Изучение истории казачества в отечественной исторической науке всегда было слишком тесно связано с текущими политическими вопросами. Сюжеты продвижения казаков в Сибирь, присоединения ими новых территорий и т.п. зачастую поглощались более глобальным вопросом о характере присоединения Сибири, затрагивающим момент добровольности принятия сибирскими народами российского подданства. Изучение функций и социального положения казачества автоматически влекло обсуждение его изолированности и полицейской роли защитников царского правительства, особенно в начале XX в. На раннем этапе советской историографии эта проблема решалась просто: все казачество поголовно причислялось к контрреволюции. Но вскоре такая трактовка стала неактуальной с политической точки зрения.
Подобные моменты привели к тому, что казачество в советской историографии изучалось неровно: одни сюжеты его истории подвергались детальному изучению, другие, напротив, замалчивались, третьи трактовались искаженно, а четвертые прошли через все этапы, от замалчивания до искажения и/или детального изучения. Сегодня, казалось бы, больше нет политических факторов, строго направляющих процесс исследования. И все же менее политизированной тема казачества не стала, хотя отличия от советских трактовок в современных работах очевидны. Прежде всего, они заключаются в том, что право политического заказа не монополизировано, как прежде. Нельзя не отметить и тот факт, что сейчас яснее прослеживается обратная связь между автором и обществом: в условиях отсутствия строгой цензуры автор может отражать настроения той общественной группы, частью которой он себя считает. Особенно это касается неакадемических изданий, увеличение числа которых также является характерной чертой постсоветского периода. Исходя из этих общих положений, можно констатировать актуальность сравнительного анализа советской и постсоветской историографии казачества.
В данной работе мы остановимся на историографии отдельной территориальной – забайкальской – группы казачества. Как отмечает один из основных специалистов по этой теме, А. С. Зуев, забайкальское казачество является одной из наименее изученных групп казачества.^[1] Основными монографическими исследованиями, посвященными Забайкальскому казачьему воску, помимо монографии А. С. Зуева,^[2] являются также работа Н. Н. Смирнова,^[3] носящая научно-популярный характер, и монография О. И. Сергеева,^[4] посвященная казачеству Дальнего Востока, в которой автор уделяет немало внимания забайкальскому казачеству, поскольку забайкальские казаки приняли самое активное участие как в присоединении и освоении Дальнего Востока, так и в формировании казачества в этом регионе. В последние годы было защищено две кандидатские диссертации, посвященные забайкальскому казачеству.^[5]
Историография казачества Сибири в целом уже становилась объектом специальных исследований,^[6] отдельные вопросы досоветской и советской историографии забайкальского казачества также затрагивались в научной литературе,^[7] однако специальных работ по историографии Забайкальского казачьего войска в советский и постсоветский периоды до сих пор нет. В данной работе мы попытаемся рассмотреть основные, наиболее спорные, направления, по которым шло и идет сегодня изучение забайкальского казачества.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Забайкальское казачество стало складываться сразу после начала присоединения Забайкалья к России в 40-х годах XVII в. – именно казаки играли в этом процессе решающую роль. В связи с напряженной обстановкой на границе правительство приняло меры по увеличению численности казачьего населения края. С целью усиления охраны границ в 1760 г. был создан тунгусский (эвенкийский) полк численностью в 500 человек, а в 1764 г. – четыре бурятских полка общей численностью в 2400 человек. В 1772-1775 гг. из русских казаков были сформированы “пограничное казачье войско” и две городовые команды: Нерчинская и Удинская (с 1783 г. – Верхнеудинская). В 1822 г. городовые казаки были сведены в Забайкальский городовой казачий полк. Одновременно создавались казачьи станицы, в состав которых вошли оставшиеся за штатом казаки – военнопоселенцы. В 1851 г. было сформировано Забайкальское казачье войско (ЗКВ), в которое вошли как русские, так и бурятские и эвенкийские казаки. В 1920 г. ЗКВ было упразднено.^[8]
Если рассматривать казачество не только как сословие, но и как этническую группу, т.е. группу, обладающую не только культурными особенностями, но и этническим самосознанием, то достаточно интересным представляется следующий факт. Помимо казаков, пришедших в Забайкалье уже в этом звании, а также вновь получивших его, в регионе были и казаки, не входившие в формирования забайкальского казачества. В 1775 г. за участие в Пугачевском восстании в регион была сослана значительная группа яицких казаков, которые расселились по селам Забайкалья.^[9] Согласно нашим полевым материалам, жители сел Творогово, Шигаево Кабанского района и с. Макаринино Баргузинского района связывают возникновение своих сел с именами сосланных казаков-пугачевцев, а себя называют их потомками. Однако идентифицируют они себя с русскими, а казаками себя не считают. Они подчеркивают, что их предки были “бунтарями” и “сосланными”; быть потомками “бунтарей и сосланных” составляет для них предмет особой гордости. Таким образом, мы видим, что одна идентификация у этой категории населения оказалась вытеснена другой, что могло произойти как вследствие реально изменившегося социального статуса (от казака – к ссыльному), так и в силу гордости за участие в большом деле и, возможно, актуализированной потребностью компенсировать неудобства специфического положения ссыльных.
