ИССЛЕДУЯ ПРИГРАНИЧЬЕ

Модернистский проект строительства национальных государств оказался весьма успешным, и представление о мире как о разноцветной мозаике отлично интериоризировалось. Мир для современного человека – это карта, насыщенная яркими цветами-логотипами. Для школьника нетрудно разукрасить контурную карту, наполнив цветом пустые пространства, отделенных друг от друга неровными линиями. Кстати, затушевывать огромное пятно Советского Союза нежным лососевым цветом было нелегким и довольно скучным занятием. Однако ныне это пространство сжалось, запестрев по краям иными цветами, появилось больше изломанных контуров-границ. Такие “кривые линии” и “иные цвета” выступают в качестве “линий разрыва” пространства, которое оказывается дискретным, разделенным между национальными государствами. Сами же “места разлома” становятся уникальным плацдармом для социальных исследований, местом проверки различных теоретических конструкций, которые могут хорошо работать в центре “центростремительно организованных” национальных государств, но зачастую сомнительны на периферии и в приграничных зонах.
Начиная с 1990-х годов, благодаря “тектоническим сдвигам”, перекроившим геополитическую карту мира, исследования границ и приграничных территорий стали в социальных науках необыкновенно популярными: “Парадоксально, но тема границ привлекает больше внимания, чем раньше, во время существования железного занавеса”.^[1] Ее актуальность объясняется не только появлением современных рубежей и исчезновением/открытием старых, когда товары, капиталы, люди, информация и прочее могут относительно свободно передвигаться по новым маршрутам. Изменяются также смыслы и значения границ. Сейчас это – “в меньшей степени ограничение, но место встречи, сотрудничества и соседства”.^[2] Кроме того, исчезла или ретерриторизировалась ранее статичная дихотомия “Восток-Запад”. Государства, ассоциирующиеся с этими блоками, потеряли, а затем вновь обрели, но уже измененный, переформулированный и изменившийся имидж “Другого”. В этой связи актуализируется научный интерес к пространству, границам и идентичностям как к проблеме взаимодействия и конструирования “другого”.^[3]
Практически все, изучавшие границы и приграничные территории, вне зависимости от фокуса исследования, отмечают особый статус приграничья, выделяя его от остального пространства национального государства и наделяя особыми значениями. Уникальность приграничья связывается, с одной стороны, с внешней и внутренней изоляцией территории, с другой – с близостью соседней страны, что, в свою очередь, вызывает процессы взаимодействия, взаимопроникновения и взаимовлияния. Приграничные территории, благодаря своему окраинному местоположению, оказываются ограниченными не только “извне”. Можно говорить и о внутренней “изоляции”, вызванной централизацией современных национальных государств, что особенно характерно для России, а также о “тяготении к соседнему государству”, когда социальная жизнь в приграничье во многом организуется благодаря близкому присутствию “соседей”.^[4] Все пространство приграничья густо маркировано национальной символикой. К тому же пересечение границы напоминает о национальной идентичности, ибо постоянно востребуются ее документальные подтверждения, в частности, паспорт. Поэтому многие исследователи исходят из того, что: “Приграничные регионы являются привилегированным местом артикуляции национальных различий… Это нарциссизм по Фрейду”.^[5]
С другой стороны, уникальность приграничья связывается именно с двойственностью, с одновременной отделенностью и близостью соседнего государства. В новейших исследованиях начинает доминировать представление о креативном пространстве трансграничности.^[6] По мнению Э. Зерубавеля, приграничные зоны расположены в “нескольких ментальных областях одновременно”. Такое промежуточное положение делает пространство приграничья амбивалентным.^[7] Приграничье – не просто зона размывания жестких классификационных структур (в частности, характерных для национальных государств), не “аналитически пустая транзитная зона, но… место креативного культурного производства”.^[8] Приграничные территории рассматриваются как центры глобализации, выполняющие интеграционные функции и производящие трансграничные социальные группы, особые стили жизни и идентичности. Таким образом, в современных исследованиях приграничных зон предпринимается попытка преодолеть бинарность восприятия границы.
Одним из примеров успешной реализации такого подхода может служить исследование Глории Анзалдуа, которое концентрируется на опыте жизни в мексикано-американском приграничье. Оно представляет специфическую историю мексиканских чиканос (chicanоs) – населения приграничной зоны, имеющих особую культуру и “промежуточную идентичность”, связанную с уникальностью практик постоянного пересечения границы.^[9] Согласно Анзалдуа, здесь “жизненная кровь двух миров, сливаясь, формирует третью ‘страну’ – пограничную культуру”. Жители приграничья постоянно “гуляют” от одной культуры к другой, и для них не столь принципиальна окончательная “приписка” к той или иной общ-ности, благодаря чему и возникает особая приграничная культура с амбивалентностью идентичностей, толерантностью к инаковости, разделенной или просто неопределенной государственной лояльностью и т.д. Автор характеризует эту “страну” как “потерянную землю с дестабилизирующим [политическим] потенциалом”.^[10]
Итак, современные дискуссии о приграничье выстраивается вокруг двух центральных тезисов:

1) Ситуация приграничья генерирует фрейдовский “нарциссизм”, актуализируя поиск отличий от жителей соседних государств. Таким образом, формируется определенная граница между “нами” и “ними”, совпадающая с пределами национального государства;
2) Приграничье – это “зазеркалье”. Там происходит некое отражение, перетекание образцов, моделей поведения, стилей жизни и пр. Идентичность, основанная на принадлежности к национальному государству, в приграничных территориях размывается, и формируется некоторое единое трансграничное социальное пространство, промежуточное по отношению к национальным государствам.

