокосте. По словам многих школьников и данным анкеты, на уроках истории эта тема не разбиралась. Написать некий текст о Холокосте ребятам было определенно сложно, причем не только в тех случаях, когда информация была минимальна, но даже тогда, когда они владели определенной информацией. По существу, при выполнении этого задания им пришлось самостоятельно создавать дискурс описания Холокоста, ибо готовым “дискурсом” они не располагали.
Полученные сочинения позволили выделить несколько дискурсов восприятия Холокоста, которые формируют картину коллективной памяти этого события в современной Украине: исторический, сравнительный, антисемитский (явный и скрытый), бытовой, антирасистский, персонификационный (персонификация ответственности), эмоциональный, региональный, религиозный и философский. Рассмотрим каждый из них более подробно. Начнем с наиболее распространенных.

1. АНТИРАСИСТСКИЙ И АНТИНАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИЙ ДИСКУРС. Самое большое количество сочинений о Холокосте (больше 27%) написано в антирасистском и антинационалистическом дискурсе. Этот дискурс отличает от других, прежде всего, использование понятий “раса” и “национальность” и истолкование Холокоста как проявления расизма и национализма. Так, в одних сочинениях акцент делается на расовой стороне нацизма. Проявляя некоторые знания по данному вопросу, молодые люди пишут о том, что Холокост был результатом нацистской идеологии, построенной “на том, что немецкая раса должна быть доминирующей. Нацию евреев хотели уничтожить полностью, чтобы и следа не осталось”; “фашисты во главе с Гитлером считали себя лучшей и первой в мире расой”.
Другие сочинения акцентируют момент равенства людей всех национальностей (“какой бы национальности ты ни был, ты все равно человек и имеешь те же права, что и остальные”) и невозможности уничтожения людей, независимо от того, к какой национальности они относятся (“нельзя уничтожать людей только из-за того, что они той или иной национальности”).
Важно также и то, что некоторые респонденты считают Холокост феноменом, имеющим отношение не только к прошлому, но и к конфликтам, происходящим в настоящее время. “Я считаю, это не только проблема еврейского народа, это общенациональная и межнациональная проблема... Мы все сейчас должны задуматься о том, что происходило. И всеми силами добиваться того, чтобы подобное никогда не повторялось, не только с евреями, но и с другими нациями, ведь сейчас в мире происходит столько межнациональных и расовых конфликтов”. Таким образом, в рамках данного дискурса в достаточно наивной и примитивной форме расистским идеям нацизма противопоставлена идея равенства людей всех национальностей и невозможности их уничтожения.

2. БЫТОВОЙ ДИСКУРС. Сочинения, написанные в рамках бытового дискурса, занимают второе место от общего числа (23,5%). Они достаточно разнообразны, но объединяет их то, что Холокост осмысливается в них с помощью функционирующих в обществе стереотипов, предрассудков и расхожих мнений, а также опыта общения с евреями в каждодневной жизни. В рамках бытового дискурса уместны ссылки на свой собственный опыт общения с евреями – знакомыми, друзьями, учителями. Именно этот опыт подводит некоторых респондентов к выводу, что евреи – “такие же люди, как все”: “Я не еврей, но к евреям отношусь с уважением. Абсолютное большинство из них очень умные люди. У меня очень много знакомых евреев, и если бы сейчас их всех уничтожили, то я не представляю себе, что за жизнь была бы у меня сейчас”. Для сочинений “бытового дискурса” характерна мысль о том, что уничтожение евреев – это “бред”, нечто такое, что не укладывается в голове, не поддается объяснению и пониманию.
В рамках этого дискурса воспроизводятся основные стереотипы о евреях, существующие в обществе, как положительные, так и отрицательные. Причем иногда эти стереотипы могут быть прямо противоположными (например, “умные” в одном сочинении и “неумные” в другом). К наиболее распространенным отрицательным стереотипам относятся представления о лености евреев (“всегда делают так, чтобы получить какую-либо выгоду”), их “хитрости” и скупости. Встречаются в сочинениях и обвинения в том, что евреи “распяли Иисуса”. Помимо этого, в сочинениях “бытового дискурса” встречаются самые фантастические сведения и слухи: например, о том, что жена Гитлера (его бабушка, согласно другой версии) была еврейкой и т.п. Это само по себе неудивительно, поскольку использование стереотипов очень часто соседствует с большей или меньшей степенью невежества. В рамках “бытового дискурса” встречаются сочинения, в которых проскальзывает и нотка зависти по отношению к евреям: “сейчас... немцы приглашают [их] в Германию, предоставляют им квартиру, обеспечивают самым необходимым. Сейчас к евреям особое отношение, поэтому многие сейчас живут там”.

