В последние годы появляется все больше исследований, посвященных изучению национального вопроса в СССР. Интерес к данной проблематике обусловлен, в частности, попытками объяснить бесславный конец могущественной державы. Основным рефреном работ на эту тему является мысль о противоречивости (этно)национальной политики, проводившейся советским руководством. С одной стороны, оно активно способствовало формированию национальных идентичностей. С другой – довольно последовательно проводило курс на создание единой советской общности. Результатом реализации первой тенденции стало то, что, по словам С. В. Чешко, “в массовое сознание на фоне пропаганды интернационализма внедрялись нормы национализма. В течение десятилетий поколениям советских граждан государство втолковывало, что они не просто люди и граждане, а еще и представители ‘наций и народностей’, обладающих определенными и различными статусами”.^[1] Одновременно, в противовес актуализации националистического дискурса, коммунисты стремились реализовать доктрину “пролетарского интернационализма”, суть которой заключалась в том, что, по выражению В. А. Тишкова, “солидарность трудящихся России во имя общего революционного дела требует их объединения в едином государстве”.^[2] Эта, вторая тенденция, была направлена на интеграцию поликультурного общества в гражданскую нацию и представляла собой, по определению С. Е. Рыбакова, “самое обычное нациестроительство, лишь окрашенное в ‘камуфляжный’ классовый цвет”.^[3]
Как отмечается исследователями, обе указанные тенденции, в принципе, являлись “частью общей политики модернизации общества, осуществлявшейся сталинским государством”.^[4] Однако, в отличие, например, от классического случая Западной Европы, где процесс нациестроительства стал важным средством модернизации, советская “догоняющая” модель модернизации, напротив, ставила своей главной целью создание “национальных” общностей и венчающего их “советского народа”. Политическая практика нациестроительства при этом определялась быстро закостеневшими идеологическими догмами коммунистического режима. В связи с этим возникает настоятельная потребность в изучении советской идеологии – каким образом она использовалась в процессах нациестроительства и конструирования “национальных” и “наднациональных” форм идентичности? Тем более востребованность такого исследования обуславливается созревшей к сегодняшнему моменту необходимостью, по мнению ряда исследователей, “возвращения идеологии и политики в общий анализ советского периода”.^[5] Если исходить из того, что любая идентичность во многом опирается на осознание всеми членами общности единства своего происхождения и исторической судьбы, иными словами, если считать, что в основе идентичности лежит концепт истории, то тогда проблему изучения идеологии в советской империи можно, в частности, сформулировать в виде предлагаемого в современной науке набора вопросов: “Что происходит в империи с множественными альтернативами видения прошлого, характерными для образующих империю народов: империя эти ‘образы прошлого’, подавляет, синтезирует, иерархизирует? Возможно ли существование общей имперской памяти как основы общественного и государственного строительства в империи? Или в имперском контексте множественные альтернативные ‘памяти’ существуют в оппозиции к имперскому историческому ‘государственному’ нарративу?”.^[6]
Особенностью государственного строительства в СССР стало то, что коммунистический режим активно использовал этничность для территориально-административного структурирования страны. Поэтому он прилагал немало усилий и средств для развития советских этнонаций. Для институализации и спонсирования культурного многообразия в СССР было вложено много материальных, научных и пропагандистских ресурсов. Была выработана своеобразная номенклатура народов – социалистических наций и народностей, ранжированных по своему этнополитическому статусу от союзных республик до автономных округов. Большинство современных специалистов соглашаются с тем, что “советское государство, несмотря на его декларируемую интернациональную, классовую природу, осуществило этнизацию политики и даже внутреннего административного устройства…”.^[7] Правящая партия имела дополнительный ресурс для осуществления этнонационального принципа в политике и государственно-административном устройстве страны, поскольку создала хорошо отлаженную карательную систему и жесткую управленческую структуру государства.