Так или иначе, оба тезиса исходят из принципиального факта “признания соседа”, живущего по другую сторону государственной границы, по отношению к которому конструируются приграничные идентичности. В данной работе рассматривается случай востребованности “соседа” в процессе написания/создания исторических нарративов в приграничных городах.

РАЗДЕЛЕННЫЙ ГОРОД

Новое постсоветское приграничье^[11] представляется уникальным полигоном для социальных исследований, где протекают синхронные, однако, разные по смыслу, значению и социальным последствиям процессы расхождения бывших “своих”, формирования “другого” в ходе нациестроительства, укрепления границы. В фокусе внимания данной работы как раз такое проблематичное приграничное пространство – так называемые “разделенные города”, Ивангород и Нарва, расположенные на российско-эстонской границе. Для Советского Союза, который сегодня вспоминается / воспринимается как достаточно гомогенное пространство, была характерна внутренняя гетерогенность: от экзотических восточных базаров Средней Азии до собственной “заграницы” Прибалтики, ассоциируемой с западноевропейской культурой. До сих пор сохраняется память об ароматном кофе в кофейнях Тарту, о чистоте старинных улочек Таллинна и о вежливых автомобилистах Пярну. Однако это был взгляд стороннего наблюдателя, туриста, который в поисках “праздника инаковости” с удовольствием пересекал “Мост дружбы”^[12] и из провинциального российского Ивангорода буквально за пять минут попадал в “почти заграничную” Нарву. Для местного жителя реалии были и остаются несколько иными.
Итак, в советское время между Ивангородом и Нарвой проходила территориально-административная граница, разделявшая две союзные республики. При этом города объединял общий рынок труда и общая инфраструктура. В частности, еще до 1999 г. там работала единая система водосбора и водоочистки. Кроме того, они составляли единое пространство повседневности, то есть общее пространство локализации рутинных повседневных практик. Люди работали, жили, ходили за покупками, водили детей в школу, имели огороды, хоронили близких и пр. и в том, и в другом городе. Например, крупнейшее предприятие “Кренгольмская мануфактура”, расположенное в Нарве, строило жилье для своих работников в Ивангороде. Отличия городов обусловливались разной административной принадлежностью, определявшей, в свою очередь, источники финансирования, снабжения и прочее. Кроме того, можно говорить о их статусном различии: если Ивангород – малый периферийный город Российской Федерации, то Нарва являлась третьим по величине городским центром в Эстонии.
Сейчас в Нарве проживает около семидесяти тысяч жителей. Начиная с 1990 г. количество населения уменьшилось на десять тысяч человек.^[13] Экономическую основу Нарвы составляют текстильная промышленность и энергетика. Наиболее крупные предприятия – “Кренгольм Холдинг”, Нарвская электростанция и “Балти ЕС”. Их положение, по мнению экспертов, относительно стабильное. Наряду с крупной промышленностью, в городе активно развиваются малый и средний бизнес, относящийся к сфере торговли, обработки сырья и обслуживания. Тем не менее, Нарва, наряду с прочими городами, входит в экономически неблагополучный регион Северо-Востока Эстонии (Ида-Вирумаа). Эстонские и российские СМИ главной проблемой Нарвы считают тяжелую ситуацию с гражданством. Сейчас среди жителей Нарвы граждане Эстонии составляют 35,9%, российские граждане – 29% и не имеющие гражданство (т.н. “иностранцы” или те, кто имеет “серые паспорта”) – 34,7%. Большой процент российских граждан и “неопределившихся” объясняется, с одной стороны, “наследием” советских времен, когда в Нарве проживало до 70% русских, которые сейчас по разным причинам не могут/не хотят получить эстонское гражданство; с другой стороны, близостью границы.
Численность населения Ивангорода на протяжении последних десяти лет относительно постоянна и составляет около двенадцати тысяч человек.^[14] Причина подобной стабильности – в положительном сальдо миграции. В среднем, ежегодно в город прибывает на 75 человек больше, чем выбывает.^[15] До конца 1980-х гг. в Ивангороде функционировало три крупных градообразующих предприятия в отраслях металлообработки, машиностроения и легкой промышленности, однако, сегодня они практически не действуют. Сейчас в экономике города лидирует сфера торговли, представленная малыми предприятиями и индивидуальными предпринимателями, в основном, сконцентрированными на Ивангородском рынке. В 2002 г. в Ивангороде было зарегистрировано 173 безработных однако, по субъективным оценкам информантов, в очень больших масштабах существует скрытая безработица. Уровень жизни в Ивангороде один из самых низких по Ленинградской области, так как по бюджетному обеспечению и по доходам на душу населения город занимает 24 место, а по уровню среднемесячной заработной платы – 28 из 29 муниципальных образований Ленинградской области.
Хотя в советское время формальные административные границы часто не влияли на повседневную жизнь, существовали символические границы, основанные на иерархии престижности проживания в той или иной республике или регионе. Так, в Нарве было жить престижнее, потому что Эстония советским человеком воспринималась как “своя заграница”. Таким образом, реальность административной границы постоянно подтверждалась через миф о различиях в повседневной культуре между Россией и Эстонией. Хотя такие отличия на самом деле практически отсутствовали, они формировали культурную границу, совпадавшую с административной.
Сегодня Нарва и Ивангород воспринимаются как “формально разведенная, но неразлучная пара” (из интервью с жительницей Нарвы, 47 лет). Несложный эксперимент подтверждает их “неразлучность”: в интернетовской газетной базе данных^[16] за 2003 год количество публикаций в СМИ со словом Ивангород фактически совпадает с количеством публикаций со словосочетанием Ивангород и Нарва. Впрочем, необходимо отметить, что Нарва выступает и как самостоятельная единица и не обязательно упоминается вместе с Ивангородом, в то время как Ивангород почти всегда сопровождается упоминанием Нарвы. В целом, в дискурсе российских СМИ, эти города существуют как нечто совместное, а наиболее употребимым определением является “разделенный город”. Ученые в отношении Нарвы и Ивангорода, как правило, используют категории “двойного” (double town) или “бинационального” (binational town) города, тем самым внося свой вклад в воспроизводство представлений о единстве или, по крайней мере, о тесной связи этих городов.^[17]
В данной работе будет рассмотрен лишь один фрагмент взаимоотношений между двумя городами, а именно – “диалог” в процессе написания “новой истории”, то есть появление, то есть появление и функционирование новых исторических нарративов, отражаемых в популярных (я бы даже сказала “попсовых”) артефактах истории. В ситуации приграничья особенно важно понять диалогичность таких нарративов, когда совместное прошлое и пространственная близость “другого” влияет на или даже формирует версии местной и национальной истории.