Однако это далеко не самый сложный вопрос, связанный с казачьей идентичностью. Спустя 70 лет после своего упразднения, в 1990 г., забайкальское казачество было восстановлено в качестве общественной организации. Интересен вектор движения идеи возрождения забайкальского казачества. В 1990 г. в Москве представители казачьих родов с Дона, Кубани, Урала и Терека создают Московское землячество казаков. В апреле того же года в столице проходит собрание представителей восьми казачьих войск, на котором создают организационный комитет по созыву Большого казачьего круга. В Москве 28-30 июня 1990 г. проходит Большой казачий круг, на котором присутствуют и представители Забайкальского казачьего войска. 15 ноября 1990 г. в газете “Правда Бурятии” публикуется “Обращение к жителям Забайкалья, потомкам казаков”, в котором содержался призыв к возрождению казачества. Обращение было принято Большим учредительным кругом Союза казаков Забайкалья, проходившим в Чите 16-17 ноября. На Круге были намечены основные направления работы: создать общественную организацию, добиться юридического признания казачества как особой этнической группы русского и бурятского народов, оформить права собственности этой группы на землю, воду и воздух.^[10] Отчетливо прослеживается хронологическая последовательность событий в столице и регионе, в результате чего складывается впечатление, что идея возрождения казачества в Забайкалье двигалась сверху вниз, а не наоборот – от группы, стремившейся изменить свой статус. Однако необходимо отметить, что данная идея нашла в Забайкалье благодатную почву для своей реализации.
Попытки актуализировать идентичность, находившуюся, по всей видимости, в спящем состоянии, очень скоро принесли свои плоды. Потомки казаков не только приложили заметные усилия к делу возрождения казачества, но и стали одной из наиболее активных и организованных групп русского населения региона, которая в обострившемся, но, к счастью, не вылившемся в реальный конфликт межнациональном противостоянии начала 1990-х гг. представляла все русское население региона. Н. Л. Жуковская, прогнозируя возможность конфликта в Бурятии, прежде всего, между бурятами и русскими, самой активной и конфликтной группой русского населения называла именно казачество.^[11]
Современное забайкальское казачество, объединенное в рамках Забайкальского казачьего войскового общества (ЗКВО), насчитывает 10 тыс. казаков, среди которых русских – 91,8 %, бурят – 2,3%, представителей других национальностей – 8,03%.^[12]

БУРЯТСКОЕ И ЭВЕНКИЙСКОЕ КАЗАЧЕСТВО

Одним из наиболее рано возникших направлений в историографии забайкальского казачества стало изучение бурятского и эвенкийского казачества, начавшееся в первые годы установления советской власти в регионе. Одной из первых, в 1925 г., вышла работа Г. Ц. Цыбикова “Забайкальское бурятское казачье войско”.^[13] В небольшой по объему работе затронут достаточно широкий круг вопросов: происхождение войска, быт и хозяйство казаков-бурят, влияние вхождения в казачество на развитие культуры бурят, бурятское казачество в революции 1917 г.