Национальная политика коммунистов объяснялась не столько их искренним стремлением к подлинному расцвету и освобождению народов, сколько, как отметил Т. Мартин, пониманием того, что “национальное сознание является неизбежной исторической фазой, которую все народы должны пройти на пути к интернационализму”.^[8] По словам И. В. Сталина, большевики предпринимали действия, направленные на “максимальное развитие национальной культуры, с тем, чтобы она исчерпала себя до конца, и чтобы затем была создана база для организации международной социалистической культуры”.^[9] Более того, этнонациональная стадия развития имела позитивный смысл, поскольку она, как верно подмечено Т. Мартином, соотносилась с процессом модернизации: “…Укрепление национального статуса стало ассоциироваться с историческим прогрессом. Таким образом, формирование наций воспринималось как неизбежная и позитивная стадия в модернизации Советского Союза”.^[10] Немаловажной причиной, подтолкнувшей коммунистов к опыту этнического федерализма, стало также желание продемонстрировать мировому сообществу идеальность национально-государственного устройства Советского Союза. Этот процесс очень точно описан А. Д. Синявским, отмечавшим, что большевики пошли “на уступки федерализму, с тем, чтобы создать Империю, новую, интернационалистическую и потому прочную империю. Эти уступки ничем не грозили единству, а напротив его укрепляли, и одновременно превращали Советский Союз в некую идеальную модель будущего коммунистического мироустройства… Требовалось, чтобы этот прообраз был настолько прекрасен, настолько свободен от национальных разногласий, что весь мир устремился бы к подобной гармонии”.^[11]
В результате в СССР концепция национальной государственности утвердилась на уровне этнотерриториальных автономий, а задача “нациестроительства” оказалась в идеологическом арсенале этнически обозначенных внутригосударственных образований, над которыми, впрочем, сохранялся всеобъемлющий политико-идеологический и кадровый контроль со стороны правящей партии. Как отмечает в этой связи В. А. Тишков, “…советское государство пошло настолько далеко в экспериментах с этничностью, что спустило крайне важную метафору нации с общегосударственного уровня на уровень этнических общностей”. И, что особенно важно, этот существенный элемент политики идентичности был заменен “пропагандой общесоветского патриотизма, а затем понятием советского народа как новой исторической общности людей”.^[12] Насаждая данные идеологемы, коммунисты, фактически, стали выступать в роли государственных националистов в масштабах СССР и стремились осуществить свой националистический проект, который по причудливой логике “марксистско-ленинской диалектики” позиционировался в категориях интернационализма. Можно утверждать, что за фасадом советского федерализма и этнонационального многообразия скрывалась довольно отчетливо прослеживаемая тенденция к унификации и унитаризму, эксплицитным проявлением которой стало внедрение в общественное сознание советской идентичности.
Правящий режим стремился проводить политику политической и культурной консолидации населения Советского Союза. В формируемом им идеологическом дискурсе производилось активное манипулирование историческим материалом, посредством чего создавался единый взгляд на историю СССР. Этим для всех народов советской империи конструировалась общая историческая память. Был разработан ряд идеологем, с помощью которых актуализировалось общесоветское сознание. Действительно, как отмечает И. Нарский, “образы ‘собирания земель’ и ‘воссоединения’, ‘братской помощи’ и ‘дружбы народов’, отнюдь не несущие тоталитарный потенциал, – вполне эффективное средство наднациональной мобилизации”.^[13] Особая роль в процессе конструирования общей исторической памяти стала принадлежать концепту “дружбы народов”, появившемуся в ходе переосмысления (конструирования) истории с позиций ортодоксального советского марксизма. Становление единого советского самосознания происходило также через актуализацию идеологемы “советский народ”.

ДРУЖБА НАРОДОВ

Пропагандируя идеологему “дружбы народов”, государство стремилось убедить население страны в том, что все оно, несмотря на этнокультурные различия, имеет единую историческую судьбу. Для этого использовался стандартный прием из арсенала национализма, когда множество локальных историй – историй народов СССР – сливались в единый поток. Внимание в научной, учебной и пропагандистской литературе акцентировалось на совместных действиях представителей разных этносов, например: “Дружба народов Бурят-Монголии свое начало берет еще в дореволюционном прошлом. Имеется много исторических свидетельств о совместных выступлениях народов, населявших территорию нашей республики, против иноземных захватчиков. Монгольские ханы и маньчжуро-китайские завоеватели совершали неоднократные набеги с целью подчинения и грабежа народов Бурят-Монголии. Однако они получали дружный отпор со стороны бурят, русских и эвенков”.^[14]
Особенно важную роль в процессе выработки общей исторической памяти, естественно, играла наука. Анализируя бурятский советский исторический нарратив, можно прийти к выводу, что целью официальной историографии было обоснование несколько важных в политическом смысле положений. Во-первых, ученые доказывали универсальность закономерностей развития исторического процесса вообще, и, следовательно, применимость марксистской методологии для интерпретации социально-экономической и политической истории Бурятии. Во-вторых, на конкретном историческом материале демонстрировалось, что сложение единой социальной, экономической, политической общности в границах империи шло уже давно и реализовывалось одновременно посредством консолидации в социальном пространстве слоя эксплуататоров и осознанием единства своих интересов эксплуатируемым населением империи. Этнокультурный аспект при этом отходил на задний план, уступая по значимости идее социально-классовых антагонизма или солидарности.