АРТЕФАКТЫ ИСТОРИИ: СОЗДАНИЕ “ПОПУЛЯРНОГО” НАРРАТИВА

На памяти современных россиян история уже не раз переписывалась. При этом не только происходила переинтерпретация событий, но также привлекались новые, ранее неизвестные материалы. Постсоветское поколение социализируется уже при помощи новых учебников. И хотя для взрослых школьные учебники и уроки истории остались в далеком прошлом, тем не менее, все так или иначе вовлечены в процесс исторической переинтерпретации. Наиболее массовыми и доступными всем артефактами, участвующими в репрезентации истории, являются памятники, музейные композиции и сувениры. Безусловно, по своему значению они не равноценны и ориентированы на разные аудитории. Тем не менее, они – “материальные свидетельства истории”, кусочки паззла, складывающиеся в общую картинку, историзирующую пространство.
Далее последовательно будут проанализированы музейные композиции, памятники и сувениры, представленные в Нарве и Ивангороде. При этом задача данного исследования не столько ответить на вопрос: “как делается история”, сколько понять причины и цели существования ее столь разнообразных версий и образов.

НАРВА

<STRONG>Музейная композиция </STRONG>

Очевидно, что музейные композиции можно рассматривать как наиболее концентрированную и концептуально оформленную репрезентацию разных версий истории. Попытаемся “прочитать” “послания потомкам”, представленные в музее Нарвы.
Нарвский музей расположен в старинной средневековой крепости, в высокой узкой башне, на разных этажах которой находятся тематические залы. Это позволяет создавать отдельные, самодостаточные и логически завершенные, но зачастую не связанные между собой исторические образы. В музее доминируют два исторических нарратива, относящихся к разным периодам: “Нарва – шведский город” и “Нарва начала прошлого века”.
Довольно большая и, пожалуй, самая впечатляющая экспозиция носит название “Нарва – шведский город”. Она существует с 2000 г. и подарена музею правительством Швеции. Так называемый Шведский период длился около 120 лет, и сейчас это время называют “золотым веком Нарвы”, связывая его с быстрым развитием торговли, ремесленничества и науки. Ключевая идея экспозиции заключается в демонстрации процветания города в этот период. Экспозиция сделана с использованием современных музейных технологий, музыки, световых эффектов, интерактивных макетов и привлекает к себе множество посетителей.
Следующий по значимости образ города – “Нарва начала прош-лого века”. Перед посетителями предстает город с насыщенной культурной жизнью, в которой активно принимала участие петербургская художественная, поэтическая и артистическая интеллигенция, приезжавшая на отдых в Усть-Нарву. Фотографии знакомых персонажей Серебряного века помещены в контекст спокойных морских пейзажей Усть-Нарвы и видов старой Нарвы. Экспозиция оформлена в желто-бежевых тонах “старых фотографий” и, согласно ее концепции, должна вызывать “легкую ностальгию” о спокойной, красивой и стильной, культурно насыщенной жизни региона в начале прошлого века.
Безусловно, в музее есть и иные экспозиции, воспроизводящие разные имиджи города, в частности – образы средневековой рыцарской Нарвы и Нарвы купеческой. При этом практически во всех композициях подчеркивается особая роль Нарвы как “транзитного” геополитического и культурного пространства. Кроме того, в музее довольно много временных, часто сменяемых экспозиций, которые заполняют верхние этажи крепости или пустое пространство коридоров, соединяющих основные выставочные композиции. Например, между первым и вторым этажом музея сейчас расположена экспозиция “Нарва и татары”. Однако эти образы, скорее, периферийны, они не столь акцентированы и заметны, как представленные основными экспозициями “шведская Нарва” и “Нарва серебряного века”.
Необходимо заметить, что экспозиции, как правило, не связаны между собой, единственная связующая нить –последовательность эпох, хронологическое течение времени. Образы Нарвы, скорее, автономны и самореферентны. Можно даже отметить некое несоответствие, противоречие оценок в интерпретации одних и тех же событий. Например, в рыцарском зале один из последних письменных комментариев экспозиции гласит: “Затем шведские войска завоевали и разорили Нарву”. И тут же следующий зал повествует о “золотом веке” шведской Нарвы.
В этой несистемной мозаике почти отсутствует образ советского города. Его не “отвергают”, с ним не “спорят”, над ним не “иронизируют”, не вспоминают “ужасы тоталитарного режима”. “Советской Нарвы” просто нет. Этот феномен отметила Д. Хапаева применительно к более широкому постсоветскому контексту. Она обратила внимание на спад столь резко возросшего в годы Перестройки интереса к советской эпохе, который сменился замалчиванием, “изъятием из истории части прошлого”.^[18]
Присутствие Ивангорода в экспозициях музея практически незаметно. Лишь макет двух крепостей отражает близость “соседа”, ибо это важная составляющая уникальности места: “Нарвская и Ивангородская крепости – самые близкорасположенные друг к другу вражеские крепости в мире” – гласит комментарий к макетам. В советские времена крепости представляли собой единый туристический комплекс, и туристы обязательно посещали оба форпоста.^[19] При этом образ двух крепостей является устоявшимся и растиражированным. В частности, сегодня никого не смущает тот факт, что на пятикроновой эстонской купюре изображены обе крепости, благодаря чему даже происходит некоторое символическое “расширение” пределов эстонского национального пространства. Ивангород упоминается только в экспозиции по ранней истории Нарвы в связи с “борьбой Нарвы и Ивангорода за первенство в Принаровье”. При этом акцент делается на том факте, что Нарва была основана на двести лет раньше Ивангорода.
Соседство с “русскими” практически не артикулируется. В музейной экспозиции лишь однажды упоминается эта этническая категория. Один из комментариев выставки “Нарва – шведский город” звучит так: “После захвата Нарвы шведской армии было дано на разграбление города 24 часа, в ходе которых убивали как русских, так и мирных горожан”. Безусловно, эту фразу можно интерпретировать и как оговорку, и как сознательное противопоставление “русских” “мирным горожанам”. Так или иначе, это единственная апелляция к национальности “соседа”, а также и исключительная его категоризация. При этом в экспозиции, посвященной Нарве Серебряного века, присутствуют не “русские” или “российские” поэты и художники, а значимые и узнаваемые фигуры, не имеющие национальной или этнической принадлежности.
Однако, несмотря на фактическое отсутствие “соседа” в выставочных экспозициях, в них присутствует граница. За последние четыре года в Нарвском музее проходило, по крайней мере, две выставки, непосредственно с ней связанные. Одна была посвящена границе с Советской Россией в 1920-1940-е гг., другая – контрабанде спирта. При этом выставки представляют достаточно веселый, но отнюдь не драматичный образ пограничного рубежа. Они устроены, скорее, как аттракционы, позволяющие весело пройти мимо часового через шлагбаум, поставить смешную пропускную печать на ладони или порадоваться изобретательности контрабандистов.