Работа известного ученого была практически не затронута влиянием коммунистической идеологии (в отличие от более поздних исследований). Формирование бурятского казачьего войска Г. Ц. Цыбиков рассматривает как сочетание двух факторов: в условиях нарастания напряженности на российско-китайской границе российское правительство стремилось усилить ее охрану за счет усиления охранной повинности бурят и эвенков; с другой стороны, в казаки добровольно шли и сами буряты, искавшие в сложившихся обстоятельствах наиболее выгодное для себя положение. В этих условиях создание бурятских казачьих полков, по примеру уже существовавшего тогда Тунгусского казачьего полка князя Гантимура, устраивало и российское правительство, которое получало бесплатную военную силу в регионе, и бурят, которые, хотя и продолжали нести охранную повинность, освобождались от уплаты ясака и надеялись получить в пользование обширные кочевья близ Монголии на месте своей службы. Земельный вопрос был, по мнению автора, основным мотивом, заставлявшим бурят нести казачью службу. Хозяйства бурят-казаков выглядели гораздо благополучнее хозяйств бурят, плативших ясак, хотя бурятские казаки имели в своем распоряжении меньше земли, чем русские казаки. Г. Ц. Цыбиков приходит к общему выводу, что в хозяйственном, бытовом и культурном плане, включая религиозную принадлежность, казаки-буряты фактически не отличались от своих сородичей, плативших ясак.
В 1936 г. выходит работа Ф. Шулунова “К истории Бурят-Монгольского казачества”.^[14] Данная работа кардинально отличается от предшествующей по степени идеологизации. Так, казачество характеризуется в ней как наиболее верное и политически благонадежное войско царского правительства, использовавшееся им для подавления революционного движения пролетариата. Возникновение бурят-монгольского казачества рассматривается как этап завоевательной политики России на Востоке, более того – как прием колониальной политики, позволяющий империалистической метрополии защищать свои колонии от посягательств извне силами колонизованного населения, к чему вынуждала нестабильность на российско-китайской границе и нехватка собственных сил. Рассматривая отношение коренного населения к пребыванию в казачьем звании, автор подчеркивает тяжесть казачьей службы для рядового населения и ее выгоду для казачьей “верхушки”, подкупленной царским правительством. Именно казачья верхушка, по мнению автора, была проводником империалистической политики на Востоке.
Ф. Шулунов отделяет бурят-монгольское казачество в целом от остального населения, характеризуя его как наиболее консервативную часть войска царской России, что было обусловлено лучшим экономическим положением казаков по сравнению с бурятами и эвенками, не вошедшими в это сословие. Это, однако, не мешает Шулунову подчеркивать социальную неоднородность бурят-монгольского казачества, которая и обусловила стремление рядового казачества после событий 1917 г. выйти из сословия и присоединиться к основной части бурятского народа, что, в свою очередь, стало причиной жестокой борьбы между беднейшими казаками и “белогвардейщиной”, стремившейся пополнить ряды своих вооруженных сил бурятами-казаками. В целом в работе рассматривается, главным образом, период после 1917 г., и само бурят-монгольское казачество предстает в ней, скорее, объектом борьбы между революционными силами и контрреволюцией, нежели самостоятельным субъектом происходящих событий. В конце работы постулируется победа коммунистической идеологии, правда, при этом автор напоминает, что существует еще белоказачья эмиграция, мечтающая о реванше, но ей всегда готово дать отпор советское казачество.
Таким образом, данная работа является примером описанной исследователями частичной реабилитации казачества в советской историографии, произошедшей в конце 1930-х гг.^[15] С одной стороны, казачество в работе Ф. Шулунова рассматривается как опора царизма, а с другой, в силу своей социальной неоднородности, не может быть объявлено полностью контрреволюционным.
Коротко касается вопроса о бурятском и эвенкийском казачестве Ф. А. Кудрявцев в своей работе “История бурят-монгольского народа (от XVII в. до 60-х годов XIX в.)”.^[16] Исследователь рассматривает бурятское казачество в контексте установления российско-китайской границы и ее охраны и посвящает ему специальный параграф “Возникновение бурятского казачьего войска (1764-1765 гг.)”.^[17] В этой части работы отмечается, что в деле охраны границы интересы бурят и русских совпадали, так как буряты охраняли не просто российскую границу, но и свои земли. В то же время Ф. А. Кудрявцев, вслед за другими авторами, отмечает двойственность в отношении российского правительства к бурятскому казачеству. С одной стороны, из-за нехватки собственных сил правительство прибегает к помощи бурят, а с другой, опасаясь волнений среди коренного населения региона, запрещает продавать бурятским казакам огнестрельное оружие.