Например, в 1934 и 1952 гг. состоялись два совещания бурятских историков. Советскими идеологами подчеркивалась их политическая важность, заключавшаяся в том, что в ходе работы этих совещаний были отсечены все возможные альтернативы видения исторического процесса в Бурятии (к слову сказать, альтернатив этих было не так много и, в конечном счете, все они строились, опять-таки, на основе марксистского подхода к истории). Был принят унифицированный – официально признанный и допустимый – взгляд на историческое развитие бурятского народа. Как отмечали сами участники совещания 1934 г., одна из его важнейших задач заключалась в “преодолении буржуазной историографии”. Необходимо было дать “отпор неверным установкам, вскрыть ряд существенных извращений в понимании исторического процесса, и в этом его [совещания] большая политическая значимость”.^[15] Преодоление буржуазной историографии выражалось в пресечении разгоравшейся было среди бурятских историков дискуссии об особенностях социально-экономической истории Бурятии. Некоторые пытались утверждать, что в Бурятии не было феодальной формации. Из первобытно-родового строя под воздействием российского колониализма она сразу якобы перешла к капиталистическим отношениям. Подобные “заблуждения” были решительно развенчаны: “строй общественно-экономических отношений в Бурятии XVII, XVIII и начала XIX столетий показывает нам наличие всех тех противоречий, которые свойственны всякому феодализму…”.^[16]
На совещании 1952 г. также отмечалось, что “Бурят-Монголия, как и вся наша страна, прошла длительный и сложный путь исторического развития от первобытно-общинного строя к социалистическому обществу. В ее истории проявляются как общие закономерности исторического процесса, так и местные особенности исторического развития”. Вопрос о наличии феодализма решался в контексте более широкой проблемы периодизации истории СССР: “Необходимо на основе марксистско-ленинской методологии дать такую периодизацию [Бурятии], которая сочеталась бы с периодизацией истории всей нашей страны…”.^[17] Реализация такой задачи вызывала вполне заслуженную критику со стороны немногих исследователей: “…периодизация истории бурятского народа строится по хронологическим периодам истории русского народа. [Тогда как в ней] должны быть отражены местные особенности”, под которыми, впрочем, понимались всего лишь более “медленные темпы экономического и общественного развития края в сравнении с центром России”.^[18]
Как нам представляется, решения, принятые на совещаниях по проблемам исторического развития Бурятии и бурятского народа, имея историографический характер, преследовали вполне конкретные политические цели. Заданные на них принципы формирования официального исторического нарратива позволяли поместить локальную бурятскую историю в общий историко-имперский контекст, и тем самым задавали взгляд на нее как на неотъемлемую часть истории СССР. Отсюда проистекал уже вполне инструментальный вывод, превращавший историю в “служанку” политики и идеологии, в надежное средство, позволявшее власти контролировать и корректировать общественное сознание и память в нужном для нее (власти) направлении. Как утверждал один из участников дискуссии 1934 г., историк П. Хаптаев, транслируя официальную идеологическую установку: “Надо драться за овладение высотами исторической науки, с тем, чтобы история не служила мостом протаскивания теорий, враждебных марксизму-ленинизму. Пора привлечь историю на службу социалистического строительства”.^[19]
Помещение локальной истории в универсалистский контекст мирового исторического процесса создавало философский и мировоззренческий фундамент, на основе которого могла, в частности, развиваться идея о консолидации населения Российской империи. Заданный марксистской методологией приоритет классового над национальным / этническим обусловливал и способ интерпретации этой консолидации. Считалось, что интеграционные процессы, имевшие место в имперском пространстве, протекали внутри социальных классов. А межэтническое взаимодействие рассматривалось как явление второстепенное и опосредованное классовой борьбой.
Сложение единой социальной общности в империи официальный исторический нарратив рассматривал отдельно, по двум сегментам. Постулировалось, что, в первую очередь, в интеграционные процессы были вовлечены эксплуататорские верхушки колонизировавшего (русский царизм) и колонизируемого (бурятские феодалы – нойоны, ламы, а позже и нарождающийся класс бурятских капиталистов) сообществ. Объединение эксплуататоров якобы основывалось на общем экономическом и политическом интересе. Как писал уже упоминавшийся П. Хаптаев, “…царизм всячески поддерживал и поощрял нойонство. Это имело двоякое значение: во-первых, поддержка и поощрение нойонства... умножали силу и могущество царизма; во-вторых, сохранение и укрепление института нойонства были необходимы для царизма в целях феодальной эксплоатации Бурятии”.^[20] Этот совместный интерес чуть позже будто бы привел к тесной спайке в рамках единой политической системы империи, причем это единение осознавалось самими эксплуататорами. Как прозвучало в выступлении в прениях на дискуссии 1934 г. историка О. Дашидондобе, “Тайшинско-нойонская власть, будучи феодальной по своему существу, органически слилась с общим крепостническим режимом русского царизма, находя в последнем надежную опору и вдохновителя. Тайшинско-нойонская каста помогала царизму русифицировать бурятские массы путем распространения христианства, перевода населения на земледелие вместо скотоводства”.^[21]
Вместе с тем, официальная историография акцентировала внимание и на одновременно происходившей консолидации эксплуатируемых: “Параллельно с процессом сближения бурятской феодальной верхушки с представителями царской власти, на местах шло сближение народных масс русских, бурят и эвенков на почве общей борьбы против угнетения и эксплуатации со стороны феодально-крепостнического государства и его агентов в лице воевод и приказных”.^[22]