<strong>Памятники</strong>

Значимыми артефактами, участвующими в репрезентации различных образов города, в которые вписана и определенным образом интерпретируется история, являются памятники. Их значение тем более велико в постсоветском пространстве в связи с тем, что они, согласно Бенедикту Андерсону, играют важную роль в строительстве национального государства.^[20] В Нарве за последнее десятилетие появилось два новых памятника. Первый – памятник Александру Пушкину, установленный на одной из центральных улиц города близ центральной площади. Согласно истории города, памятник Пушкину однажды уже был установлен на этом же месте в 1899 г. в честь столетнего юбилея поэта, по инициативе и на деньги горожан. Затем он был разрушен и, спустя столетие, “восстановлен”. Таким образом, появление памятника на старом месте обретает значение “возвращения к былому”. При этом Пушкин воспринимается не как “великий русский поэт”, но, подобно персонажам Серебряного века из Нарвского музея, как символ универсальной культуры, как “общечеловеческое достояние”. Тем не менее, в ситуации национального строительства в Эстонской республике Пушкин неизбежно актуализирует проблему сохранения “русской культуры”, о чем активно идет дискуссия и в Эстонии вообще, и в русскоязычной Нарве, в частности.
Второй памятник был установлен в 2000 г. по инициативе и за счет правительства Швеции и посвящен шведскому периоду Нарвы, это так называемый “шведский лев”. Он расположен несколько в отдалении от основных городских улиц, в парке, и поэтому не так очевиден, как памятник Пушкину. Лишь четвертый из встреченных мною прохожих смог указать его местоположение. При этом близ памятника нет никакой пояснительной надписи, и его “послание” может быть не прочитано “непосвященными”.
Интересна история памятника Ленину, который ранее стоял на центральной площади города. Несколько лет назад его выкупил хозяин ресторана, расположенного в крепости, и поставил поблизости от ресторана, внутри крепостного двора. Местоположение рядом с городским музеем, безусловно, превращает скульп-туру в “экспонат”. Согласно легенде, придуманной и активно пропагандируемой хозяином памятника, тот, на кого Ленин указывает рукой, обязательно обанкротится, как это уже случалось с Кренгольмской мануфактурой или его рестораном. Теперь памятник развернут в сторону Ивангорода и “там все совсем плохо”.

