“Возвращаясь еще раз к способам для определения численности отдельных племен, заметим, что ни для целей экономических, ни для государственных нужд не представляется необходимым дробить все родственные группы народов, говорящих на близких языках, на их составные части […] действительно, некоторые из относящихся сюда народностей распадаются на множество более мелких, связанных друг с другом целым рядом переходных ступеней и находящихся в самых разнообразных степенях родства друг с другом.”

С. Патканов. Использование данных о языке Центрального статистического комитета (Исторический вестник. Т.72. Июнь 1898. С. 995.

“Особенно важный вопрос – это соответственное расширение конкретного списка наименований [народностей]. Вопрос этот научного порядка, так что есть опасность несколько втянуться в эту область, что слишком бы затянуло время...
Вопросы чрезвычайно трудные, и чем глубже вы в них вникаете, тем они оказываются сложнее”.^[1]

Т. И. Семенов. Стенограмма заседания Комиссии по переписи населения 1926 г., 30 января 1927 г.

“У нас в Союзе это очень просто определить. У нас всем национальностям предоставлены государственные формы, одни национальности имеют области, другие республики, так что у нас все национальности получили государственную форму. У нас здесь очень легкий критерий. Все национальности, получившие государственную форму, являются национальностями”.^[2]

В. Н. Старовский. Стенограмма собрания, посвященного переписи населения 1939 года, 7 августа 1938 г.

В октябре 2002 г. в Российской Федерации была проведена перепись населения – первая в постсоветское время. Поскольку составители переписи стремились, с одной стороны, порвать с наследием советского периода, а с другой – сохранить преемственность в оформлении статистических данных, они включили в переписной лист вопрос о “национальной принадлежности”. Цель нашей статьи – рассмотреть, как осуществлялась классификация подданных по их этнической и национальной принадлежности в Российской империи и в Советском Союзе до Второй мировой войны. Наследие тех времен сказывается еще и сегодня не только в технике проведения переписи, основанной на закрытом списке национальностей и этнонимов, но и в принципах работы таких научных учреждений, как Институт этнологии и антропологии (ИЭА) Академии наук РФ.
На примерах переписей 1897, 1926 и 1939 годов мы постараемся показать, как организаторы переписи в царской России и в Советском Союзе воспринимали многонациональную природу своей страны и с помощью каких концептуальных инструментов (списки, классификации, карты) они пытались не только исследовать сложную и изменчивую реальность, но и упорядочить ее, придать ей жесткую форму.^[3] Форма эта воплотилась в иерархии советских народов и территорий, которая была создана еще до Второй мировой войны и вплоть до самого крушения Советского Союза никогда не изменялась и не ставилась под сомнение. Советские научные теории этнического разнообразия, находившие выражение в цифрах и таблицах переписи, неотделимы от вполне конкретной административной и политической практики, самый очевидный пример которой – создание “этнически” однородных административно-территориальных единиц и введение в паспорт графы “национальность”. В постсоветский период эту графу из паспортов исключили, а гражданам предоставили право самостоятельно причислять себя к той или иной национальной группе, независимо от происхождения; все это, однако, ничуть не отменяет необходимости исследовать способы, с помощью которых государство регистрирует и упорядочивает этническое разнообразие страны. Перепись 2002 года с ее длиннейшим списком национальностей напоминает перепись 1926 года, в ходе которой особое внимание было уделено национальным меньшинствам, а споры с республиками были крайне политизированы.

1.Перепись в дореволюционном обществе

В царской России графа “национальность” отсутствовала как в метрических книгах, так и в переписных листах переписей. В ходе первой и единственной всеобщей переписи населения, проведенной в Российской империи, людям задавали вопрос только о родном языке. Исключение было сделано лишь для Кавказа, где помимо языка спрашивали еще и о национальности. Тем не менее тогдашние статистические теории позволяли делать из сведений о родном языке выводы относительно “племен и народов”. Те операции, с помощью которых осуществлялся переход от сведений о родном языке опрашиваемого к его национальной принадлежности, проливают свет на понимание категорий “национальное” и “племенное”, которыми пользовались этнографы конца XІX века.
Перепись 1897 года была организована ученым П. П. Семеновым-Тян-Шанским по модели, разработанной Международным статистическим обществом и обсуждавшейся на его конгрессах. Ответы на вопрос о родном языке были призваны установить общее число “народностей и племен”, населяющих Россию.^[4]
Перепись была проведена 28 января 1897 г. на всей территории Российской империи, исключая Финляндию. Вопрос о родном языке стоял на двенадцатом месте. Следует подчеркнуть, что русское словосочетание “родной язык” не полностью соответствует французскому словосочетанию “langue maternelle” (дословно: материнский язык), хотя прилагательное “родной” и подразумевает идею “родства”. Составители инструкций для счетчиков затруднились точно определить, что именно они подразумевают под “родным языком”. Они подчеркивали право опрашиваемых свободно выбирать тот язык, который они считают родным. Таким образом, перепись фиксировала чувство принадлежности к языку, а следовательно, и к культуре, чувство, вытекающее одновременно и из родственных связей и из личного выбора, причем чувство это неизбежно носило исключительный характер, поскольку опрашиваемые имели право указать всего один язык. Это ограничение вызвало затруднения в многочисленных регионах, где счетчики сталкивались с людьми, владеющими одновременно двумя или больше языками.^[5]
Новое понимание населения как суммы равных индивидов, в противоположность старому иерархическому подходу,^[6] требовало от организаторов переписи предлагать всем подданным царя один и тот же переписной лист и пользоваться применительно ко всем одной и той же техникой опроса; однако полностью соблюсти этот принцип при проведении переписи 1897 года не удалось. Первый пункт инструкций, утвержденных в 1895 году, указывал, что они относятся ко всему населению Империи, однако к пункту было сделано примечание, гласившее, что в большой части регионов^[7] допустимы “отклонения от регламента” применительно к особой категории населения, инородцам.^[8] Для них был напечатан переписной лист особого образца. Само название этой категории, свидетельствовавшее об их ином, нежели у всех остальных жителей Империи, происхождении, указывало на возможность на практике проводить перепись среди них другим, менее исчерпывающим образом. Такое отношение к инородцам или, в тогдашнем французском переводе, indigenеs [туземцам], близко к восприятию жителей колонизируемых земель европейскими колонизаторами, которые также были убеждены, что колонизируемым практически невозможно предлагать те же переписные листы, какие предназначены для “цивилизованного” населения.^[9] Не случайно разработчик переписи П. П. Семенов-Тян-Шанский писал, что “в отдаленных, малокультурных окраинах нашего обширного отечества, […] населенных полудикими кочевыми или бродячими инородцами, производство переписи на основаниях, устанавливаемых проектированным положением, может оказаться совершенно невыполнимым”.^[10] Он рекомендует использовать в этих районах более приблизительные способы подсчета, например, умножать среднее число людей, живущих в одной юрте, на общее количество юрт. По окончании переписи Семенов-Тян-Шанский выразил удовлетворение тем, что “методы, предложенные Международным статистическим конгрессом, были верны, ибо они оказались в равной степени применимы к 40 народностям нашей страны, находящимся на самых разных ступенях развития рода человеческого, от городских жителей, населяющих Санкт-Петербург и Москву, и крестьян, населеляющих русские деревни, до кочевников из киргизских степей и охотников и рыболовов Северной Сибири, лишь недавно вышедших из каменного века”.^[11]
Между тем трудности, с которыми сталкивались статистики, производя перепись на окраинах Российской империи, объяснялись не столько разницей “цивилизаций”, сколько гораздо более конкретным фактором – бессилием царской администрации в некоторых районах и общинах и необходимостью при проведении переписи прибегать к посредничеству местных традиционных элит. В Польше и на Волге перепись, условия которой народу толком не объяснили и которая проходила при участии полиции, привела к рабочим восстаниям, которые были жестоко подавлены.^[12] В других регионах, где прямой опрос населения, по преимуществу кочевого, произвести было затруднительно, применялись традиционные методы подсчета. Так, например, было решено, что на севере Тобольской губернии перепись кочевников-инородцев будет производиться посредством опроса вождей и представителей кланов, собирающихся на зимних ярмарках, а также на основе податных и церковных документов.^[13]