Этот аспект исторического дискурса был особенно важным для развития идеологемы “дружбы народов” и конструирования в ее контексте образа общего для всех народов героического прошлого. Главным элементом, интегрирующим отдельные истории в единое целое, в соответствии с марксистско-ленинской теорией, становилась при этом классовая борьба народов. Противопоставление эксплуатируемых и эксплуататоров выводило на проблему осознания интернационального единства трудящихся масс: “Несмотря на то, что царское правительство и эксплуататоры всеми методами разжигали вражду между народами, общая ненависть к эксплуататорским классам и внешним врагам способствовали укреплению этой дружбы и взаимопонимания” (Д. Ц. Цыремпилон).^[23] Апеллируя к конкретному историческому материалу (например, к братскому восстанию 1696 г.), бурятские ученые доказывали, что даже в XVII веке “движение народных низов приводит к объединенным выступлениям”, в которых “приняли участие и русские, и буряты, и эвенки”. При этом подчеркивалось, что “организованный характер выступления опровергает версию о его стихийности и свидетельствует о прочности связей, установившихся между русскими и бурятами на почве осознания единства интересов в борьбе с общими их угнетателями”. В результате делался вывод, что уже тогда “взаимоотношения между русским и бурятским населением настолько упрочились, что стали возможны совместные политические выступления, отражавшие общность интересов, все более осознаваемую и русскими, и бурятами”.^[24]
Единство исторической судьбы выражалось не только в наличии общей истории, но и общего настоящего. В официальном дискурсе подчеркивалось, что для советской Бурят-Монголии характерным стал “крепкий союз и полная солидарность рабочих и крестьян, как русских, так и бурят”.^[25] Успешная национальная политика Компартии привела к тому, что “времена национальной розни, взаимного недоверия безвозвратно ушли в прошлое. Дружба всех народов СССР, скрепленная годами совместного строительства хозяйства и культуры своей родины, стала нерушимой”.^[26] В результате в Бурятии, как и всюду в Советском Союзе, можно наблюдать “образование морально-политического единства народов нашей Родины, сплотившихся вокруг партии… и советского правительства”.^[27] Ведущую роль в деле консолидации разнородного в этнокультурном отношении населения политики, а с их подачи и историки отдавали “трудящимся массам”: “в тяжких испытаниях выковывался великий дружеский союз народов, но зачатки его обнаруживаются и в далеком прошлом, в жизни народных низов”.^[28]
Как показывает приведенный выше материал, характерной чертой официального идеологического дискурса, формулировавшегося властью в 40-е гг. ХХ в., стало то, что субъектами действия в нем часто выступали не советские граждане, а “самоопределившиеся” народы, т.е. народы, получившие национальную государственность и выступавшие в качестве коллективных членов СССР. Конечно, к реальной юридическо-правовой практике, где главным субъектом оставался все же отдельный гражданин-индивидуум, эта особенность дискурса не имела никакого отношения, но в политико-идеологическом плане она призвана была продемонстрировать правомочность и равенство советских наций. Действительно, “исторических побед в деле строительства новой социалистической жизни” добивалось не сообщество граждан, а “бурят-монгольский народ при помощи великого русского и других братских народов Советского Союза”;^[29] войну с фашистской Германией вели не просто граждане СССР, а “бурят-монгольский народ вместе со всеми народами Советского Союза…”;^[30] интенсивное социально-экономическое развитие СССР шло за счет “сотрудничества народов в системе единого союзного государства”.^[31]
Когда речь шла о “самоопределившихся нациях”, то советская общность понималась в качестве единого государственного и идеологического пространства и обозначалась в соответствующих терминах. Бурят-монголы, получившие свою национальную республику, в ее лице становились “неотъемлемой, связанной кровными узами со всей страной, частью Великого Советского Союза”.^[32] Вариантами названия единой советской общности в данном контексте могли выступать “социалистическое отечество” (“…бурят-монгольский народ, вместе со всеми народами Советского Союза, …отстаивает свободу и независимость своего социалистического Отечества…”^[33]) либо “социалистическая родина – СССР” (“Бурят-монгольский народ… беспредельно любит свою прекрасную социалистическую Родину – СССР”).^[34]
Таким образом, официальный идеологический дискурс формировал в сознании населения представление о том, что Советский Союз являлся сообществом не столько граждан, сколько советских наций и народностей. Иными словами, в контексте идеологемы “дружба народов” советская общность выражалась, прежде всего, в единстве этих наций и народностей, а советская идентичность представляла собой сумму коллективных идентичностей всех этнонаций, образующих СССР. Пожалуй, это был необходимый этап в процессе конструирования единой советской общности, которая не обладала этнической базой от природы, но в идеале обрела бы ее, по мере того как население, находившееся под господством данной социально-политической формации, “этнизировалось”, т.е. начало представлять себя в прошлом или в будущем так, как если бы оно образовывало естественное сообщество, как таковое обладающее идентичностью истоков, культуры и интересов, стоящей выше индивидов и социальных условий”.^[35] Именно с этой целью советская пропаганда со временем стала все меньше внимания уделять концепту “дружбы народов” и все активнее развивала идеологему “советский народ”.

СОВЕТСКИЙ НАРОД

Что же представлял собой “советский народ”, когда появился этот термин в официальном идеологическом дискурсе и какими характеристиками он наделялся? Как указывает С. В. Чешко, “суть концепции ‘советского народа’ заключалась в том, что на стадии развитого социализма в СССР сложилась новая социальная общность, характерная именно для этой фазы общественного развития и выделяющаяся рядом признаков”.^[36] Классическим определением этого понятия, сформулированным советским обществоведением и использовавшимся в идеологической риторике, можно считать следующее. Советский народ, это – “возникшая и утвердившаяся в результате победы социализма в СССР социально-классовая и интернациональная общность, охватывающая все классы, социальные группы, нации и народности страны, имеющая единое Отечество, базирующаяся на единой экономике, территории, многообразной, но единой по содержанию культуре, имеющая единое марксистско-ленинское мировоззрение и духовный облик, единую цель – строительство коммунизма”.^[37]
Очевидно, что вышеприведенная дефиниция тесно коррелирует с определениями “нации” Сталиным и “этноса” Ю. В. Бромлеем. Такое понимание складывавшейся в СССР общности теоретиками и практиками советской идеологии можно интерпретировать как имплицитное помещение категории “советский народ” в один семантический ряд с иными этническими общностями.