<strong>Сувениры </strong>

Сувениры, репрезентирующие и тиражирующие образы города, также участвуют в “написании” разных версий истории. Безусловно, они более обращены вовне, на туристов, посещающих город. Привезенные из турпоездки домой, сувениры становятся концентрированным воплощением опыта, полученного туристом.
Необходимо отметить разнообразие нарвских сувениров, которые апеллируют к разным темам, конституирующим пространство. В многочисленных лотках вокруг центральной площади и в магазинчиках в крепости можно увидеть пасхальные яйца с изображением Николая II, иконы, советских оловянных солдатиков и бюстики Ленина, матрешек и балалайки, варежки и кофты с эстонскими узорами, будильники с видами Нарвы и так далее. Это разнообразие и подчас кажущаяся несовместимость отражают и репрезентируют современную Нарву. Через предлагаемые сувениры можно прочитать историю города, которую “распродают” туристам. На лотки выставляются разнообразные образы города – “дореволюционная Нарва”, “советский город”, а также “эстонская” и “русская” Нарва. Дореволюционная история представлена, в основном, старыми антикварными вещами, происхождение которых неизвестно. Но тот факт, что они продаются именно здесь, позволяет проецировать, проводить параллели и связывать, скажем, старинное кресло с Нарвой начала двадцатого века.
В значительном количестве представлены советские сувениры. Они стали универсальными маркерами всего постсоветского пространства. Их популярность среди иностранных туристов более или менее понятна и связана с экзотичностью. Интересно, что они пользуются спросом и среди самих жителей постсоветской Нарвы. Как сказала молодая женщина, покупающая горн в подарок кому-то на день рождения: “Это же смешно!”. Подобная ирония связана с обретением власти над временем, приручением своего прошлого и дистанцированием от него. Это показатель того, что данный исторический период закончен, осмыслен, а его символы уже сувениризируются и распродаются. Нарва, как и все постсоветское пространство, включена в этот процесс. С одной стороны, подобное отношение к “советскому” дистанцирует от него, с другой, является объединительным маркером “постсоветскости”.
Наличие советских сувениров в Нарве вполне понятно – это слишком недавнее прошлое, которое еще живо в памяти. Тем не менее, там продаются и “исключительно русские” сувениры: иконы, матрешки, балалайки, ушанки и прочее. Конечно, продажа таких сувениров связана с их востребованностью туристами. Очевидно, их можно встретить где угодно,^[21] однако православная икона, привезенная из путешествия в Нарву, скажем, скандинавским туристом, будет создавать представление о том, что Нарва – пространство православия, то есть “русский город”. Именно поэтому сущест-вование таких сувениров в нарвских туристических магазинчиках фиксирует пространство города как “пространство православия”, “пространство русских”.
“Эстонские” сувениры представлены, прежде всего, вещами с государственной символикой: зажигалки, ручки, визитницы и другие самые разные вещи маркированы эмблемами эстонского флага, герба и других символов Эстонской Республики. Помимо государственной символики, “эстонскость” прочитывается в вещах hand-made. В частности, кофты, шапочки и рукавицы украшены “национальными” узорами. Подобные сувениры продаются по всей Эстонии. Их существование в Нарве никак не связано локальными особенностями, но стремится обозначить “национальную принадлежность” города.

ИВАНГОРОД

<strong>Музейная композиция</strong>

Городской музей Ивангорода менялся в связи с появлением границы и переструктурированием пространства близ пограничной и таможенной зон. Городской музей Ивангорода несколько раз переезжал. Сейчас он занимает половину небольшого здания недалеко от контрольно-пропускного пункта границы и автовокзала. Очевидно, сотрудники музея пытались вписать в измененное музейное пространство уже оформленные ранее экспозиции, и в этой связи складывается впечатление, что в ивангородском музее нет единой концепции репрезентации образов города и его истории, либо же отдельных, но логически законченных, самодостаточных и автономных образов.
В ивангородском музее нет единой концепции репрезентации образов города и его истории, ни в целом, ни в виде отдельных, логически законченных, самодостаточных и автономных образов. Экспозиция выглядит эклектичной – в одном зале, в одном экспозиционном пространстве сосуществуют самые разные эпохи и исторические события. Например, стенды об истории ивангородской льно-джутовой фабрики соседствуют с витринами минералов и экспозицией, посвященной быту русских крестьян. При этом пространство никак не зонировано, в нем не присутствуют те незаметные “границы”, которые формировали бы логические и смысловые ниши, позволяли бы структурировать и концептуализировать отдельные исторические события и факты. Пожалуй, наиболее акцентированным и продуманным представляется зал, посвященный доблести армии Петра Первого и кораблестроению в петровскую эпоху. Советская история почти не заметна, не выделена в отдельный композиционный зал. Однако, в отличие от Нарвы, она хронологически вплетена в другие темы и экспозиции, например, посвященные истории льно-джутовой фабрики. Необходимо отметить, что в музее также имеется хоть и небольшой, задвинутый в угол, но тем не менее тематически выделенный раздел по Великой Отечественной войне.
Музейная композиция производит впечатление унифицированности истории по всему пространству России. Например, в экспозиции, посвященной быту крестьян начала XVIII в., в качестве примера воспроизведен макет дома русского крестьянина Тверской губернией. Факт “отдаленности” Ивангорода или его связи с Тверской губернией никак не обосновывается. Здесь не обсуждается сходство или различие ивангородских или тверских крестьянских домов. Присутствие одной лишь версии, одного макета создает представление об одинаковости, однообразии и унифицированности “русской культуры”.
Вопреки кажущейся на первый взгляд эклектичности всей композиции, в Ивангородском музее все-таки прочитывается объединяющая идея, которая связывает воедино весь маршрут по музейным залам. Согласно экспозиции, на протяжении всей истории существования Ивангорода он выполнял единственную, но исключительно важную миссию – охрану западных рубежей Российской державы. Ивангород – это, прежде всего, форпост и оборонительная крепость.
Таким образом, в отличие от Нарвы, концепция ивангородского музея принципиально иная. Она основана не на реконструкции и концептуальном оформлении того или иного исторического периода, но на поиске “адекватного героя”, вокруг которого создается определенный исторический нарратив. При этом “герой” должен не только и не столько быть вовлеченным в исторические события Ивангорода, но прежде всего, быть причастным к “большой истории” всей России, то есть быть не локального, местечкового, но “глобального” общероссийского масштаба. Директор музея, рассказывая о планах формирования новых экспозиций, делал акцент на том, какие знаменитые люди родились, бывали, проезжали мимо и отмечали красоты Ивангорода и т.д. Например, важно, что дядя Георга Отса жил в Ивангороде и пел в городском хоре, а племянник неоднократно навещал его; заслуживает упоминания и тот факт, что барон А. Л. Штиглиц (основатель Русского банка и Мухинского училища), чья деятельность протекала в Петербурге, похоронен в семейном склепе в Ивангороде. Таким образом, особенности локального, уникальность места выстраивается на идее “причастности к великому”, к некой “большой истории”.