3. СРАВНИТЕЛЬНЫЙ ДИСКУРС. Сочинений, транслирующих этот дискурс, намного меньше, чем в двух предыдущих группах – около 10%. В них уничтожение евреев сравнивается с гибелью и уничтожением других народов (славян, цыган и т.д.). Сравнение происходит по разным критериям: по этнической или государственной принадлежности, по количеству погибших в годы Второй мировой войны, по тем страданиям, которые пришлось пережить.
Сравнивая евреев с другими народами, школьники, писавшие в этом дискурсе, делают вывод о равноправии всех народов независимо от национальности: “...Люди – это люди, они все одинаковы, какая разница между ними, все равно они одинаковы, строение тела и кровь у всех одинаковы…”, они все имеют право на жизнь, и никто не может их уничтожать, “будь то евреи, американцы либо русские. Каждый нация, каждый человек неповторим, каждый имеет право на жизнь...”
Обычно количество погибших в Холокосте сравнивается с общим количеством жителей СССР, погибших во время Второй мировой войны: “Евреев во вторую мировую войну уничтожали, и это ужасно, но никогда нельзя забыть, сколько немцы убили и замучили русских, украинцев, белорусов и представителей других народов... Но мне кажется, что весь мир уже забыл, что в бывшем СССР во вторую мировую войну погибло больше 25 млн. человек”; с количеством погибших украинцев или славян: “только одних украинцев во время второй мировой было уничтожено в четыре раза больше, чем евреев... Славян уничтожали в не меньших количествах, но, скажем, в Европе считают лишь евреев мучениками второй мировой”. Некоторыми респондентами делается вывод о раздутости понятия Холокост.

4. АНТИСЕМИТСКИЙ ДИСКУРС. Эти сочинения отличают высказанные в них в разной степени отрицательное отношение, нелюбовь или даже ненависть к евреям. Всего таких сочинений было около 13,6%. В некоторых из них это отношение выражено явно и открыто, такие сочинения мы отнесли к “открыто” антисемитскому дискурсу. В других оно завуалировано, и мы отнесли эти сочинения к “скрыто” антисемитскому дискурсу.
Сочинения, представляющие открыто антисемитский дискурс, различаются по степени агрессивности и брутальности, по наличию или отсутствию в них попыток рационального объяснения собственного антисемитизма. В сочинениях ярко выраженного агрессивного характера содержится открытый призыв к уничтожению евреев: “Их всех надо извести под корень... Я думаю, что нельзя оставлять эту заразу, которая расползается по всему миру, без внимания – надо уничтожить!” Такой открытый призыв к уничтожению содержится только в одном сочинении, но и остальные высказывания звучат устрашающе: “Евреи наплодились по всему миру, в каждом доме, в каждом углу. Они размножаются, как бактерии. В период второй мировой войны Гитлер уничтожил много евреев: может, 100,000, может, 1,000,000. И что? Да их стало еще больше (наверно, больше китайцев)!” В одном из сочинений употребляется слово “жиды” – трудно поверить, что его автор не знает об оскорбительном характере этого слова в современном русском языке.
Некоторые респонденты не пытаются как-то рационализировать, объяснять или обосновывать свой открытый и агрессивный антисемитизм, который активно вырывается наружу: “Я терпеть не могу их. Евреев слишком много”. Другие объясняют свое отношение к евреям их отвратительным характером и желанием подавить другие расы, оправдывают идеологию нацизма и политику Гитлера (“Гитлер уничтожил много евреев – молодец!!!”; “В чем-то я согласен с Гитлером, я немного читал его книгу ‘Майн Кампф’, и во многом он прав”). В то же время в этом дискурсе написаны сочинения не только ярко выраженного агрессивного характера с рассуждениями о необходимости уничтожения евреев, но и более спокойные, не одобряющие физического уничтожения евреев, хотя и высказывающие открыто свое неприязненное к ним отношение: “Мне тоже не нравятся евреи, своим поведением, характером, внешностью, но даже если они мне не нравятся, то это ж не значит, что их надо уничтожать”.