Как подчеркивает ряд современных исследователей, концепция единой советской общности была не только идеологическим конструктом власти, но и, в определенной мере, коррелировала с социальной реальностью. Так, В. А. Тишков отмечает, что доктрина “единой общности советских людей” появилась не случайно, а в результате осмысления общественно-политических процессов, приведших к “формированию сходных социально-профессиональных структур и многих общих культурных и ценностных ориентаций среди советских национальностей”.^[38]
С. В. Чешко считает, что официальная концепция советского народа “не была полностью неверной, поскольку существовал сам советский народ как народ-общество, продукт длительного развития единого государства”.^[39] Среди признаков, объединявших население СССР, исследователь выделяет принадлежность к единому государству и достаточно длительную историческую традицию единой государственности. По его мнению, “этот фактор… вырабатывал и закреплял в поколениях привычку жить вместе, быть подданным общего царя или общего генсека, гражданами одной страны”,^[40] начавшуюся формироваться культурную общность. Ученый пишет, что: “Развитие профессиональной культуры, в том числе у народов, не имевших ее прежде, также действовало как интегрирующий фактор. В условиях индустриализации общества… сокращалась сфера традиционно-бытовой, локальной культуры и соответственно расширялась область распространения массовой культуры в ее советском, общегосударственном варианте”. Так же большую роль играл “русский язык, благодаря которому существовала единая система коммуникации”.^[41]
Как отмечает А. Г. Вишневский, “вполне можно было ожидать, что экономическая и социальная модернизация окажет на советское общество примерно такое же воздействие, какое она оказала в свое время в странах Западной Европы”. Ведь в результате модернизационных процессов “рушились многие внутренние перегородки между областями и народами, они сближались, рождались новые, иные, нежели прежде, силы интеграции, которые казалось бы, должны были спекать выходцев из разных краев империи, из разных ее этносов в единую и неделимую нацию”.^[42]
Говоря о времени появления идеи “советского народа”, С. В. Чешко, вслед за Г. Смитом, считает, что она “впервые прозвучала в выступлении Н. С. Хрущева на XXII съезде КПСС, но не получила отражения в итоговых документах съезда. Последнее состоялось на XXIII съезде… уже при Брежневе”.^[43] А. Г. Вишневский относит ее возникновение к еще более позднему периоду: “за несколько лет до распада Союза в СССР был введен в оборот пропагандистский тезис о якобы сложившейся ‘новой исторической общности людей – советском народе’ – ее можно было трактовать как нечто, вроде американской или французской нации, к формированию которой и подошло население СССР”.^[44]
Однако конкретный исторический материал, в частности бурят-ский, позволяет утверждать, что идея общесоветского единства возникла гораздо раньше, а термин “советский народ” начал фигурировать, по крайней мере, со времен Великой Отечественной войны. Еще на третьем съезде советов БМ АССР (1927) отмечалось, что одной из важнейших задач советского общества является подготовка “вполне сознательных граждан Союза”.^[45] В этом контексте симптоматичным можно считать состоявшееся тогда же обсуждение проекта конституции Бурят-Монгольской республики (так, впрочем, и не принятой), в ходе которого была высказана мысль о том, что бурят-монгольская, как и любая другая советская автономия, “не есть нечто застывшее и раз и навсегда данное”. Соответственно, федеративное устройство советского государства, а значит, и существование национальных республик и собственно национальных идентичностей рассматривалось как временное явление: “федерация является переходной формой к полному единству трудящихся разных наций”.^[46]
Сам термин “советский народ”, пожалуй, впервые в выступлениях местной элиты появился в 1943 г.^[47] Примерно с этого времени в Бурятии начинает озвучиваться идея общности, основанной на классовой солидарности населения и его лояльности к советскому государству. Данный идентификационный уровень был более “персонифицированным”, т.е. основным субъектом здесь выступал не народ, а отдельная личность, репрезентация которой производилась в социально-классовых терминах. Членом этой общности являлся “каждый гражданин – свободный и полноправный участник строительства социалистического общества”, который “аккуратно выполняя свои обязанности перед социалистическим государством”, укреплял “политическую, экономическую и военную мощь своей Родины”.^[48]
Стандартными терминами самоидентификации становятся понятия “рабочий” и “крестьянин”: “…мы, рабочие и крестьяне, строим свою жизнь на пользу своему государству”.^[49] Данные социальные группы, объединенные термином “трудящиеся”, непосредственно и составляли “советский народ”: “Трудящиеся Бурят-Монголии отдают себе полный отчет в том, что окончательная победа над озверелыми бандами гитлеровского разбойничьего империализма потребует еще много жертв, лишений и напряжения всех сил советского народа”.^[50] Из данной цитаты видно, что общность “трудящиеся Бурят-Монголии” имплицитно предполагалась как часть общности “советский народ”. Термин “Бурят-Монголия” не нес в данном случае этнической смысловой нагрузки, а лишь уточнял административно-территориальную принадлежность “трудящихся” (сравните, например: “трудящиеся Москвы”, “трудящиеся завода”).