<strong>Памятники</strong>

За последнее десятилетие в Ивангороде, как и в Нарве, было установлено два памятника, причем они обращаются исключительно к петровскому периоду российской истории. Вот как комментирует их значимость директор ивангородского музея:

“У нас в Ивангороде в последнее время, буквально в 2000 году, открыт памятник погибшим солдатам Петра I. Вот он раньше был поставлен, но мы его открыли именно 19 ноября 2000 года. Обозначили на мраморной такой доске, что здесь покоятся солдаты Петра I, погибшие в ходе неудачного штурма крепости Ивангорода в августе 1704 года. А еще до этого мы открыли такой памятный крест [на месте], где была ставка Петра I.
[в Ивангороде] памятников должно быть значительно больше… Я лично поднимал вопрос о памятнике Петру I. Подходил лично к губернатору Ленобласти, когда он здесь был, говорю: “Валерий Павлович, хотелось бы вот памятник в честь взятия Нарвы”. Он подумал и ответил: “Ну, Нарва-то теперь не наша”. Все, значит, какой памятник? Мне кажется, надо все-таки памятник. Ну что, он [Петр Первый] в Петрозаводске побыл один день – памятник. Там буквально один день, а тут у него две битвы было, он здесь часто бывал!”

Петр Великий – исключительный герой, за него даже может вестись конкуренция с Петрозаводском или другим городом. Важно то, что этот герой несомненный, признанный всеми символ российской истории. Именно поэтому в Ивангороде он востребован как выигрышный ресурс. В качестве других возможных кандидатов в “памятники” назывались и художник И. Я. Билибин – уроженец Ивангорода, и барон Штиглиц, похороненный в Ивангороде.
В заключение приведу еще одна цитату из интервью с директором ивангородского музея, иллюстрирующую механизм рождения легенд и, соответственно, памятников:

“И из последних приобретений исторических – царский дуб в парке барона Штиглица. Говорят, что он высажен Петром I. Почему? Потому что в том месте как раз была переправа в 1700 году, [переправлялись] эти 1000 погибших всадников. Скорее всего, поэтому. Потому что Петр I здесь бывал и посадил его. Он и выглядит солидно, на 300 лет. Толстый, огромный дуб такой. Там сейчас курятники, коровники и так далее. Вот такой явно царский дуб [смеется] Петра I. А там находится еще дуб на Парусинке в Ивангооде, дуб огороженный, говорят, что его высадил Александр III в 1890 году. Но тот такой более хилый дуб, а этот явно царский.”^[22]

<strong>Сувениры</strong>

Ивангород и его история фактически не представлены посредством сувениров. И это вопреки тому, что Ивангородская крепость и музей, хотя и не столь часто как Нарва, но все же посещаются туристами. На скромной сувенирной витрине в музее предлагаются лишь “исконные” пасхальные яйца и матрешки, которые несут, скорее, универсальную национальную смысловую нагрузку, но лишены всякого выражения локальности. При этом советских сувениров не продается вовсе.

РАЗНЫЕ ИСТОРИИ ДЛЯ РАЗНЫХ ПРОЕКТОВ?

Как известно, история, будучи академическим (и более широко – социальным) конструктом, создается в ситуации “здесь и сейчас”, т.е. это – всегда проект, причем проект времени настоящего. Мы пишем историю, соответствующую нам сегодняшним, с нашими нынешними стратегическими целями и долгосрочными ожиданиями. Именно поэтому история в большей степени говорит нам о настоящем, нежели о прошлом. О каком настоящем повествуют исторические образы Нарвы и Ивангорода? Обнаруживаем ли мы некий общий исторический текст пограничья, несводимый к простой сумме двух национальных нарративов?