Очередной всплеск интереса к бурятскому и эвенкийскому казачеству произошел в начале 1990-х годов. В этот период выходит целый ряд работ, посвященных этому вопросу.^[18] Наиболее значительной среди них является диссертационная работа Л. В. Самбуевой. Сразу бросается в глаза то, что по своей структуре данная работа очень сильно повторяет монографию А. С. Зуева.^[19] Первая (“Бурятское и эвенкийское казачество на службе российской государственности”) и вторая (“Социально-экономическое положение бурятского и эвенкийского казачества”) главы диссертации напрямую перекликаются с главами из указанной монографии, которые носят следующие названия: “Забайкальское казачество на государственной службе” и “Социально-экономическое положение забайкальского казачества”. Мы акцентируем внимание на данном моменте не с целью раскритиковать подход автора, а с тем, чтобы высветить один момент, характеризующий подход исследователей к указанной проблеме. А. С. Зуев исследует самостоятельное казачье войско, каковым и являлось созданное в 1851 г. Забайкальское казачье войско, поэтому его изучение через призму отношений с государством вполне оправдано. Л. В. Самбуева же, напротив, рассматривает не самостоятельное войско, а часть ЗКВ, коей с 1851 г. являлось бурятское и эвенкийское казачество, не представлявшее собой самостоятельной организационной единицы. Таким образом, используемая автором модель построения исследования показывает, что ее интересует не весь спектр вопросов о службе бурят и эвенков в ЗКВ, а служба указанных народов Российскому государству. Иначе говоря, бурятские и эвенкийские казаки рассматриваются не как часть ЗКВ и забайкальского казачества, а как представители бурятского и эвенкийского народов, служившие царскому правительству. Именно такой подход характерен для всех исследований, посвященных данному вопросу.
Видимо, причина здесь не только в том, что бурятские и эвенкийские казаки по своему положению все же отличались от русских казаков и их отношения с государством определялись не только принадлежностью к казачьему сословию, но и статусом “инородцев”. Фокус на вхождении части коренных народов региона в ЗКВ автоматически актуализировал бы и проблему усиления ее связей с русским казачеством региона, что могло бы поставить вопрос о формировании некой общности и нарушении внутреннего единства автохтонных народов. Поэтому вместо конструирования лояльности на уровне местного сообщества утверждается лояльность внутригосударственная. Соответственно, из двух моделей, через призму которых можно рассматривать бурятское и эвенкийское казачество, – 1) буряты и эвенки – ЗКВ и русские казаки; 2) буряты и эвенки – Российское государство – исследователи, не сговариваясь, выбирают последнюю. Данная модель позволяет, с одной стороны, утверждать тезис о наличии исторических основ для внутригосударственного единства, с другой же – не ставить под сомнение этническое единство коренных народов региона, сохранение ими своей самобытности.
Данное обстоятельство просматривается в национальной историографии бурятского казачества и на следующем примере: в исследованиях, посвященных истории бурятского и эвенкийского казачества (работы Ц. Дамбиева,^[20] Л. В. Самбуевой^[21]), присутствуют указания на то, что в вопросах общественной жизни, вероисповедания, в быту буряты-казаки остаются полностью едины со своим народом. Причем если Л. В. Самбуева все же упоминает о том, что часть бурятских и эвенкийских казаков, поселившихся среди русских, обрусела,^[22] то Ц. Дамбиев пишет только об обрусении и обурячивании тунгусских казаков.^[23] Подобный подход не нов: то, что пребывание в казачьем сословии никак не отразилось на бурятах, подчеркивал еще Г. Ц. Цыбиков.^[24] Однако живучесть и устойчивость этой точки зрения на разных историографических этапах довольно показательна.