“Классовая” риторика еще более усилилась в идеологическом дискурсе 70-80-х гг. ХХ века. Отмечая многонациональный состав населения, республиканские партийные лидеры вместе с тем повторяли слова Генсека КПСС: “В нашей стране родилось и окрепло великое братство людей труда, объединенных, независимо от их национальной принадлежности, общностью классовых интересов и целей”.^[51] В официальных текстах того времени все население Бурятской АССР репрезентовалось как некая единая социальная общность – “трудящиеся Бурятии”;^[52] при этом особо подчеркивалось, что “хозяева новой социалистической Бурятии” – этo “рабочие, крестьяне, интеллигенция”.^[53]
Наконец, в научных текстах был сформулирован следующий тезис: “Советский народ, являясь воплощением социалистического интернационального единства всех общественных групп и национальностей СССР, выражает и олицетворяет интересы и коммунистические идеалы рабочего класса”. И хотя и говорится, что эта общность является одновременно социально-классовой и интернациональной – “возникнув на базе других общностей (классов и наций), она выступает как двуединая, синтезирующая их”,^[54] однако при этом подчеркивается, что социально-классовая сущность советского народа гораздо важнее, т.к. “марксизм установил примат классового момента над национальным как важнейший методологический принцип”.^[55] Именно поэтому границы общности “советский народ” конституировались посредством классовой, а не этнической принадлежности и, в частности, вся советская история интерпретировалась как “свидетельство героических дел советского народа, в том числе и трудящихся Бурятии”.^[56]
Пора доминирования идеи “советского народа” в официальном идеологическом дискурсе приходится на эпоху “развитого социализма”. Сложившийся в это времени социально-политический контекст подталкивал власть к поиску способов укрепления внутригосударственного единства. Возможно, усилению значимости этой идеи способствовали также известные заявления коммунистических лидеров о том, что ближайшие поколения советских людей “будут жить при коммунизме”. Для политики идентичности это могло означать, что в ближайшей перспективе население Советского Союза должно превратиться в единую социокультурную общность. Данный концепт более всего подходил для актуализации общесоветской идентичности на индивидуальном уровне, поскольку, минуя этнокультурный уровень, должен был вызвать чувство солидарности у каждого жителя СССР, апеллируя к его социально-классовому самосознанию.
Доктрина “советского народа”, таким образом, концептуализировалась с претензией на замену собственно этнического самосознания более общей, но не менее эмоционально значимой формой самосознания. Это позволило некоторым исследователям утверждать, что советское государство стремилось к созданию некоего безэтнического Homo Sovieticus’а, а национальная политика коммунистов “преследовала цель… ликвидировать национальные различия и слить народы страны в какую-то безнациональную общность”.^[57]
Однако, как представляется, правильнее было бы говорить, что конструируемая коммунистической элитой общность являлась как раз не “безнациональной”, а именно “национальной” – в современном понимании термина “нация”. Т.е. в определенной степени она должна была представлять собой нечто аналогичное западным нациям-согражданствам. По словам А. Г. Вишневского, “главной декларируемой заботой этой [внутренней] политики всегда была национальная консолидация всего населения СССР, правда, по-другому называемая. Когда советские политики и идеологи размышляли о его будущем, перед их мысленным взором обычно стояло нечто, очень похожее на западные нации, хотя сам термин ‘нация’ в таком смысле в СССР обычно не употреблялся, ‘национальное’ здесь, как мы видели, был синонимом ‘этнического’. Тем не менее, много говорилось и писалось о растущей социальной однородности советского общества, об интернационализации экономической и общественной жизни, о русском языке как языке межнационального общения, постоянно повторялись слова Ленина о ‘сближении и слиянии наций’ и т.д.”.^[58]
Еще более однозначно формулирует эту мысль С. В. Чешко: “с точки зрения принятых в современном мире понятийных норм, следует признать не только реальное существование в СССР ‘советского народа’, но и признать его в качестве обычной полиэтнической нации – советской нации”. Однако такому признанию мешали закостеневшие догмы сформулированной еще Сталиным и с тех пор господствовавшей в советской науке “теории нации”: “С точки зрения традиции советского обществоведения, согласно которой нация – это моноэтнический социальный организм, одна из форм и стадий существования этноса, такой вывод может, наверное, выглядеть неслыханной ересью с оттенком ‘ассимиляторства’”.^[59]
Действительно, находясь в плену примордиалистских установок, на основе которых структурировалось все этнополитическое пространство СССР, правящий режим так и не смог сформулировать полноценную идею нации-согражданства. Напротив, идеологи всячески избегали определять “советский народ” в хоть сколько-нибудь близкой к этой идее форме, например: “следует считать неправильными… попытки рассматривать советский народ как простое объединение советских национальностей, как их сумму. В подобном толковании советский народ как социально-политическая категория отождествляется с категорией ‘население СССР’”, как понятие демографии и экономической географии” (В. И. Затеев).^[60]
Одновременно отрицалcя и противоположный подход. По словам того же В. И. Затеева, “необходимо отметить ошибочность… положений, будто советский народ является новой этнической общностью … советский народ – это не этническая, а социально-политическая общность”.^[61] Однако, следуя логике этнонационализма, являвшегося краеугольным камнем советской национальной политики, идеологи были вынуждены изобретать нечто, что могло бы играть роль “общесоветской этничности”, т.е. субстанции, одинаково присущей всему населению Советского Союза и обладающей некими культурными параметрами.