1.1. СООТНОШЕНИЕ ЯЗЫКА И ПЛЕМЕННОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ

Счетчикам, участвовавшим в переписи 1897 года, было запрещено изменять ответы опрашиваемых. Зато их изменяли статистики, занятые обработкой данных в ходе систематизации. Целью этой систематизации было получение сведений о населяющих Империю “племенах”, исходя из ответов на вопрос о родном языке.
Ответственный за обработку сведений о родном языке С. Патканов, член Императорского Русского географического общества, исследователь народов Сибири, писал, что, предоставляя опрашиваемым возможность самим определить, какой язык они считают родным, организаторы переписи стремились получить как можно более правдивые ответы. Впрочем, отмечает он, интерпретировать данные, содержащиеся в переписных листах, весьма нелегко. Например, ответы, полученные на окраине Туркестана, использовать вообще невозможно. Истолковать их способен только человек, обладающий специальными этнографическими и географическими познаниями.
Чтобы обработчики сумели правильно интерпретировать ответы, Патканов требовал от них внимательного изучения всех сведений, содержащихся в переписном листе; изучение это должно было помочь им составить общее представление о каждом опрошенном.^[14] В инструкциях для обработчиков переписи Патканов уточняет, что “ответ на двенадцатый вопрос призван дать более или менее правдоподобные сведения о национальности отвечающего, между тем родной язык далеко не всегда соответствует национальности, следовательно […] нужно корректировать ответ на вопрос о языке с помощью ответов на другие вопросы”.^[15] Корректировку следовало производить, исходя, прежде всего, из ответов на вопросы о вероисповедании и сословии, а их во многих случаях следовало соотносить с данными о месте рождения.^[16] Так, русскоговорящих людей иудейского вероисповедания относили к числу говорящих на “еврейском”, а людей, говорящих по-татарски и ответивших на вопрос о сословной принадлежности “инородцы-башкиры” или “инородцы-мещеряки”, классифицировали как говорящих на башкирском или на мещеряцком. По сохранившимся переписным листам видно, как сам Патканов (он подписывал все документы) зачеркивал название языка, указанное в ходе переписи самим опрошенным, и вписывал сверху то название, которое казалось ему более подходящим. Например, в переписном листе некой Анны Андреевны Теторовой, подписанном православным приходским священником, указано, что она “говорит не по-инородчески, а по-русски”;^[17] однако обработчик отнес ее к числу говорящих на “тюркском (енисейском)”.
Когда в 1898 году в петербургской прессе появились критические оценки обработки данных переписи,^[18] в частности, сведений о родном языке (обработчиков обвиняли в непоследовательности и отсутствии четкой системы), Патканов ответил критикам статьей, в которой объяснял и оправдывал свой метод. Приведя множество примеров несовпадения языка и национальности, он формулирует научную цель своей деятельности. Так, он пишет: “одна часть совершенно обруселых немцев и финнов, вероятно, показала на опросе своим языком русский, на котором многие говорят с малолетства, другие, напротив, правильно поняли выражение “родной язык” в смысле языка той национальности, к которой они принадлежат по происхождению, и показали своим языком немецкий и финский”.^[19] Между тем вопросы о языке задавались именно для определения происхождения. Работа этнографов, которые, как прежде географы и филологи, были многим обязаны новым статистическим методам, заключается в восстановлении истории человеческих групп. В 1902 году во время обсуждения суммы, в которую обошлась обработка переписи, статистик Солнцев напомнил, что “при разработке данных о языках обращалось большое внимание на племенное происхождение”.^[20]