ЗАБАЙКАЛЬСКОЕ КАЗАЧЕСТВО В ПЕРИОД РЕВОЛЮЦИИ И ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

Одним из основных направлений изучения казаков в советский период было рассмотрение их роли и места в революционном движении, развернувшемся в Забайкалье в начале прошлого века. Первоначальное поголовное причисление казаков к контрреволюционным силам, распространенное в ранней советской историографии, забайкальского казачества фактически не коснулось, за исключением рассмотренной работы Ф. Шулунова. Изучение роли забайкальского казачества в революционной борьбе и гражданской войне началось, когда казачество уже было частично реабилитировано. Стремясь к укреплению легитимности государственного строя, советская историческая наука утверждала, что в его установлении принимали участие самые широкие слои российского общества. Именно в этом можно видеть причину реабилитации казачества в советской историографии. Центральным тезисом всех подобных работ советского периода является то, что в революционном движении на стороне большевиков участвовало все малоимущее население края, несмотря на свою сословную принадлежность. Данный вопрос освещается в работах А. Я. Ворониной, О. М. Дружининой, В. С. Левашова.^[25]
Как правило, казачество рассматривается как объект пропагандистской деятельности большевиков. Необходимость революционной пропаганды в казачьей среде была обусловлена не просто стремлением расширить ряды сторонников большевистского движения, но и лишить царизм его мощной опоры в регионе – армии. Казачество в этих работах предстает, прежде всего, как особое закрытое сословие. В то же время указывается на его неоднородность, социальную дифференциацию, наличие противоречий как внутри сословия, так и в его взаимоотношениях с царской властью. В силу этого констатируется наличие социальной почвы для распространения революционных идей в среде казачества. Казаки и сами неоднократно выражали свой протест, но пассивными методами, без осознания своих подлинных интересов. Восприимчивости казаков к революционной пропаганде способствовали русско-японская и Первая мировая война.
Дополнительные сложности для агитационной работы среди казаков создавало особое внимание государства к предотвращению в армейской среде, а значит и среди казачества, распространения революционных идей, использование казачьих частей в борьбе с революционным движением в регионе. В силу этого большевики были вынуждены искать особый подход к казакам, особые каналы трансляции своих идей в казачью среду. Основными агитаторами в среде казачьего сословия стали, прежде всего, сами казаки, попавшие под влияние большевистских идей, чему могли способствовать их трудовая деятельность, например, работа в железнодорожных мастерских, контакты с учителями, работавшими в станицах, политическими ссыльными, проживавшими в казачьих поселениях. Активную пропаганду Читинский комитет РСДРП вел среди казачьей молодежи, обучавшейся в гимназиях, учительской семинарии, ремесленном и землемерном училищах.
Революционное казачество характеризуется как активный участник событий 1905 г., поддержавший затем Читинскую республику и Октябрьскую революцию. Авторы также акцентируют внимание на то, что одним из революционных требований казачества была ликвидация сословия, которая и произошла в апреле 1917 г. на Первом областном казачьем съезде. При этом упразднение казачества трактуется как освобождение от сословного гнета широких казачьих масс. Последующее восстановление казачества объясняется как результат деятельности кулацкой верхушки и контрреволюционных сил, нуждавшихся в войсках.^[26] Наиболее ярким выражением советской трактовки вопроса об отношении казачества к революции можно считать фразу В. С. Левашова, которой он заканчивает свою работу: “Таким образом, существовавший до революции миф о контрреволюционности всего казачества рухнул”.^[27]
В постсоветский период особенностью историографии данного вопроса стал перенос акцента на трагедию забайкальского казачества, которое оказалось разрезанным по живому на два непримиримых лагеря. Особенно обстоятельно эти вопросы разбираются в работе В. И. Василевского.^[28] Исследователь указывает, что забайкальское казачество одинаково активно проявило себя и как борец за установление нового строя, и как защитник старых порядков, что особенно ярко видно по спискам выдающихся красных и белых командиров, вышедших из его среды.^[29] Причину раскола казачества В. И. Василевский видит, прежде всего, в классовом расслоении, тяготах службы и земельном вопросе.^[30] Именно земельный вопрос определил, по мнению исследователя, решение казаков ликвидировать сословие. Казакам хотелось получить свою долю при разделе кабинетных земель, а этого они могли добиться, по их мнению, только в том случае, если сравняются с крестьянами как равноправные граждане России.^[31] Предлагаемая автором трактовка событий, связанных с восстановлением забайкальского казачьего войска, расходится с точкой зрения советской историографии. Раскол казачества показан Василевским уже не по имущественному признаку: он подчеркивает, что за восстановление казачества выступили не представители кулацкой верхушки, а некоторые станицы и многие казаки-фронтовики.^[32]
Однако, несмотря на различие трактовок и акцентов в советской и постсоветской историографии, раскол казачества, наличие в нем достаточно мощного стремления к ликвидации сословия признается объективной реальностью.