Если в открыто антисемитском дискурсе авторы прямо говорят о своей ненависти к евреям и даже одобряют политику их уничтожения, то в скрыто антисемитском дискурсе неприязненное отношение к евреям завуалировано. Тем не менее, оно прорывается в отдельных высказываниях, замечаниях, словах. Что дает основание говорить о скрыто антисемитском дискурсе? Во-первых, отсутствие проявлений какой-либо жалости к уничтоженным людям. Во-вторых, авторы некоторых сочинений ставят под сомнение если не сам факт уничтожения евреев, то, во всяком случае, его масштабы: “Во время второй мировой войны было массовое уничтожение не только евреев, но и других народов... Сейчас в Харькове каждый второй человек – еврей. И то, что их почти всех уничтожили – неправда”. В-третьих, скрытый антисемитизм выдает используемая лексика (например, евреи “душились” в камерах – не их душили, а они сами “душились”; риторика “внедрения – проникновения” евреев в другие народные организмы: “незаметно стали внедряться во все сферы жизни других народов, заглушая традиции и жизненный устав других народов...”). Наконец, за евреями априори признается некая “дефективность”: “несмотря на то, что они евреи, они все равно люди”, “хотя они и евреи…”, “несмотря на свою национальность, они тоже люди”.^[31]
Трудно сказать, действительно ли авторы этих сочинений придерживаются более сдержанных взглядов по сравнению с агрессивно антисемитскими или просто они более осторожны в своих высказываниях, понимая, что открытый антисемитизм отнюдь не всеми одобряется, но, так или иначе, антисемитские взгляды они разделяют.

5. ИСТОРИЧЕСКИЙ ДИСКУРС. В рамках этого дискурса чаще всего дается краткая (неполная и путаная) хронология событий Холокоста. У многих молодых людей, судя по их сочинениям, сложилось представление о том, что притеснения евреев начались в годы Второй мировой войны, непосредственно связаны с именем Гитлера и фашистской Германией и иных исторических корней не имеют. Лишь несколько человек попытались показать, что, во-первых, в истории был ряд подобных прецедентов (“Холокост не вырос просто так, и раньше, в 18, 14, 15 веках некоторые народы и религии поднимали волны антисемитизма”), а во-вторых, что Холокост представлял собой постепенно развивающееся событие, начинающееся с “урезания прав еврейского населения, ...запрещения занимать определенные посты, вступать в брак немцам и евреям. Потом были погромы, появились гетто и концлагеря, ... и все закончилось массовым и зверским уничтожением целой нации”.
В других сочинениях были сделаны попытки изложить последовательность акций, ведущих к уничтожению: “В период второй мировой войны наиболее пострадали евреи. Их расстреливали, лишали всяческих прав, отправляли в лагеря. Если еврей заболевал, его вели в ‘госпиталь’, где его и расстреливали. Остальных вели в газовые камеры. Их использовали как рабочую силу. На одежду ставили клеймо”.

6. ДИСКУРС ПЕРСОНИФИКАЦИИ И ПЕРЕАДРЕСАЦИИ ОТВЕТСТВЕННОСТИ. В логике данного дискурса Холокост рассматривается как явление, порожденное одним человеком – Гитлером, его комплексами, больным воображением, особенностями характера и т.п. Как резюмировал один ученик, “Холокост можно рассматривать как совершенно исключительный маразм отдельно взятой личности, передавшийся другим”. Причем и ответственность за этот “маразм” тоже несет один человек – Гитлер, уничтожение евреев происходило под его “командованием”, именно он “не считал евреев людьми”. Ребята, написавшие сочинения в этом дискурсе, считают Гитлера “одним из самых страшных людей в истории”, “... который не понимал и не хотел понять всего человеческого”. Таким образом, вся ответственность и вина за Холокост приписывается только одному человеку. Следует отметить, что этот дискурс, по сравнению с другими, использовало меньшее число респондентов (всего 7,5%).

7. РЕГИОНАЛЬНЫЙ ДИСКУРС в сочинениях представлен очень слабо. В его рамках Холокост понимается, прежде всего, как событие, происходившее в Украине или в Харькове, как событие местной истории. Эти сочинения составили всего 4,2%, причем в выборке школьников все они принадлежали учащимся из еврейской школы.
Остальные дискурсы (эмоциональный, религиозный и философский) встречались, скорее, как исключение, лишь в нескольких сочинениях. В эмоциональном дискурсе описывались те чувства и эмоции, которые респонденты переживали при упоминании Холокоста. В этих сочинениях не было ни фактов, ни рассуждений – только описание своих эмоций. В религиозном и философском дискурсах было написано несколько студенческих сочинений.
Итак, в реконструированных нами дискурсах мы наблюдаем феномен “распределенной” коллективной памяти. Причем, если некоторые дискурсы и варианты дополняют друг друга, как, например, антирасистский и исторический, другие являются явно “противоборствующими”, как, скажем, антисемитский и антирасистский. Все вместе эти кусочки коллективной памяти складываются в некоторое мозаичное представление о Холокосте, в чем-то искаженное и с большими лакунами.