1.2.НАУЧНАЯ ЛОГИКА ПРОТИВ ЛОГИКИ ГОСУДАРСТВЕННОЙ

Одна из трудностей, с которыми столкнулся С. Патканов, анализируя ответы на вопрос о родном языке, напоминала ту трудность, с которой позже столкнулись ответственные за перепись, занимаясь национальностями. Патканов объясняет: “не следует забывать, что “язык” есть, в сущности, абстракция. В реальной жизни языков почти не существует, здесь люди используют диалекты и говоры. […] У народов Сибири […[ и у некоторых народов Кавказа наречия столь многочисленны, что в каком-то смысле не будет преувеличением сказать, что жители каждой группы деревень, каждой общины имеют свой собственный говор, а порой даже свой собственный диалект”.^[21] Чтобы систематизировать материал переписи, чтобы избежать опасности бесконечного дробления языков, нужно отыскать принцип классификации. Патканов называет этот принцип научным, иначе говоря, отвечающим тем вопросам, которые выработали лингвисты и этнографы во всем мире – вопросам, связанным прежде всего с происхождением народов.
Составляя свои перекрестные таблицы, Патканов тоже стремился следовать научной логике. Так, он намеревался распределить опрошенных по нескольким рубрикам в зависимости от их расы; таких рас он выделил три: белая, или средиземноморская (к ней он относил людей, говорящих на индоевропейских, или арийских языках, а также на языках семитских и кавказских), монголоидная, или желтая, и, наконец, гиперборейская. Патканов был убежден, что классификация эта носит в основном сугубо научный характер; так, “некоторые из этих отделов прочно установлены наукой. Таковы: индо-европейцы или арийцы и семиты, представляющие из себя целые циклы по большей части родственных народов, говорящих на языках, между которыми можно проследить генетическую связь”.^[22] Задача, таким образом, заключается в том, чтобы отыскать связи между языками и народами, выявить ход языковой и расовой эволюции и таким образом восстановить историю человечества; при этом последствия лингвистической аккультурации следует, по возможности, оставлять в тени. Цель этого проекта – поместить языки и разновидности рода человеческого (почти напрямую определяемые языками) в общую генеалогическую таблицу.
Перепись 1897 года и обработка ее данных стали предметом ожесточенной борьбы в царском правительстве. Статистикам из Центрального статистического комитета удалось добиться права обрабатывать данные переписи лишь потому, что они ссылались на необходимость придать обработке научный характер. Изначально предполагалось, что обработкой будет заниматься специальная организация, Главная переписная комиссия (ГПК), составленная в основном из представителей министерств; статистикам из ЦСК в ней отводилась роль простых исполнителей. Как только ГПК распустили, статистики из ЦСК начали вести обработку самостоятельно, исходя из собственных критериев. В частности, хотя первоначально предполагалось распределить данные о языках и племенах (зачастую два эти слова употребляются как полные синонимы) по 30 рубрикам, ЦСК настоял на том, чтобы наименования языков классифицировались “в возможно чистом виде”.^[23] Его представитель объяснил, что “Комитет (ЦСК) счел своим долгом представить цифры такой степени важности в распоряжение мировой науки в возможно чистом виде”.^[24] Учитывая, что возможности механической обработки данных в то время были крайне ограничены, на практике это означало, что в итоговых документах будет перечислено максимальное количество языков. Их оказалось 131. Этим 131 языку соответствовало 131 племя.
Однако если сводную таблицу языков Империи можно было составить по этой схеме, соответствовавшей ожиданиям научного сообщества, то при составлении перекрестных таблиц возобладала иная логика. В 1901 году представители всех министерств собрались, чтобы обсудить причины, по которым обработка результатов переписи 1897 года отнимает так много времени и стоит так много денег. Представители министерства финансов и Государственного контроля строго критиковали паткановскую классификацию национальностей.^[25] Они считали, что перепись должна в первую очередь служить интересам государства, а значит, при публикации результатов следует фиксировать только языки, “имеющее государственное значение, остальные же отнесены в группу “прочих”.^[26] По мнению государственных чиновников, упоминания были достойны только те языки и национальности, которые играют важную роль в экономической жизни Империи, иначе говоря, языки и национальности западной части страны, известной гораздо лучше.^[27]

2. 1926 год: этнография и политика

2.1. СОВЕТСКИЙ СОЮЗ НА СТРАЖЕ НАЦИОНАЛЬНЫХ МЕНЬШИНСТВ

Перепись 1926 года проходила в условиях, способствовавших обсуждению вопроса о национальностях. Придя к власти, большевики признали право народов на самоопределение и сумели вернуть в пределы государства большую часть территории Империи.^[28] Стремясь отказаться от дискриминационной политики царского правительства и стереть разницу в развитии между разными национальностями, новая власть начала активно покровительствовать нерусским народностям; начиная с 1923 года место прежней негативной дискриминации заняла дискриминация позитивная.^[29] Новые границы между республиками внутри Советского Союза и новые административные деления внутри более мелких единиц были призваны хотя бы частично обеспечить каждой нации право на собственную территорию.^[30] Во второй половине 1920-х годов национальным меньшинствам на местном уровне уделялось особое внимание в ходе районирования. Перепись была призвана предоставить цифровые данные и географические сведения, необходимые для того, чтобы определить, соответствует ли данной территории ее этнический состав. Что же касается статистических сведений о национальностях, их число постоянно увеличивалось, поскольку национальный критерий становился одной из главных характеристик индивида, прежде всего, в записях гражданского состояния.
Понятно, что в этих условиях разработчиков переписи 1926 года интересовали прежде всего формы регистрации национальных меньшинств. Во время Четвертого всесоюзного съезда статистиков, проходившего в Москве в феврале 1926 года, демографы стремились в первую очередь исправить ошибки, допущенные при определении национального состава страны в прежние годы, в частности, из-за неверных подсчетов национальных меньшинств на региональном уровне. Они с осуждением упомянули тенденцию счетчиков, в особенности на Украине и в Белоруссии, опускать подлинные ответы опрашиваемых и за счет этого раздувать число представителей титульной нации.^[31] Представитель национальных меньшинств в Совете национальностей, Островский, подчеркнул политическую необходимость регистрации национальной принадлежности во время переписи. Он утверждал, что “нацменьшинства возлагали большие надежды на эту перепись. Многие мечтали, что наконец мы войдем официально и легально в семью народов, а то никто не подозревал о нашем существовании”. Ссылаясь на открывающуюся для малых народов возможность отстаивать свои культурные и политические права, Островский добавляет, что “каждая небольшая национальность ждет, что она будет учтена, что ее нужды будут приняты во внимание”.^[32]