<strong>История, написанная в Нарве </strong>

Исторические нарративы Нарвы, на мой взгляд, представляют собой некую пеструю, разнообразную мозаику фактов, референций, значимых фигур. Благодаря этой пестроте и разнообразию, течение исторического времени в Нарве не представляется линейным или эволюционным. Ее образы и имиджи практически не связаны между собой, но автономны и самодостаточны. Более того, они самореферентны и самоценны, ибо у них нет общего знаменателя, в том числе морального. “Правильной” и “хорошей” оказывается и “культурная Нарва начала двадцатого века”, и “купеческая Нарва”, и “рыцарская Нарва”. Эти различные исторические имиджи не конкурируют между собой, не выстраиваются в иерархии по значимости событий, они равноправно сосуществуют и соприсутствуют. Недавно восстановленное в Нарве немецкое кладбище с захоронениями времен Великой Отечественной войны призвано, скорее, “восстановить справедливость”, но не поменять кардинально оценки прошлого. Важным подтверждением этого является тот факт, что кладбище советских воинов не разрушено и не забыто. Поэтому реставрация немецкого кладбища иллюстрирует, скорее, изменение акцентов и переписывание истории “Великой Отечественной войны” как истории “Второй Мировой”. Остальной советский период, вытесненный из музейных экспозиций, актуализируется через сувениры. Оказывается, что вся мозаика образов и имиджей прошлого Нарвы может быть востребована различными аудиториями.
Представляется интересным и значимым, что в ситуации активного национального строительства национальная история Нарвы отнюдь не занимает доминирующей позиции, она существует наряду со “шведской” или “татарской” историей города. Складывается впечатление, что в Нарве более значима и востребуется собственная локальная, нежели унифицированная всенациональная история. Именно в локальный нарратив, наряду с прочими, вписана и “национальная составляющая”.
В современной версии истории Нарвы отсутствует образ героя, в частности героя-воина или защитника Отечества. Отдельные периоды истории либо анонимны, либо заселены значимыми фигурами, среди которых нет центрального персонажа. Таким образом, нельзя говорить о героизации истории, столь популярной в советской истории.
Для создания исторических имиджей в Нарве практически не востребуется образ “другого”. Близкое присутствие соседнего государства вообще, и Ивангорода в частности, почти не играет роли в ее историческом нарративе. Используя метафору Эрхарда Штельтинга,^[23] можно сказать, что Нарва “смотрит в другую сторону от границы”. Совместное прошлое обретает важность лишь в контексте общей советской истории, но оно едино для всего постсоветского пространства, и не конкретизировано близостью Ивангорода. Однако за фасадом репрезентируемой версии истории, в повседневном дискурсе, присутствие Ивангорода и русских “соседей” весьма очевидно. Так, смотрительница Нарвского музея комментирует: “Смотрите, какими ядрами пулялись русские”. В данной ситуации даже не столь важна оценочная нагруженность высказывания. Важен факт номинации, акцентуации и категоризации, выделения “другого”. При этом отметим, что комментарий был сделан на русском языке для посетителей музея, тоже говорящих исключительно на русском.
Я полагаю, что подобную стратегию написания истории Нарвы следует рассматривать как политику тождеств. Обращение к локальному позволяет переступить ограниченный, узко ориентированный национальный подход и создать широкий спектр всевозможных исторических версий. В Нарве актуализируется не политика различения и противопоставления, то есть фактическое создание новых и разных социальных границ, но политика тождества в связи с востребованностью самых разнообразных образов и имиджей, что, в конечном итоге, позволяет быть “как многие”, но при этом не противостоять кому-то одному. Очевидно, политика различения не позволила бы создать столь пеструю мозаику версий истории. Различные группы в определенных ситуациях и контекстах могут востребовать наиболее подходящий, наиболее адекватный ситуации вариант, и чем больше предлагаемых версий, тем шире возможности идентификации. А локальность, исключительность и уникальность места можно сконструировать и через разнообразие, экспонируемое и транслируемое вовне. Я полагаю, что подобная стратегия встраивается в более глобальный проект вхождения в Европу, внутри которой границы размыты, но востребованы, скорее, точечные, локальные разнообразные идентичности и, соответственно, разнообразные исторические версии. Представляется, что в некотором смысле, Нарва уже даже “более в Европе”, чем остальная Эстония, ибо она переступает национальный уровень (например, вспомним идентификацию со Швецией) и легче вписывается в перс-пективный и более “заманчивый” европейский проект.^[24] При этом вопреки предлагаемому разнообразию репертуара идентичностей, близость русского “соседа” не привлекается и не востребуется.

<strong>История для Ивангорода</strong>

История Ивангорода создается под другой проект. У нее иные цели и задачи. Прежде всего, необходимо отметить ее стройность, непротиворечивость и логичность. Это – последовательная и связная история форпоста западных рубежей России; это, однозначно, военная история, в которой основные моральные оценки связаны с категориями “доблести” и “верности Отечеству”. В историческом нарративе Ивангорода могут меняться образы врага, но неизменным остается глобальное предназначение города – носителя важного и исключительного статуса “защитника Родины”.
Исторический нарратив создается через формулирование образа героя, вокруг которого выстраивается вся концепция истории. При этом речь идет, прежде всего, о герое-воине. Он должен быть исключительным и неоспоримым. Таким является Петр I, имидж которого уже сформирован, а моральные оценки и интерпретации стали общепризнанными. За него идет даже некоторая конкуренция. Эксплуатация образа легитимизируется тем, что Петр I “не раз бывал близ Ивангорода”.
В этой связи, на мой взгляд, интересно место советского периода в ивангородском историческом нарративе. Его вытеснение, возможно, связано не столько с идеологическим отрицанием, сколько с некоторой неопределенностью оценок. Быстрый и кардинальный пересмотр и переинтерпретация происходившего ставит под сомнение ценность советского времени. Из него оказывается востребованным лишь морально “бесспорный” период Великой Отечественной, который, к тому же, позволяет находить “несомненных героев” и использовать персонифицированную стратегию написания истории.
Прошлое Ивангорода вписано в общенациональную унифицированную историю, общую для всего пространства России. Именно поэтому не столь важно, что в музее Ивангорода выставлен макет дома крестьянина Тверской губернии, а в сувенирной лавке продаются унифицированные и безликие “русские” сувениры. Важен как раз факт их принадлежности большой России. Возможно, в таком отношении проглядывает “комплекс” пограничья, которое осталось неполноценным, потеряв более “культурного” соседа, и не обретя реальной тесной связи с heartland.
Производство локальности Ивангорода, таким образом, связано не с репрезентацией уникальности, но с констатацией особой миссии города в российском государственном национальном проекте. В этой связи избрана политика сопричастности “большой истории” России. Значимость города по-прежнему определяется присутствием в нем тех “героев” современной России, которые делают ее историю “в центре”:

“Подумайте, мало ли городов в России, особенно таких крошечных как Ивангород! Но сюда и Ельцин с Собчаком на вертолете прилетали, и Жириновский был. И сам Путин, когда еще с Собчаком работал, тут был. (жительница Ивангорода, 34 года)”.