ФОРМИРОВАНИЕ ЗАБАЙКАЛЬСКОГО КАЗАЧЕСТВА И ЕГО РОЛЬ В ОСВОЕНИИ РЕГИОНА

Для историографии данного вопроса характерно сохранение относительного единства взглядов, высказанных в работах советского и постсоветского периодов. Рассматривая процесс складывания забайкальского казачества, исследователи сосредотачивают свое внимание, главным образом, на мерах, принимаемых в данном направлении царским правительством. При этом они оцениваются в прямой зависимости от обстановки на восточных границах и планов правительства по колонизации новых территорий. Именно такой подход присутствует как в работе О. И. Сергеева,^[33] вышедшей в 1983 г., так и в монографии А. С. Зуева,^[34] относящейся уже к постсоветскому периоду. И в том и в другом исследовании указывается на коренное отличие забайкальского казачества от вольных казачьих общностей Дона, Яика, Запорожья: забайкальское казачество формировалось, прежде всего, как служилое сословие, обязанное государству службой.^[35]
Роль служилых людей в хозяйственном освоении края также оценивается достаточно единодушно: за казаками признается активная роль в освоении края на первоначальном этапе. Именно казаки были пионерами в развитии земледелия, скотоводства и промыслов в регионе, однако впоследствии, с ростом населения края, казаки в процессе экономического освоения региона отходят на второй план.^[36]

ЗАБАЙКАЛЬСКОЕ КАЗАЧЬЕ ВОЙСКО В БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЯХ

Забайкальскому казачьему войску приходилось неоднократно участвовать в боевых действиях: это и подавление боксерского восстания в Китае, и русско-японская война, и Первая мировая война. В советской историографии фактически нет работ, специально посвященных данному вопросу. Участие казаков в русско-японской и Первой мировой войнах рассматривалось эпизодически и, как правило, в качестве фактора, тяжело сказавшегося на материальном положении забайкальского казачества и тем самым обострившего социальные противоречия в его среде, способствовавшего распространению среди казаков революционных настроений.^[37]
В постсоветской историографии обсуждение этого вопроса заметно активизируется, о чем свидетельствует появление ряда посвященных ему работ.^[38] Внимание современных исследователей сосредоточено на боевых качествах ЗКВ, способности вести боевые действия в различных условиях, ратных подвигах и полученных наградах. В то же время продолжается изучение того, как участие в боевых походах влияло на социально-экономическое положение казачества. В поле зрения ученых теперь попадает и политика правительства, направленная на усиление боеспособности казачьего войска, на смягчение негативных для казачества последствий участия в военных конфликтах, критически оценивается результативность принимавшихся мер. Примером такого исследования может служить работа В. И. Баяндина.^[39]

ИЗУЧЕНИЕ КУЛЬТУРЫ ЗАБАЙКАЛЬСКОГО КАЗАЧЕСТВА

В развитии данного направления сложилась интересная ситуация. С одной стороны, можно констатировать фактически полное отсутствие исследований в данной области в советский период, что согласуется с известным тезисом о том, что казачество, а тем более его культурная самобытность долгое время были закрытой темой. С другой стороны, нельзя сказать, что историки полностью отказывали казачеству в этнокультурных особенностях. Об этом говорит хотя бы тот факт, что классики советской этнографии различные территориальные группы казачества объявляли субэтносами русского народа.^[40] Поэтому фактическое отсутствие работ по данной теме можно объяснить не только с ее закрытостью, но и иными причинами, например, особенностями развития этнографической науки в регионе. В пользу этого говорит и отсутствие работ по культуре русского старожильческого населения края. Т.е. речь должна идти об особенностях общего развития русской этнографии в крае. Единственным аспектом культуры казаков Забайкалья, который изучался в советский период, был фольклор. История собирания устной поэзии казаков Забайкалья освещена в статье В. С. Левашова.^[41] Наиболее характерной работой, посвященной казачьему фольклору, является сборник текстов, вышедший под общей редакцией Л. Е. Элиасова.^[42] Особенностью сборника является то, что он уделяет много внимания текстам, связанным с военной и, особенно, с революционной тематикой. Кроме того, интересна и вступительная статья, написанная Л. Е. Элиасовым. В ней автор дает характерную трактовку состояния современного ему казачества: “С приходом в Сибирь Советской власти жизнь казаков коренным образом изменилась. Были ликвидированы все сословные преимущества, казаки влились в единую семью народов страны”, – и далее: “Таким образом, казаки Сибири, станицы которых сохранились до наших дней, живут одной жизнью со всем советским народом, их интересы ничем не отличаются от интересов всех советских людей”.^[43] В этих строках можно увидеть пример реализации в научной литературе установки на конструирование единой советской нации, при этом наличие культурных особенностей у казачьего населения связывается с их сословной изолированностью, ликвидация которой должна естественным путем привести к стиранию всех различий.