Поэтому сложение советской общности репрезентовалось как результат процесса “всестороннего сближения советских наций, роста их интернациональных черт”.^[62] Cам “советский народ” стал наделяться определенными “этнообразными” характеристиками, и в содержательном отношении в определенном смысле превратился в своего рода “квазиэтничность”. Действительно, государство, взявшееся за создание единой идентичности, и, при этом, не воспринимавшее в качестве интегрирующей идею политического согражданства, с неизбежностью должно было встать на путь конструирования новой “этничности”. Ведь последняя “для идеальной нации необходима, потому что без нее нация оставалась бы всего лишь идеей или произвольной абстракцией: патриотический призыв не имел бы адресата”.^[63]
Конструировавшаяся коммунистами “квазиэтничность” имела в своем фундаменте два основания: язык и культуру, а “советский народ” можно было определить как “группу людей, которые обладают общими коммуникативными нормами и, соответственно, высокой степенью взаимопонимания по широкому кругу вопросов. Чаще всего и то и другое достигается посредством общего языка и, что еще более существенно, общей культуры”.^[64] Языком советской общности, по известным историческим и политическим причинам, стал русский. Пожалуй, это был единственный параметр, на основании которого можно было настаивать на русификаторской сущности проводимой коммунистами политики идентичности. Что же касается культуры, то здесь, оставив в стороне сложную многоаспектную проблему наличия/отсутствия культурного единства на просторах бывшего СССР, попытаемся выяснить, что подразумевалось под единой культурой советского народа в идеологическом дискурсе.
Уже в 1970-е гг. советская идеология стала настаивать на том, что в СССР “утвердилась, стала реальной действительностью новая историческая общность людей – советский народ”.^[65] Соответственно, подразумевалось, что советское общество достигло и культурного единства: “социализм утверждает единую для всего советского народа, для всех социальных групп культуру – социалистическую по содержанию, национальную по форме, интернациональную по своей сущности”.^[66] Характерной особенностью общесоветской культуры являлось то, что она “включает в себя наиболее ценные черты и традиции культуры и быта каждого из народов”.^[67] То есть, культура советского народа преподносилась как некий синтез этнонациональных культур всех народов СССР. Однако советская культурная общность состояла не просто из совокупности этнических традиций разных народов, а “включала в себя единые идеологические цели и устремления и такое содержание национальных культурных ценностей, которое придает им значение ценностей общесоветских”.^[68] Содержание национальных культур, образовывавших культуру общесоветскую, в свою очередь, определялось “марксистско-ленинским мировоззрением и принципами пролетарского интернационализма, устоями социализма”, за счет чего достигался “единый духовный облик советских наций и народностей”.^[69] Наполнение советской культуры шло “в русле усвоения и творческого восприятия всего нового, передового, что рождено и рождается в ходе совместной борьбы народов всей страны за социализм и коммунизм”,^[70] она развивалась “в условиях бережного отношения к традициям каждого народа в революционной и национально-освободительной борьбе…”.^[71]
В процессе культуротворчества особо подчеркивалась необходимость и важность того, чтобы превращать “социалистические традиции” отдельных народов в “достояние всех советских людей”, а также “всемерно развивать новые, единые для всех наций революционные традиции строителей коммунизма…”.^[72] Действительно, в это время становится популярной тема новой социалистической обрядности: “Новые гражданские обряды, праздники и традиции отражают социалистическую идеологию, обогащаются демократическими элементами народной культуры. Повсеместно утвердились в жизни новые революционные, общественно-политические, производственно-бытовые и семейные праздники – 7 ноября, 1 мая, 8 марта, День Победы и т.д.”.^[73] Политики и ученые выступают с пропагандой “интернационализации не только состава населения, но и всего уклада общественной жизни”.^[74]
А в отдельных случаях выдвигается даже идея сложения в Советском Союзе новой этнической общности. Так, в статье известного бурятского историка П. Т. Хаптаева: “К вопросу о сближении и слиянии наций” ставится вопрос не просто о наличии в СССР политической общности, включающей в себя множество “советских наций и народностей”, но о начале нового этногенетического процесса в стране.^[75] Это еще раз подтверждает вывод о том, что, во всяком случае, в своих крайних проявлениях, концепция “советского народа” предполагала создание некой общности, которая по своим социокультурным характеристикам напоминала бы общность этническую.