2.2. ПРАВИЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ

Переписной лист переписи 1926 года представлял собою плод компромиссов, вследствие которых в список вопросов были включены два отдельных пункта: один – о национальности, другой – о языке. Формулировкой вопроса о национальности разработчики переписи были обязаны карте этнографического состава страны, над которой с марта 1917 года работала Комиссия по изучению племенного состава (КИПС) Академии наук. Если традиционно основным критерием для определения “этнографической” или “племенной” принадлежности опрашиваемых считался “родной язык”, то теперь четвертым пунктом в переписной лист была включена “народность”; именно ответы на этот вопрос легли впоследствии в основу большей части перекрестных таблиц. В инструкциях было совершенно четко указано, что “целью переписи является определение племенного (этнографического) состава населения”.
Однако изучение архивных документов показывает, что такую постановку вопроса разделяли далеко не все. Не описывая эти дискуссии в подробностях,^[33] отметим, что в этом случае столкнулись совершенно разные трактовки понятия “национальность”. Были высказаны сомнения в том, что перепись способна отразить этнографическую принадлежность населения. Тем, кто считал, что при выявлении национального состава за основу позволительно брать самоназвания и самоопределение, противостояли те, кто считал необходимым дать счетчикам право указывать “объективную” национальность людей. В конце концов пришлось признать, что счетчики не способны с ходу определить национальность опрашиваемого. Этнограф В. В. Богданов предложил выяснять национальное происхождение людей, задавая им вопрос: “Кто были ваши предки?”^[34] Другой московский этнограф, приглашенный войти в состав Комиссии по переписи, этому резко воспротивился. А. Н. Максимов считал необходимым понять, что именно интересует организаторов переписи^[35] – “воспоминания о прошлом или характеристика теперешнего положения...”; сам он отдавал предпочтение второму подходу. Что касается вопроса о языке, то здесь было решено сохранить формулировку “родной язык”, но указать в инструкциях, что под этим подразумевается язык, которым опрашиваемый владеет наиболее свободно.
Статистиков очень волновала проблема, как получить точные ответы на вопрос о “народности”.^[36] В самом деле, понятие это столь расплывчато, что точности в ответах ждать не приходилось. Этимологически оно связано не только с “народом”, но и с “родом” и родством; в 1920-е годы оно противостояло другому, более политизированному понятию “национальность”, которое употреблялось гораздо более часто, в том числе в работах статистиков.^[37] В конце концов, было решено дать “народности” определение через отрицание, то есть перечислить то, чем она не является. Инструкции разъясняют, что народность не определяется ни территориально-административной принадлежностью, ни племенной принадлежностью, ни вероисповеданием, ни местожительством. Статистики опасались двух крайностей: либо получить ответы слишком общие и расплывчатые, сугубо административные, либо, напротив, столкнуться с бесчисленным множеством разнородных, не сводимых в одну систему определений; ведь деление на мелкие локальные группы и племена могло оказаться практически бесконечным. Именно эта тревога сквозит в словах Т. И. Семенова, утверждающего, что “важный вопрос подняли относительно дробления наименований... я сказал в своем докладе, что предел дробления должен быть поставлен очень узко”.^[38] Именно для того, чтобы избежать всех этих опасностей, еще до начала обработки данных переписи был составлен закрытый список народностей. Он должен был позволить классифицировать множество наименований этнографического происхождения, которые, как предполагалось, будут встречаться в ответах на вопрос переписи (всего около 600 наименований).^[39] Список давал возможность отделить наименования, за которыми в самом деле стоят национальные или этнические общности, от тех, которые являются всего лишь синонимами основного наименования, либо указывают на место проживания народа, либо относятся к той его части, которую “затруднительно считать самостоятельной”.^[40]
Отличить наименование, за которым стоит реальный народ, от наименования, которое этим свойством не обладает, значит решить вопрос о легитимности существования той или иной группы. Как только стало ясно, что статистики и, в частности, организаторы переписи делают первый шаг к институционализации этнических общностей, начались мощные атаки лоббистов на Академию наук, на статистические коллективы и на Совет национальностей. Правительства республик мобилизовали местных ученых, чтобы те потребовали внести коррективы в список национальностей. Таким образом, очевидно, что дискуссии относительно этого списка были связаны отнюдь не только с техническими сложностями; они имели отчетливую политическую подоплеку.

2.3. НЕВОЗМОЖНОСТЬ КЛАССИФИКАЦИИ

Список народностей Советского Союза был составлен для того, чтобы по окончании переписи свести количество наименований народностей до числа, поддающегося обработке, а главное, для того, чтобы ответы на вопросы, задаваемые в ходе переписи, “на самом деле” позволили выявить населяющие страну народности. Поскольку в молодом Советском Союзе влияние этнографов было очень велико,^[41] составление этого списка было поручено именно лингвистам и этнографам Академии наук, а точнее, Комиссии по изучению племенного состава, готовившей этнографическую карту страны.
При этом встал вопрос о том, как определить легитимность того или иного наименования. Например, по инициативе кавказских статистиков разгорелась терминологическая дискуссия о том, какое наименование предпочтительнее: турецкий азербайджанец или азербайджанский турок, и в результате было принято решение оставить в списке просто наименование “турок” как более “этнографическое”.
Список в первую очередь свидетельствует именно об этом стремлении составить чисто этнографический список в соответствии со сциентистскими представлениями, весьма развитыми в Академии наук. Так, некоторые наименования, имеющие географическое, конфессиональное или сословное происхождение, поначалу были из списка исключены.^[42] Исключили из него и “алло-казахов”, группу, образовавшуюся в результате смешения казахов с русскими и татарами;^[43] на их включении в список настаивали статистики из Казахстана, однако в результате в списке были оставлены только “казахи”.
В конечном счете политическая логика и потребности статистики взяли верх над нежеланием включать в список некоторые этнографические группы, плохо вписывающиеся в общую картину народов. Однако проблемы, связанные с их учетом, дают представление о том, из какого понимания этнографической реальности исходили люди, составлявшие закрытый список народностей. На одном из заседаний Комиссии по переписи Т. И. Семенов говорил: “Вы видите, что этот перечень носит характер классификации, но классификации в смысле стройной системы, составленной по разным племенам, видам и т.д. […] Так что если просмотреть в окончательной разработке, то там будет известный порядок наименований народностей, близких по племенному своему происхождению”.^[44] Иначе говоря, представители данной точки зрения исходят из того, что народностями можно считать только те общности, которые могут быть вписаны в общую картину национальностей или племен, связанных генетическими узами, основанными, в свою очередь, на языковом родстве. У этнографов не вызывали вопросов только наименования, легко вписывающиеся в эту общую картину. Предполагалось, что такая классификация воспрепятствует бесконечному дроблению этнографических групп. Кроме того, она служила убедительным аргументом в спорах с представителями регионов, которые исходили исключительно из соображений политического характера.
Между тем многообразие ответов вынудило статистиков и этнографов проявить большую гибкость. В преамбуле к списку народностей, на который следовало опираться при обработке переписи, указано, что “само свойство материала не позволяло придать этому перечню строго систематический, классификационный характер”.^[45] Этой классификационной четкости ученые смогли достичь лишь в опубликованном Комиссией по изучению племенного состава в июле 1927 года списке национальностей Советского Союза,^[46] построенном по лингвистическому принципу (национальности там расположены в соответствии с языковыми семьями). Число национальностей, вошедших в этот список, существенно меньше, чем в списке, опубликованном Центральным статистическим управлением: 169 вместо 195.