В постсоветский период, несмотря на снятие идеологических ограничений, качественного развития в изучении культуры забайкальских казаков не произошло. Вышел ряд небольших работ, посвященных календарным обычаям и обрядам казаков, а также традиционному костюму.^[44] Наибольший интерес в данной области вызывает деятельность Н. Н. Константиновой, исследователя и музейного сотрудника, работающего по долгосрочной программе, предполагающей не только изучение казачества, но и собирание соответствующей музейной коллекции. Именно проблемам ее формирования и посвящены многие работы исследовательницы.^[45] Казачество определяется в этих работах как своеобразная этнокультурная группа, сложившаяся на основе сословного положения, специфики службы и проживания в условиях иноэтнического окружения. В целом данное направление остается еще одним из самых слабо изученных.

ВОЗРОЖДЕНИЕ КАЗАЧЕСТВА: ПРЕДМЕТ И ЦЕЛЬ ИССЛЕДОВАНИЯ

Перемены, произошедшие в положении казачества в 90-х гг. XX в., не могли не привлечь внимания исследователей. Примером может служить публикация Е. А. Высотиной,^[46] в которой автор рассматривает процесс возрождения казачества как одно из достижений демократизации нашего общества, в результате которого “казаки, наряду с другими репрессированными народами бывшего Советского Союза, получили право на признание своей традиционно сложившейся культуры, богатой и своеобразной, как всякая другая”.^[47] Автор, указывая на проблематичность определения статуса казаков как группы, констатирует, что казачество можно рассматривать по-разному. Главное, по мнению автора, то, что потомки казачьих родов осознали индивидуальность и ценность своей культуры.^[48] В целом Е. А. Высотина воспринимает казачество как этнос,^[49] однако в конце работы она характеризует его как группу, в состав которой входят русские, буряты и эвенки,^[50] т.е. речь идет уже не о компонентах, вошедших в новый этнос и сменивших свою прежнюю идентификацию, а об “этносах”, входящих в “этнос”. С точки зрения распространенной в отечественной этнологии теории этноса, представленной в работах Ю. В. Бромлея, Высотина явно впадает в противоречие, поскольку, согласно бромлеевской теории, этнофор может входить одновременно только в разноуровневые этнические общности.^[51]
Здесь можно говорить о заблуждении автора или о том, что в рамки бромлеевской теории не вписывается сложная действительность и мы наблюдаем в случае забайкальских казаков ту самую текучесть и ситуативность этничности, о которой пишут конструктивисты. Однако в отмеченном нами противоречии можно увидеть и очевидное несоответствие описываемой автором ситуации действительности. Е. А. Высотина рассматривает возрождающееся забайкальское казачество как общность, одной из основных черт которой является толерантность, в составе которой будут представлены русские, буряты, эвенки и которая послужит цементирующей основой местного общества и предотвратит национальные конфликты в регионе.^[52] В реальности дело обстоит несколько иначе: во-первых, этнический состав забайкальского казачества не столь разнообразен. Мы уже указывали, что 91,8% членов Забайкальской казачьей войсковой организации составляют русские и только 2,3% – буряты, а 8,03% – представители других национальностей. Преобладание русских в составе забайкальского казачества проявляется и в конкретных действиях казачьих организаций, недаром Л. Н. Жуковская отнесла казаков к наиболее конфликтной группе русского населения Бурятии, наряду с бурятскими крайними националистическими течениями.^[53] Высотина ведет речь о возрождающемся казачестве, которое станет основой толерантного общества, т.е. о желаемой перспективе. Таким образом, здесь прослеживается осознанная или неосознанная попытка конструирования, при этом даже не столько казачьей, сколько полиэтничной, обладающей высоким уровнем терпимости региональной общности.
Другой работой, посвященной современному забайкальскому казачеству, является диссертационное исследование Л. В. Гернего,^[54] особенностью которого стал социологический подход к исследованию казачества. Автор рассматривает казачество как социальное явление, выясняет его место и роль в социальной структуре общества, рисует его социально-политический портрет, выявляет политические и социальные ориентации и мировоззренческие установки.