Итак, формирование советской культуры велось за счет внедрения в общественное сознание и память “социалистических” традиций, приобретенных народами СССР во время революционной борьбы и строительства нового общества. Т.е. ее основное содержание состояло из идеологически наполненных культурных символов, изобретенных за период существования СССР, и не имевших никакого отношения к реальным этническим культурам. Как точно отмечает С. В. Чешко, “общность советского народа заключалась в лояльности к доминировавшим идеологическим символам”.^[76]
Особенно очевидным последнее утверждение становится в контексте идеологической риторики, развивающей идею собственно советской идентичности. “Где бы ни жил, где бы ни работал представитель любой нации СССР, – подчеркивалось коммунистическими лидерами, – он полноправный член единой великой семьи и считает себя, прежде всего советским гражданином, советским человеком”.^[77] Такое “характерное для советского общества социально-политическое и моральное единство классов и социальных групп” считалось следствием присущего всему населению Советского Союза “общего коммунистического мировоззрения”.^[78] Именно на его основе “в Бурятской АССР… формируются общие для всех советских людей особенности общественного и индивидуального сознания, идеологии и морали”.^[79]
В выступлениях политиков и текстах ученых каждый раз повторялось, что основным содержанием советской идентичности является “преданность делу коммунизма, социалистический патриотизм, пролетарский интернационализм”, а интенсивное чувство патриотизма, которое, якобы, испытывают советские граждане к своему государству, обуславливается, в первую очередь, его “социалистической” природой: “у всех наций и народностей СССР сложилось и укрепилось общезначимое… чувство гордости за свою социалистическую Родину…”.^[80]
Наполнение идентичности идеологическими смыслами позволяло конструкторам советской общности избавить население от привязанности к идее этнонационализма и тем самым “вывести мышление всех советских людей за пределы обыденных понятий ‘мое’, ‘республиканское’, ‘национальное’, раскрыть перед советскими людьми широкие горизонты интернациональной борьбы за коммунизм, помочь им глубже осознать единство интересов всех народов СССР”.^[81] Иными словами, официальный дискурс, актуализируя идею идеологического единства всего населения Советского Союза, призван был перенаправить его (населения) идентификационные предпочтения с “традиционных” объектов – этнонаций, – на “новый” конструкт – советский народ: “общественное сознание советских людей… на деле демонстрирует воспитанное партией и вошедшее в плоть и кровь советского человека умение думать… прежде всего об интересах всего советского народа, способность подчинять текущие временные национальные интересы коренным общесоветским, интернациональным интересам”.^[82]

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ (ИНТЕР)НАЦИОНАЛИЗМ

Если исходить из того, что национализм – это понятие, “которое служит делу идеологического оправдания и политической легитимизации определенных представлений о территориальном, политическом и культурном единстве”,^[83] то политику идентичности, проводившуюся в СССР, вполне обоснованно можно описывать и интерпретировать в контексте националистической доктрины. Для официального дискурса, в котором конструировались границы общности “советский народ”, характерным было общее для любого националистического дискурса стремление к “эксплицитному (выраженному) принятию национальных символов и эксплицитная воля исключать, подавлять или фильтровать отрицательную информацию… и отдавать предпочтение сообщениям, утверждающим образ интегрированной политической общности”.^[84] Действительно, выстраивая этот “интегрированный образ”, правящий режим активно манипулировал общественной памятью, историей и культурой для того, чтобы добиться максимально возможной интеграции разношерстного в этнокультурном отношении населения СССР.
Можно говорить, что в официальном идеологическом дискурсе конструировалась двухуровневая система общесоветской идентичности. С одной стороны, советская общность понималась как содружество самоопределившихся наций, народов-партнеров. При этом приходилось смиряться с наличием локального этнонационального самосознания, и даже в определенной степени актуализировать его. В этом случае объединяющими становились такие термины как “Советский Союз”, “социалистическое отечество”, “СССР”. С другой стороны, эта общность преподносилась как согражданство (при всей условности применимости данного понятия по отношению к советскому обществу) трудящихся масс, не разделяемых по этническому признаку и объединенных своей социально-классовой близостью и идеологией. В данном контексте использовался термин “советский народ”. Оба уровня функционировали параллельно, но до 50-х гг. приоритет отдавался первому уровню, а актуализация второго пришлась на 60-е – 80-е гг. прошлого столетия.
Особенностью советского идеологического дискурса стало то, что, в отличие от классического национализма, конституирующего границы общности на основе этнокультурной идентичности или идеи политического согражданства, в Советском Союзе, где “класс был большим, чем абстрактная категория классового анализа”, а “классовая принадлежность была глубоко нравственной проблемой”,^[85]единая общность выстраивалась на основе социально-классовой идентичности с непременным подчеркиванием ее “интернационального” характера. В условиях мультикультурного и полиэтничного государства это был, пожалуй, единственно возможный и доступный для коммунистов способ консолидации населения. Тем не менее, советская идентичность включала в себя и культурное измерение, которое, призвано было придать ей большую эмоциональную значимость, но, впрочем, также определялось социалистической идеологией советского общества.