2.4. РАСШИРЕНИЕ СПИСКА

Первый вариант списка, предложенного представителями КИПС Центральному статистическому управлению, до расширения состоял из 155 национальностей. В декабре 1926 года он был послан на утверждение в Президиум Совета национальностей. Затем, 30 января 1927 года, список вновь подвергся обсуждению; свое мнение по этому поводу высказали представители автономных республик и два московских этнографа. Как сообщил Центральному статистическому управлению представитель КИПС С. И. Руденко, “в связи с пожеланиями, сообщенными КИПСу Президиумом Совета национальностей при ВЦИК и высказанными в особом заседании ЦСУ, комиссия пересмотрела представленный ЦСУ ранее “список народностей”, оставив его по существу без изменений, ряд мелких народностей, статистический учет которых может представить тот или иной интерес, перенесла из третьей графы в первую (основных народностей). Таким образом, перечень основных народностей заключает в себе 190 наименований; прочие наименования, числом до 400, были включены в список синонимов, частных, родовых, и географических наименований основных народностей.^[47] К этим 35 мелким народностям списка в публикации результатов переписи прибавилась рубрика, содержащая 6 наименований, сочтенных неточными.^[48] Этнографы пошли навстречу пожеланиям Президиума Совета национальностей и статистиков и включили в список наименования, которые им самим казались не вполне корректными.
Это расширение списка отвечало стремлению статистиков учесть все многообразие ответов, данных на вопрос переписи. В то же время оно совпадало с желаниями столичных политиков, заинтересованных в подробных сведениях о тех этнических группах, защита интересов которых могла послужить предлогом для вмешательства центра. В 1926 году московские статистики и политики очень легко нашли общий язык; они сообща пустились на поиски мелких народностей, населяющих Советский Союз, и одновременно столкнулись с сопротивлением местных властей. Перечень же мелких народностей оказался так велик, что после переписи обнаружилась интересная деталь: для двенадцати народностей не было зарегистрировано ни одного представителя.

2.5. РЕДУКЦИОНИСТСКИЕ ТЕНДЕНЦИИ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЛОГИКА

Методы, использовавшиеся разработчиками переписи для регистрации национальностей, подверглись резкой критике, в частности, со стороны представителей национальных республик, принявших активное участие в обсуждении организации переписи. Они высказали свои замечания и пожелания как по поводу состава переписного листа, так и по поводу списка народностей.
Чаще всего они выступали против чрезмерной дробности в описании этнических групп. Так, Украина и Закавказская Федерация предпочли термину “народность” термин “национальность”, обозначающий более широкие государственно-политические образования. Когда 17 февраля 1927 года на заседании Центрального исполнительного комитета (ЦИК) были оглашены первые результаты переписи, депутаты многих республик обрушились с резкой критикой на методы регистрации национальностей и языков. Так, представитель Чувашии утверждал, что ЦСУ исказило общее понимание терминов народность и родной язык, что ЦСУ “отступило от общепринятого в нашей науке понимания этих терминов”, и добавил, что по причине русификаторской политики царского правительства количество русскоговорящих оказалось завышенным.^[49]
Наиболее упорное сопротивление столичным этнографам, а затем и Совету национальностей оказывали представители Грузии, требовавшие, чтобы аджаров, мингрелов, лазов и сванов не выделяли в отдельные народности, а записали грузинами. В то время как Президиум Совета национальностей уже одобрил предложенный список народностей, представители Грузии обратились с протестом напрямую в высший орган советского государства, ЦИК.^[50] Между Президиумом Совета национальностей и Совнаркомом Грузии завязалась по этому поводу длительная переписка. Поначалу и статистики, и представители грузинских властей придерживались научной оценки списка, но чем ожесточеннее становился спор, тем большую роль в нем начинали играть политические соображения. Письмо от апреля 1927 г. гласило: “Вместе с тем, перечень поневоле напоминает то время, когда царские чиновники, желая ослабить национальное самосознание населения окраин и твердой рукой проводя русификаторскую политику, искусственно дробили основные народности на ряд народностей”. Кроме того, списку ставится в вину то, что он глубоко политизирован: “Вопрос о перечне народностей не только научный. Он и сугубо политический. Еще не так давно группа мингрельцев... под влиянием бывших владетельных князей Мингрелии […] выдвигали вопрос о выделении из Грузии Мингрелии. […] Объявлением мингрельцев самостоятельной, ничего общего с грузинами не имеющей народностью вновь выпячивается этот вопрос и создается некоторая иллюзия враждебно настроенных к советской власти грузин, чтобы вновь выдвигать этот вопрос.”^[51]
Нередко попытки республиканских властей воспрепятствовать расширению списка народностей оканчивались неудачей. Даже Грузии, несмотря на то, что ЦИК поддержал ее представителей и рекомендовал записать мингрелов, сванов, аджаров и лазов грузинами, пришлось в конечном счете удовольствоваться подстрочным примечанием, указывающим на единство грузинской группы.
В публикации результатов переписи список народностей был использован только в одной таблице. Все остальные таблицы были основаны на списке основных народностей, за которыми закреплены определенные административно-территориальные единицы, то есть на списке, утвержденном задолго до переписи. Составление этих региональных списков было поручено местным статистическим учреждениям; делалось это ради соблюдения национально-территориального принципа. Эти списки второго типа не могли включать в себя больше шести народностей, отобранных по принципу наибольшей численности.^[52]
Таким образом, в 1926 году, точно так же, как и в 1897-м, в основу перекрестных таблиц был положен принцип представительства народностей, имеющих наибольшую “государственную” важность. В 1926 году этот принцип позволял повысить значимость тех народностей, которые уже были выдвинуты на первый план при территориальном делении страны. Кроме того предполагалось, что в региональных списках основных национальностей некоторые народности будут объединены в родовые группы согласно этнографическому принципу этнического или лингвистического родства, но при условии, что за основу берется наиболее многочисленная народность данной территории: например, черкесы, кабардинцы и абаза вошли в черкесскую группу, а ингуши – в чеченскую.^[53]