Подобный подход коренным образом отличается от подхода, вызванного стремлением возродить и укрепить казачество, в рамках которого создаются работы, предназначенные для казаков и написанные как самими казаками, так и специалистами, заинтересованными в возрождении казачества. Одной из интересных работ этого типа является памятка, составленная для забайкальских казаков Председателем Совета Союза казаков Бурятии А. И. Жарким.^[55] В начале работы автор сразу указывает, что памятка составлена на основе “памятки Терского казачьего войска” под редакцией атамана Невской станицы Б. А. Алмазова, а также других письменных источников по казачеству. Как указывает составитель, Памятка не содержит ничего нового, субъективного, надуманного.^[56] В памятке фактически производится конструирование казачьей народности. В самом начале работы А. И. Жаркой определяет казаков как народность, “образовавшуюся в начале новой эры как результат генетических связей между племенами скифов и приазовских славян, с примесью аланов”.^[57] Естественно, данные идеи не являются авторскими, Жаркой выступает здесь в качестве транслятора: именно такая трактовка казачества присутствует в “Казачьем словаре-справочнике”.^[58] Идеи автохтонного происхождения казаков, удревнение их истории, как указывает С. Маркедонов, всегда являлись центральными звеньями цепи “казакийской историософии”.^[59] Однако, конструируя казачью народность, автор-составитель Памятки рассматривает казаков как народ, который уже давно идет рука об руку с русским народом, связан с ним многими совместными трагедиями и славными делами, и замечает, что эта связь особенно усилилась в условиях постоянной турецко-татарской угрозы.^[60] Таким образом, актуализируется идентичность российского уровня и конструирование казачьей народности не ведет к нарушению российского единства. Стоит отметить и то, что использование А. И. Жарким источников по другим казачьим войскам, по всей видимости, определило тот факт, что в работе полностью отсутствует попытка усилить внутривойсковую, территориальную лояльность забайкальских казаков. Казачья общность трактуется как единство, основанное на происхождении, на крови, однако данный фактор не является определяющим, большее значение придается соответствию некому нравственному идеалу. Неказак по происхождению может заслужить право быть казаком, причем вхождение в казачью общность не требует отречения от своего народа.^[61] Здесь мы вновь сталкиваемся с уже известным противоречием или же с неосознанной попыткой конструирования некой полиэтничной толерантной общности.
Работа историка В. И. Василевского,^[62] также адресованная казакам, представляет собой учебное пособие по истории Забайкальского казачьего войска для учащейся казачьей молодежи. Автор не дает определения казачеству, однако из контекста видно, что речь идет, прежде всего, о ЗКВ и о казачестве как сословной группе русского населения. Характерно, что после небольшого вступления, в котором рассказывается о казаках-первопроходцах в Забайкалье, автор начинает свою работу с образования в 1851 г. ЗКВ. В. И. Василевский рассказывает о боевых путях забайкальских казаков, их роли в охране границ России. Интересны моменты, на которых автор сосредотачивает свое внимание. Так, в работе достаточно подробно освещен визит наследника престола Цесаревича Николая Александровича в Забайкалье, его посещение забайкальских казаков,^[63] а также бытование православия в казачьей среде. Подробно автор анализирует события революционного периода. Здесь особенно сильно ощущается профессиональный подход к проблеме, основные оценки автора совпадают с высказанными им в уже рассмотренной нами работе.^[64] В целом, учебник Василевского может служить инструментом актуализации исторической памяти казаков, что должно способствовать консолидации данной общности, осознанию ею своей исключительности. То же самое можно сказать и о следующей работе Василевского,^[65] представляющей собой хронологический указатель основных событий истории забайкальского казачества. Однако здесь уже по первым указанным датам видно, что актуализируется лояльность не только на уровне территориальной группы, но и всего российского казачества.^[66]
Конечно, говоря о конструировании идентификации забайкальского казачества, нельзя не учитывать вопрос о степени саморефлексии “конструкторов” или просто трансляторов этих идей.
Подводя итог, отметим, что основное различие между советской и постсоветской историографией забайкальского казачества заключается в том, что советская историография рассматривала казачество как явление, существовавшее в исторической ретроспективе, а сегодня исследователям приходится иметь дело с феноменом современности. При этом подходы к изучению прошлого во многом уже сформировались, о чем говорит то, что, несмотря на различие идеологических установок, выводы историков советского периода и современности зачастую не конфликтуют между собой, а, напротив, дополняют друг друга.