Все полученные в сочинениях варианты памяти о Холокосте являются упрощенными: недаром так много сочинений написано в бытовом дискурсе. Это говорит о том, что Холокост все еще оценивается в плоскости житейских и бытовых представлений и стереотипов. Никто из авторов сочинений не упомянул факты неоднозначного поведения местного населения по отношению к евреям на оккупированных территориях (коллаборационизм, выдачи евреев нацистам, присвоение их имущества и т.п.), вообще, Холокост не воспринимается на массовом уровне как событие своей – национальной, региональной, локальной – истории. С другой стороны, не нашли отражения в сочинениях и факты спасения евреев местным населением ценой собственной жизни. Даже в тех случаях, когда респонденты задаются вопросом о том, почему Холокост стал возможен, они не предлагают ответа.
Как подобная коллективная память о Холокосте поддерживает идентичность? Ответ на этот вопрос выглядит весьма неоднозначно. Прежде всего, следует уточнить, о какой идентичности идет речь. Для учащихся еврейской школы Холокост, очевидно, является тем “прошлым”, которое цементирует их этническую идентичность: память о Холокосте для них является средством идентификации с евреями – как погибшими, так и выжившими. Для них шесть миллионов жертв Холокоста – не просто “погибшие”, а “наши прабабушки и прадедушки”. Благодаря им “в настоящее время мы живем как цивилизованные люди, у нас есть свое государство, традиции и все, что нам нужно”.
Как уже упоминалось, исследование проводилось анонимно, поэтому нам неизвестна национальность респондентов, в нем участвовавших, кроме тех случаев, когда это звучало в тексте сочинений.^[32] Так, некоторые школьники из нееврейских школ и несколько студентов говорили о своем еврейском происхождении. Это чаще всего происходило косвенно, с помощью упоминания своих дедушек и бабушек, родственников-евреев (но были и прямые заявления: “я сама имею отношение к этой нации”; “наполовину еврей сам...”). В целом сочинения этой группы оставляют впечатление “стыдливой” идентификации. Так, девушка, у которой, по ее словам, “дедушка – еврей, выживший после этой бойни”, написала: “Мне жалко этот народ во время Холокоста. Я не испытываю особой любви к этому народу, но ненависти тоже не чувствую”. Можно предположить, что для этой категории респондентов Холокост не представляется не только чем-то важным для определения собственной идентичности, но является “грузом прошлого”, который проще не замечать, “не помнить”.
Во многих случаях разговор о Холокосте представляется возможным, прежде всего, в национальных терминах. Многие авторы сочинений так или иначе заявляли о своей национальной принадлежности: “Я не понимаю людей, которые отрицательно относятся к евреям. Ведь они такие же, как и мы – украинцы”, или “А если бы нас (украинцев) не любили русские, то, что б, у нас такое тоже было? Это не правильно!” или просто “Я русская”. Некоторые респонденты вскользь упоминают о своей нееврейской идентичности через отрицание “Я не еврей(ка), но…”. К этой группе относятся и сочинения с сильным противопоставлением: “они” и “мы”. “Они” – это другие, не такие, как мы, чужие. Чуждость евреев определяется именно их национальностью, опыт исторического сосуществования на украинских землях при этом оказывается нерелевантен. Соответственно, и память о Холокосте предстает как “чужая” или как некое ответвление от общенационального “своего” нарратива памяти (и даже скорее – как сюжет из общемировой истории, место которого в национальной истории неопределенно). Никто из участников эксперимента не использовал тему Холокоста для размышлений о гражданской идентичности и о конфликтном и многообразном прошлом Украины. Молодые люди по-прежнему видят в евреях людей, которые “принадлежит к другой вере, к другой национальности”. Осуждение Холокоста строится на универсалистских ценностях, которые не прилагаются непосредственно к украинскому контексту (они такие же люди, как и все остальные, и имеют право на жизнь; хотя они и другой национальности, “неужели те люди должны подвергнуться жестокому истреблению? Я просто этого не понимаю и не признаю”).
Через оппозицию “мы” – “они” происходит поддержание собственной нееврейской идентичности. Этому способствует и “забвение”, “незнание” фактов участия представителей своей этнической группы в уничтожении евреев. Признание и осмысление этих фактов, несомненно, усложняет позитивную идентификацию с национальным коллективом.^[33] Защитная реакция части респондентов, утверждающих, что Холокост заслонил собой факты уничтожения украинцев, славян и т.д. (подобные заявления высказываются сегодня не только в Украине, но и, например, в Польше, где для них существует больше оснований), также связана с попыткой оградить свое коллективное национальное “я” от разрушительной критики, моральной ответственности и дополнительной рефлексии.