3. ПЕРЕПИСЬ 1939 ГОДА

Перепись 1939 года стала переломным моментом в классификации национальностей: на этот раз принцип представительства, продиктованного исключительно интересами государства, восторжествовал над классическим этнографическим принципом. Накануне войны власти решили объявить, что в Советском Союзе окончательно разрешен национальный вопрос и за каждой национальностью закреплена определенная территория. Кроме того, советская власть выстроила иерархию национальностей.
В 1939 году перепись производилась в чрезвычайно напряженных условиях. На этот раз организаторы переписи снова обратились к Академии наук с просьбой составить список национальностей. Однако Комиссию по изучению племенного состава к этому времени уже распустили. Многие ее видные члены (С. И. Руденко, А. М. Золотарев) были арестованы еще в 1932 году. Рассуждать на этнографические темы становилось все труднее, сама эта дисциплина была объявлена всего лишь разделом истории.^[54] Критика по адресу некоторых членов КИПС была распространена на сами результаты переписи 1926 года в том, что касалось регистрации национальностей. Поэтому список национальностей подвергался постоянному пересмотру вплоть до 1939 года.
В 1939 году статистики и два научных учреждения Академии наук, отвечающие за составление списка национальностей и национальных словарей (Институт этнографии и антропологии [ИЭА] и Институт языка и мышления [ИЯМ]), стремились не только пересмотреть списки на основании региональных опросов и тем самым отразить перемены, происшедшие в национальном составе Советского Союза с конца 1920-х годов. Они попытались также применить на практике сталинское определение нации и уснастили свою работу многочисленными ссылками на текст “Марксизма и национального вопроса” (1913) и на речи Сталина, собранные в книге “Марксизм и национально-колониальный вопрос” (1934).
Всеобщая перепись населения СССР была произведена в 1937 году. Однако ее результаты были объявлены недействительными; многие сотрудники ЦСУ были уволены и арестованы. Когда было принято решение провести в 1939 году новую перепись, те статистики, которые еще оставались на свободе, выказали готовность исполнить все политические требования властей. Так, общая численность населения была искусственно раздута до той, которую предварительно назвал Сталин.^[55] Сотрудники ЦСУ выказали такую же готовность следовать в точности всем сталинским указаниям и в вопросе о регистрации национальностей. Так, один из проектов обновления списка и классификации национальностей, который окончательно порывал с традиционной этнографической классификацией, был основан на заявлении Сталина о наличии в Советском Союзе около 60 наций, национальных групп и народностей.^[56]

3.1. ПОЛНАЯ “СВОБОДА” ОПРАШИВАЕМЫХ

Во время переписи 1939 года в переписном листе седьмым пунктом шел вопрос о национальности (термин “народность” не употреблялся). По словам В. Н. Старовского, ответственного за перепись, приказ использовать именно этот термин исходил от высших лиц государства. Старовский, в частности, ссылается на слова Молотова, сказавшего, что замена “народности” на “национальность” не случайна: “Это вызвано тем, что надо было действительно определить “национальность”.^[57] Старовский, со своей стороны, прибавляет, что “это чрезмерное дробление [национальностей], не вызывавшееся обстоятельствами, было использовано буржуазными националистами”.^[58]
В инструкциях для счетчиков настоятельно подчеркивается необходимость доверять самоопределениям опрашиваемых в том, что касается национальности. Старовский противопоставляет уважение к самоопределению ориентации на происхождение и расовую принадлежность; он утверждает, что человек может быть негром по крови и иметь черную кожу, но, если он вырос в русском обществе, говорит по-русски и воспитан на русской культуре, он имеет полное право назвать себя русским. Этот отказ ориентироваться на происхождение и расовую принадлежность безусловно полемичен по отношению к Соединенным Штатам Америки и нацистской Германии.^[59] Наконец, хотя в связи с переписью 1939 года был издан закон, предусматривающий уголовное преследование людей, отказавшихся отвечать на вопросы счетчиков, Старовский подчеркивает, что в том, что касается национальности, проверить, лжет отвечающий или говорит правду, невозможно. Таким образом, он отрицает возможность документальной проверки, хотя и признает, что в обстановке репрессий, которым подвергались в Советском Союзе национальные меньшинства, многие поляки, немцы или японцы, вполне возможно, не стали указывать свою подлинную национальность.^[60] В конечном счете он признает, что “надо понимать свободное самоопределение как выражение принадлежности к определенной культуре и нации”.^[61] Однако этому праву опрашиваемых свободно определять свою культурную принадлежность противоречил способ составления списка национальностей, который не только существенно уменьшил число “национальных культур”, но и выстроил их иерархическим образом.

