2/2004 Memory Repressed, Silenced, and Lost

Сибирь как хронотоп: создание Валентином Распутиным “пригодного” прошлого в “Сибирь, Сибирь...”

Дж. Александр Огден

2/2004

Публикуется на английском.

SUMMARY:

Статья предлагает анализ нарратива русской истории, представленного в книге Валентина Распутина “Сибирь, Сибирь” (1991). А. Огден определяет его как альтернативный исторический нарратив, в рамках которого Сибирь предстает как отрицание всего, ассоциируемого с Москвой, модерностью и централизованной властью. Автор предлагает интересные размышления о природе конструируемой Распутиным региональной сибирской идентичности (подчеркивая заимствования из идеологии сибирских областников) и о “материале”, из которого она создается. В качестве “материала” Распутин использует легенды, мифы, традицию – то, что, по его мнению, составляет настоящую “народную” коллективную память, противопоставленную государственному рациональному историческому нарративу. А. Огден интерпретирует распутинскую Сибирь через бахтинское понятие хронотопа – это позволяет создать реальное основание региональной идентичности с присущим только ей ощущением времени и пространства. Распутин, с точки зрения А. Огдена, пишет свою альтернативную историю Сибири не просто как “практическое прошлое” (usable past) для страны с проблемным национальным нарративом, но как прошлое, реально воплощенное в опыте конкретных людей, в их образе жизни, в их мировосприятии и памяти их малого сообщества.

Доступ

Оформите подписку, чтобы получить полный доступ к текстам

Оформить подписку

Read in English

Сноски

1.Leo Tolstoy. War and Peace / Transl. by Ann Dunnigan. New York and Scarborough, 1968. P. 1437.↩

2.M. M. Bakhtin. Speech Genres and Other Late Essays / Ed. by Caryl Emerson and Michael Holquist. Transl. by Vern W. McGee. Austin, 1986. P. 25.↩

3.Valentin Rasputin. Sibir’, Sibir’… Moscow, 1991. P. 211 (Transl. by Margaret Winchell and Gerald Mikkelson. Evanston, Ill., 1996. P. 275). Throughout, I have used Winchell and Mikkelson’s translation for quotations but provide page references to both the original edition and the translation. I have preserved Winchell and Mikkelson’s transliteration in direct quotations and in a few names (Yermak, Matyora).↩

4.David C. Gillespie. Valentin Rasputin and Soviet Russian Village Prose. London, 1986. Pp. 11-12. Kathleen F. Parthé dates the end of the flourishing of canonical Village Prose to the late 1970s, following publication of Rasputin’s Farewell to Matyora in 1976. The movement subsequently went through a “period of decline and transformation.” Kathleen F. Parthé. Russian Village Prose: The Radiant Past. Princeton, 1992. P. 94; see also Pp. 119-120.

Примечания

[1]Leo Tolstoy. War and Peace / Transl. by Ann Dunnigan. New York and Scarborough, 1968. P. 1437.

[2]M. M. Bakhtin. Speech Genres and Other Late Essays / Ed. by Caryl Emerson and Michael Holquist. Transl. by Vern W. McGee. Austin, 1986. P. 25.

[3]Valentin Rasputin. Sibir’, Sibir’… Moscow, 1991. P. 211 (Transl. by Margaret Winchell and Gerald Mikkelson. Evanston, Ill., 1996. P. 275). Throughout, I have used Winchell and Mikkelson’s translation for quotations but provide page references to both the original edition and the translation. I have preserved Winchell and Mikkelson’s transliteration in direct quotations and in a few names (Yermak, Matyora).

[4]David C. Gillespie. Valentin Rasputin and Soviet Russian Village Prose. London, 1986. Pp. 11-12. Kathleen F. Parthé dates the end of the flourishing of canonical Village Prose to the late 1970s, following publication of Rasputin’s Farewell to Matyora in 1976. The movement subsequently went through a “period of decline and transformation.” Kathleen F. Parthé. Russian Village Prose: The Radiant Past. Princeton, 1992. P. 94; see also Pp. 119-120.

[5]Andrew Baruch Wachtel. An Obsession with History: Russian Writers Confront the Past. Stanford, Calif., 1994. P. 15. Wachtel explores the intergeneric dialogue in which writers engage by returning to the same historical subject in different genres; rather than asserting a hierarchy that privileges poetic experience over historical perspective, writers’ assign each text a unique and equal voice and thus are able “to exploit the differences in tone, approach, and authority that by convention have separated imaginative literature and history.” Ibid. P. 7. See also P. 11. Rasputin makes full use of this dialogue, and Siberia, Siberia provides a pronounced example of the three features that Wachtel finds particularly striking in Russian writers’ obsession with history: an assertion of Russia’s absolute difference and uniqueness; a sense that Russia can overcome history, jumping out of time; and a belief that even if the present is bad the unique Russian past ensures a unique future role for Russia as messiah among nations. Wachtel. Ibid. P. 1. As seen below, Rasputin’s fictional and nonfictional treatments of Siberia engage in intergeneric dialogue in their differing approaches to historical time.

Ab Imperio

Ab Imperio

Сибирь как хронотоп: создание Валентином Распутиным “пригодного” прошлого в “Сибирь, Сибирь...”

Примечания