Безусловно, в настоящее время в Украине сделан шаг вперед по сравнению с советскими временами: Холокост перестал быть табуированной темой, о нем говорят разные агенты, создавая свои версии памяти об этом событии. В то же время, вернувшись в сферу официальной памяти Украины, Холокост предстал в урезанной “общецивилизационной” трактовке, которая остается внешней по отношению к основному украинскому нарративу своего национального прошлого. Холокост стал неким тестом на цивилизованность Украины для внешнего мира и в то же время – помехой на пути формирования бесконфликтного героически-жертвенного образа национального прошлого для “внутреннего потребления”.
Поражает неэмоциональность юношеских сочинений и в целом коллективной памяти о Холокосте в Украине. Дж. Янг в своих классических работах приводил примеры того, как велико воздействие непосредственного места события на память,^[34] как меняет восприятие прошлого присутствие на месте трагического события (по сравнению с посещением мемориала, построенного в месте, непосредственно с данным событием не связанном). Вся Украина, по сути, представляет собой такое трагическое место памяти: здесь были и концентрационные лагеря, и гетто, и места массовых расстрелов, а бабушки и дедушки наших респондентов являются носителями живого опыта войны. Казалось бы, это должно придавать особую эмоциональную насыщенность памяти о Холокосте. Но, как показывает проведенный эксперимент, в нашем случае эта логика не работает, и не только потому, что советское время вытеснило и стерло эту “живую”, да еще столь неоднозначную, как в украинском случае, память войны. Сочинения свидетельствуют, что такая форма неофициальной памяти о Холокосте, как семейная память, постепенно уходит. Лишь несколько респондентов цитировали рассказы своих бабушек. Некоторые пересказывали фильмы, которые они видели, что-то из прочитанного на эту тему. Судя по сочинениям и ответам на анкету, написанное о Холокосте в учебниках истории не оставило большого следа в памяти учащихся.
Сразу оговорюсь, чтобы быть правильно понятой: у большинства молодых людей, принявших участие в нашем исследовании, активно негативное отношение к Холокосту и они считают, что подобное никогда и ни с кем не должно повториться. В то же время, при чтении большинства сочинений складывается впечатление, что Холокост происходил в мире “вообще” и эмоциональные переживания пишущих о нем молодых людей никак не связаны с Украиной, с локальной географией.^[35] Даже редкие упоминания о Бабьем Яре или Дробицком Яре^[36] звучат так, будто это – локусы некоего абстрактного географического пространства.
Дело, видимо, все же в характере современного украинского национального возрождения, в том, как молодые люди понимают украинскую государственность, национальность, историю. Именно рамки этой “Украины” определяют “свои” – важные, значимые, и “чужие” – внешние, мешающие, не вызывающие живого эмоционального отношения – сюжеты прошлого. Современное украинское государство создает официальный нарратив борьбы за независимость. В соответствии с ним строится и официальный нарратив памяти о Второй мировой войне, непротиворечивости которого мешает Холокост (как, впрочем, и многие другие проблемные сюжеты украинской истории, не имеющие непосредственного отношения к евреям). В то же время, усилия по созданию современного украинского государства требуют учета мультиэтничности и мультикультурности его населения. Поэтому в историю Украины включаются и Холокост, и другие события, происходившие с ее гражданами и на ее территории. Но в государствоцентричном нарративе они остаются на периферии, не наполненные ни должным фактическим содержанием, ни эмоциональным отношением. Признавая факт недостаточных знаний о Холокосте, основная масса наших респондентов, в то же время, негативно отнеслась к возможности получения большего количества информации по этому вопросу. Подобная информация воспринимается ими – нейтрально – как излишняя.
Если академическая историография демонстрирует примеры более нюансированного и глубокого изучения Холокоста в Украине,^[37] на официальной памяти это пока никак не сказывается. Повлиять на ситуацию пытаются различные еврейские общественные организации, для которых Холокост является одним из объединяющих моментов построения собственной этнической идентичности. Благодаря им собираются документальные свидетельства, мемуары, на местах массовых уничтожений, захоронений, гетто строятся мемориальные памятники, создаются музеи, то есть ведется работа по своего рода “паралельной” институализации коллективной памяти о Холокосте. Однако создаваемый ими нарратив о Холокосте – не менее эксклюзивистский: он подчеркивает уникальность Холокоста и его принадлежность к еврейской истории.
В целом в Украине мы наблюдаем классический вариант “распределенной” – иногда “дополняющей”, а иногда “противоборствующей” – коллективной памяти о Холокосте. Очевидно, процесс ее конструирования на данном этапе еще не завершен. Скорее, он только начался и его результаты нам еще предстоит наблюдать.