3.2. СОКРАЩЕНИЕ СПИСКА НАЦИОНАЛЬНОСТЕЙ

ЦСУ поручило лингвистическим и этнографическим институтам Академии наук составить список национальностей. Форму его определило само ЦСУ еще до проведения переписи, указав, что в нем должно быть около 60 основных национальностей.^[62] Цифра эта, первоначально, как мы видели, названная Сталиным, поставила ученых, чьи списки содержали более 150 наименований национальностей, в затруднительное положение. Поэтому на собрании в Институте языка и письменности 21 мая 1938 года Б. Гранд, специалист по национальностям, в начале своего выступления назвал две проблемы, стоящие перед учеными: первая, сказал он, заключается в том, чтобы выбрать наименования, достойные включения в список, а вторая – в том, что товарищ Сталин указал на существование “около 60 наций, национальных групп и народностей”.^[63]
Что касается Института языка и мышления, то он поначалу предложил алфавитный список из 150 национальностей. Над этим списком, в основу которого были положены пересмотренные заново списки, составленные по материалам местных опросов, работала группа ученых, которую возглавлял этнограф-лингвист И. И. Зарубин, бывший член КИПС. Зарубин и его коллеги сохраняли верность методам КИПС; они исходили, прежде всего, из лингвистических и политико-административных соображений. Поэтому, например, сам факт существования Аджарской автономной республики служил для них аргументом в пользу включения в список отдельной аджарской национальности, независимой от грузинской группы.
ЦСУ, тем не менее, продолжало оказывать давление на ученых, требуя еще сильнее сократить список национальностей. В результате список, утвержденный 25 июля 1938 года Президиумом Академии наук и представленный одновременно в Совет национальностей и в ЦСУ, содержал всего 120 национальностей.^[64]
Различия в составе списков 1926 и 1939 годов объясняются разницей в замысле и целях переписи, которые в свою очередь зависели от исторической обстановки. Как мы видели, в 1926 году целью переписи было составление “изначальной картины народов”, населявших СССР во времена некоего “золотого века”, еще до того, как политика русификации, проводимая царским правительством, начала оказывать свое пагубное воздействие. Статистик В. Г. Михайловский писал в сентябре 1926 года, что “перепись – это стремиться уловить, уловить те культурные и политические наслоения, которые вызвали перераспределение языков в сравнении с первоначальным распределением, зависящим от момента этнографии”;^[65] именно для того, чтобы выяснить, как происходило это первоначальное распределение, и задавался вопрос о “народности”. Организаторы переписи 1939 года исходили из совершенно иной логики. Они выдвигали на первый план процессы аккультурации и ориентировались не на прошлое, а на будущее. Так, в качестве аргумента в пользу причисления ягнобцев и язгулемцев к таджикам приводилось то обстоятельство, что вскоре будет проложена большая дорога, которая свяжет Ягнобскую долину с внешним миром, а также тот факт, что ягнобцы и язгулемцы двуязычны, а образование получают на таджикском языке.^[66] Сходным образом сарт-калмыков причислили к киргизам. Потомки калмыков, поселившихся в Киргизии, они, как утверждали составители списка, “почти полностью ассимилировались с окружающим киргизским населением. Школа на киргизском. Калмыцкий язык сохранился лишь среди стариков, у молодого поколения сохранилось лишь сознание принадлежности к сарт-калмыкам и соответствующее самоназвание”.^[67] Таким образом, сопоставление двух списков позволяет оценить глубину расхождения между взглядом на национальности, господствовавшим в 1926 и в 1939 годах. К концу 1930-х годов вопрос о происхождении перестал быть в центре внимания; теперь главенствует точка зрения, согласно которой аккультурация подчиняется административному делению. Речь идет об описании не “народностей”, но национальностей, способных “сплотиться” в советские нации.
Однако, сколько бы организаторы переписи 1939 года ни ссылались на “исторические законы”, вследствие которых под влиянием экономического развития на смену множеству племен приходит небольшое число наций, и как бы они ни старались сократить список национальностей, он все равно оставался слишком длинным.