В Ивангороде, так же как и в Нарве, близкое присутствие “соседей” хоть и не акцентировано, но тем не менее прочитывается. В рекламной брошюрке Ивангородской крепости читаем: “Ныне вместе с эстонскими соседями, вместе с Нарвой, Ивангород самой историей призван культурному взаимообогащению и укреплению добрых отношений с соседними народами”. Это высказывание, с одной стороны, демонстрирует некую сопричастность и солидарность с Нарвой через формулирование общей цели – “…вместе с эстонскими соседями”, а с другой – в нем подчеркивается этничность соседей, признается их инаковость. Тем не менее, эстонский сосед не столь востребован, история Ивангорода референтна истории России, для него гораздо важнее “быть сопричастным” прошлому большой страны. Таким образом, Ивангород более включен в проект национального строительства, нежели Нарва.
Итак, в Нарве и Ивангороде востребуются разные истории, их написание ставит разные цели, и они вписаны в разные проекты. Важно, что истории “разделенных городов” практически не вступают в диалог, не конкурируют и не солидаризируются в интерпретации совместных исторических событий. В предлагаемых версиях истории не востребуются “близкие соседи” даже с целью того, чтобы выступать в качестве “другого”, некой оси координат для позиционирования в отношении друг друга. Для Нарвы и Ивангорода важны иные референции, значительно “разнесенные” в пространстве. Можно сказать, что Нарва и Ивангород “смотрят в разные стороны”, и если Нарва обращена к Европе, минуя национальный уровень, то Ивангород “смотрит” в сторону России, участвуя во внутринациональном проекте.

В ПОИСКАХ АДЕКВАТНЫХ ОБЪЯСНИТЕЛЬНЫХ СХЕМ…
(ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ)

Социальные трансформации на постсоветском пространстве концептуализируются по-разному. Одной из главных парадигм здесь оказывается идея национального государства, в рамках которой особое значение приобретает изучение создания собственных национальных историй и героев. Другая влиятельная научная перспектива связана с постколониальными и имперскими исследованиями. Согласно этому подходу, идентичность в постимперских условиях утверждается “дифференциально”, через игру сравнений и контрастов, и вся постколониальная теория в значительной мере выстроена вокруг понятия и концептуализации “другого”.^[25]
Совершенно очевидно, что эти концепции обладают определенной объяснительной силой и эвристическим потенциалом. Безусловно, в Таллинне или Тарту пишутся несколько другие истории, а в Петербурге или Москве используются иные стратегии конструирования образов, нежели в Нарве и Ивангороде. И эти “другие истории” вполне вписываются в перечисленные выше объяснительные схемы. На мой взгляд, показательным примером может служить фрагмент обзорной экскурсии по Тарту, в котором ныне непременно фигурирует “национальный герой” – полковник Дудаев, отказавшийся в 1991 г. выводить войска против местного населения. И эта оценка отлично иллюстрирует ситуацию “отзеркаливания” (когда в России и Эстонии одна и та же фигура наделяется диаметрально противоположными оценками), важную для понимания постсоветского нациестроительства.
Общеизвестно, что слабость “глобальных” теорий, прежде всего, в их высокой степени генерализации, в частности, они не исчерпывают специфику пространств ad marginem. Как было продемонстрировано выше, особенность приграничных территорий исследователи преимущественно связывают исключительно с близостью “соседей”, когда социальная жизнь во многом определяется контекстом не столько собственного, сколько соседнего государства. Однако оказывается, что в стратегиях написания новых историй и, более широко, в политиках идентичностей и Нарва, и Ивангород практически не нуждаются друг в друге. При этом они до сих составляют единую зону повседневности и пространство плотных трансграничных социальных связей и сетей. В этом случае использование подходов и концепций приграничных территорий также не могут представить адекватные объяснительные схемы.
Для осмысления социальных трансформаций Нарвы и Ивангорода, очевидно, необходимо учитывать некоторые локальные особенности городов по отношению к собственным государствам. В частности, большую роль играет “комплекс” Ивангорода – малого города в социальном пространстве России, или же непростая ситуация с гражданством в Нарве, превращающая город в проблемную зону в собственном государстве (отсюда – апелляция Нарвы к “третейскому судье” – Евросоюзу). В этой связи адекватным представляется трехуровневый подход, с учетом глобального / транснационального, национального и локального компонентов политики идентичности.
Для осмысления взаимоотношений двух городов эвристичным представляется использование метафор. Ныне граница не является “зеркалом”, когда существует взаимозависимость, когда необходимо присутствие “другого”, а отношения фактически отзеркаливаются, отражают друг друга, хотя, возможно, с разными “знаками”. Граница также и не “витрина”, когда цель взаимоотношений – представительствовать, экспонировать нечто вовне. Я полагаю, что в исследуемой ситуации наиболее адекватной является метафора “окна”. Граница становится “окном”, за пределами которого течет собственная жизнь. В это “окно” можно заглядывать, но смотрящий останется сторонним наблюдателем, так как наблюдение не есть участие. От “подсматривания” не изменится жизнь ни по ту, ни по другую сторону “окна”, ибо каждое действующее лицо занято собственным проектом.