3.3. ИЕРАРХИЯ НАЦИОНАЛЬНОСТЕЙ

Если ИЯМ на совместных с Комиссией по переписи заседаниях разработал алфавитный список национальностей, на Институт этнографии и антропологии (ИЭА) была возложена задача их классификации. Классификация эта была призвана исполнить пожелания ЦСУ и привести список в полное соответствие с заявлением Сталина. Ведь Сталин не только назвал цифру 60, он еще и упомянул о существовании наций, национальных групп и народностей.
На совместном собрании представителей ЦСУ и академических институтов было решено разделить список на две части: в одну вошли национальности, имеющие собственные административно-территориальные единицы в составе СССР, в другую – национальности, выделяемые исключительно благодаря представляемому ими политическому или научному интересу.^[68] Понятно, что в этом случае классификация осуществлялась только ради того, чтобы власть имущие яснее представили себе национально-административную структуру государства и получили необходимые им сведения.
Однако одновременно с этой несложной работой ИЭА осуществлял другой, более сложный труд – составление претендующего на научность списка с делением на нации, национальные группы и народности.^[69] Сотрудники ИЭА предложили разделить имеющийся материал на четыре группы. В первую предполагалось включить нации; к их числу сотрудники Института отнесли народы, составляющие основное население союзных и автономных республик. В разряд “народностей” вошли “прежде всего народы, составляющие основное население автономных областей и округов”, а также некоторые многочисленные народы, “проживающие компактным образом в определенных районах и имеющие собственную письменность”. К национальным группам были причислены такие народы, которые “в основной своей массе живут за пределами Советского Союза, а в СССР составляют национальные меньшинства”. Сообщалось, что, в согласии с пожеланиями Старовского, их подсчет производился без сокращений и округлений. Наконец, четвертую категорию составили “этнографические группы”. В них входило остальное население – “по большей части остатки различных племен”; эту категорию предполагалось внимательно рассмотреть на предмет возможности включения ее в другие, более крупные категории.
Нетрудно заметить, что проект списка, предложенный ИЭА, воспроизводит иерархию территорий и народов СССР; причем национально-государственные образования соответствуют только двум первым категориям списка. Что касается четвертой группы, в которую в самом деле вошли “остатки прошлого”, ее в отдельную категорию выделять не стали.
Проект списка, предложенный ИЭА, вызвал единодушную критику ученых из других академических институтов. Стенограммы обсуждений списка, составленные научным советом Института языка и письменности^[70] и сотрудниками отделения гуманитарных наук Академии,^[71] свидетельствуют о нежелании лингвистов и этнографов делить национальности на разряды. После долгих дискуссий Президиум Академии наук в конце концов утвердил два списка, один алфавитный, другой – разделенный на три разряда (нации и национальности, национальные меньшинства и этнографические группы). Списки эти были отправлены в Совет национальностей СССР, однако второй список явно вызывал у его авторов большую тревогу. В самом деле, в письме, адресованном председателю Совета национальностей, говорится, что “вопрос о разделении народностей СССР по указанным 3 группам весьма сложен и нуждается в авторитетном санкционировании”.^[72] Разработчики алфавитного списка, близкие к ИЯМ, хотя и не исключали возможности создать подобную классифицикацию, тем не менее считали, что не имеют достаточно материала для разделения национальностей на “такие исторические категории, как нации, национальности, национальные и этнографические группы”.^[73] С другой стороны, они отвергали возможность классификации, основанной на лингвистико-этнографических схемах, использовавшихся прежде.
Наконец ЦСУ решило представить правительству список национальностей, в котором имелись только два разряда: во-первых, советские нации и национальности, а во-вторых, “национальности, проживающие в основной массе за пределами Советского Союза”.^[74] Этот выбор позволяет нам судить о политической обстановке, в которой он был совершен. Появление этого своеобразного списка поставило существенные проблемы перед статистиками, которые сознавали политическую подоплеку перемен в отношении к “вражеским нациям”, проживающим на территории СССР, но затруднялись найти для этой дискриминации научное выражение. По черновикам списка видно, что вначале в него входили национальности, проживающие по обе стороны государственной границы. В конечном счете в нем остались национальности, которые в современной историографии именуются “национальностями диаспоры”; представители некоторых из них с начала 1930-х годов находились под строгим надзором. Сегодня мы располагаем гораздо большими сведениями о надзоре, депортациях и репрессиях, которым подвергались эти национальные меньшинства.^[75] Статистики сыграли свою роль в этих преследованиях, осуществлявшихся на государственном уровне. Тем не менее при обсуждении списков нашлись люди, выступившие против подобных тенденций. Так, статистическое управление Ленинграда высказалось категорически против разделения на нации и национальные меньшинства. Ленинградские статистики указывали на то, что “и Конституция СССР и закон о гражданстве СССР не устанавливают никаких различий национальностей, независимо от того, имеются или нет государственные образования отдельных наций вне СССР”;^[76] особенные сомнения вызывал у них статус финнов. Такой подход, при котором люди из национальной группы, имеющей государственное образование вне пределов СССР, причисляются к представителям этого образования (хотя они сами и их предки, вполне возможно, родились на территории Советского Союза или Российской империи), показывает, насколько тесно переплетались накануне Второй мировой войны понятия гражданства и национальности и в глазах представителей власти, и в глазах обывателей. В ходе переписи 1939 года в Адлерском районе Краснодарского края жители греческого происхождения писали “греки” как в графе “национальность”, так и в графе “гражданство”, надеясь, что в этом случае они будут признаны выходцами из Греции и получат право на выезд из СССР.^[77]
Результаты переписи были опубликованы лишь частично. Опубликованные материалы касались только 57 или 49 наиболее многочисленных национальностей. Таким образом, было исполнено пожелание Старовского относительно полного совпадения между административной структурой Советского Союза и результатами переписи.^[78] Что же касается попыток классификации, они перестали опираться на традиции “классической” этнографической науки. Теперь во главу угла было поставлено соответствие идее государства, в котором существуют национальности официально признанные, национальности репрессированные и национальности подозрительные. При этом под сомнение был поставлен сам принцип подвижности национальных категорий. В самом деле, в 1938 году государство постановило,^[79] что во внутренних паспортах советских граждан (введенных в 1932 году) обязательно должна значиться национальность их родителей. Кроме того, в случае, когда “подлинная” национальность людей вызывала сомнения (это касалось в первую очередь поляков, немцев, греков, то есть представителей преследуемых народов), сотрудникам отделов записи актов гражданского состояния было предписано требовать документальных подтверждений национального происхождения.^[80] Таким образом, национальные категории обрели свою окончательную форму вследствие репрессивных мер – не вследствие введения национального ценза, а вследствие внесения графы “национальность” в паспорт.

Заключение

Желание распределить национальности по разным категориям обнажает тревогу, которую испытывали власти перед лицом многообразия народов, населяющих страну. В 1897 году ученые подходили к вопросу о национальностях сравнительно бескорыстно; они рассматривали его с натурализаторской и субстанциалистской точки зрения, стремясь только к одному – осуществить такое исследование, которое способно привлечь внимание мирового научного сообщества. Напротив, этнографы молодого советского государства надеялись с помощью этнографических исследований навести относительный порядок в хаосе этносов и положить созданную ими систему в основу осуществлявшегося в это время территориального деления страны. Не прошло и пятнадцати лет, как национальное многообразие начало вызывать совершенно иные реакции. Официально советское государство решило национальный вопрос, наделив самые многочисленные национальности отдельными территориями, а у самых малочисленных отняв даже право на признание их существования.
Перепись национальностей в Советском Союзе, а затем в России сохраняет глубоко оригинальный характер не только вследствие большого числа групп и подгрупп, которые при этом регистрируются, но вследствие широты и глубины поднимаемых ею проблем. Проблемы же эти связаны с институционализацией этнонациональных общностей и закреплением за каждым индивидом совершенно определенной национальной принадлежности. Обсуждение списка национальностей в ходе подготовки переписи 2002 года показывает, в какой мере регистрация той или иной группы счетчиками и статистиками до сих пор воспринимается как первый шаг к признанию и защите со стороны государства. Поэтому важно осмыслить политические последствия этой формы регистрации, которая ставит существование группы в зависимость от ответов на единственный и весьма нечеткий вопрос о “национальной принадлежности”. Нынешняя власть декларирует разрыв с советской национальной политикой, однако в радикальности этого разрыва заставляют усомниться как подобная форма мобилизации на уровне каждого индивида, так и составление закрытого списка национальностей, свидетельствующее о верности позитивистской концепции национальностей, согласно которой только ученые имеют право узаконивать существование той или иной национальной группы.