Открывая в номере 1/2004 годовую тему, посвященную проблеме изучения памяти в гетерогенных (поликонфессиональных, многонациональных и т.п.) обществах, мы писали о перестройке 1980-х гг. в СССР как о парадигмальном примере превращения “памяти” в очень влиятельный фактор политической, культурной, национальной и конфессиональной мобилизации.^[1] Действительно, [живая и подлинная] память оказалась решающим аргументом в развенчании [лживой] официальной историографии, делегитимизации [преступного] политического режима и крахе [фальшивой] идеологии. На обломках некогда единой системы память одновременно становилась основой солидаризации новых (прежде всего, национальных) коллективов. Однако возникает вопрос: а могла ли существовать некая промежуточная альтернатива, связанная с реформированием – не разрушением – прежнего единого пространства? Иными словами – в контексте нынешней темы года – может ли память служить средством “примирения через прошлое”, можно ли было реформировать СССР, признавая при этом существование многочисленных, подчас конфликтных, “памятей” о прошлом страны?
Судьба попытки конституционной реформы СССР в конце 1980-х годов и, прежде всего, конституционного проекта академика А. Д. Сахарова как нельзя нагляднее воплощает эту коллизию между официальной идеологией и демократизирующей памятью. При этом вскрывается еще один аспект функционирования “памяти”, обычно находящийся в тени более очевидных ее функций (как демократического ресурса легитимности и вдохновителя прямого политического действия), а именно – “память” как системообразующий фактор. В данном случае речь идет о памяти системной, а не человеческой, памяти институтов и структур, а не индивидуумов и коллективов. У единого пространства СССР была, в том числе, и своя структурная память, поэтому каждый, кто хотел реформировать систему, должен был решить вопрос о том, что делать с этой системной инерцией, с коннотациями, накопившимися у привычно очерченного пространства и знакомых институтов. По самой своей природе конституция, как наиболее емкое и краткое описание системы, должна была решать эту проблему “системной памяти”.
Предлагаемая вниманию читателей публикация охватывает последние полгода жизни А. Д. Сахарова, с конца мая 1989 г. (подготовка и открытие Первого съезда народных депутатов СССР) до 14 декабря (дата его смерти), когда оборвался непрерывный процесс работы Сахарова над проектом конституции “Союза Советских Республик Европы и Азии” – единственным полноценным альтернативным планом переустройства СССР, рожденным в годы перестройки. Хотя текст сахаровской конституции (в различных редакциях) был напечатан на русском языке и широко доступен в интернете,^[2] мы впервые публикуем ее перевод на английский язык: нам хотелось бы ввести этот важный документ в международный научный оборот, выйдя за пределы достаточно узкого круга русскоязычных экспертов. Тексту конституции предшествуют три архивных документа, которые отчасти раскрывают развитие конституционной мысли Сахарова. Завершает же рубрику небольшой форум, посвященный сахаровской конституции, в котором приняли участие политологи, историки, юристы и правозащитники из разных стран – прообраз большого и более представительного форума, который, вероятно, когда-нибудь соберется для обсуждения этого важного текста.
Подобный формат архивной публикации необычен для AI, как необычны и публикуемые документы: события 15-летней давности еще вполне свежи в нашей памяти, мы были свидетелями, едва ли не участниками того, о чем говорится в этих документах. Надеемся, что в данном случае столкновение исторической экспертизы и личной памяти послужит скорее наглядной иллюстрацией специфической исследовательской ситуации (о чем шла речь в этом и других номерах журнала в 2004 г.), нежели источником очередного конфликта интерпретаций.
Мы полаем, что конституционный проект А. Д. Сахарова интересен не только как реликт ушедшей эпохи, о котором ритуально вспоминают с приближением основных дат мемориального цикла, связанного с его именем. Однако актуальность его не очевидна, и лишь междисциплинарная дискуссия может определить степень востребованности идей Сахарова в настоящий момент. Дело в том, что судьба конституции необычна: при жизни Сахарова документ казался чересчур радикальным даже его ближайшим политическим соратникам. Прошло менее двух лет – и на фоне распада СССР проект “союза” “советских” республик превратился в безнадежный анахронизм. В 1990-х гг. специфический пафос и глобальный масштаб сахаровского конституционного проекта делали его трудно совместимым с весьма конкретными политическими проблемами вполне компактной к тому времени Российской Федерации. Однако на наших глазах этот документ вновь приобретает значение, выходящее за пределы общей декларации гражданских прав: де-федерализация России и последовательная компрометация политического наследия 1990-х гг. путинским режимом “зачищает” политическую сферу в стране. В этой ситуации еще недавно лишенный непосредственной релевантности и отодвинутый в сферу академических штудий пласт политической культуры (от сочинений Алексиса де Токвиля до работ Андрея Сахарова) оказывается столь же релевантным (или невостребованным), как и Конституция РФ 1993 г. и ельцинские практики взаимодействия с регионами. Можно предположить, что сахаровский проект вернется в активный политический дискурс в скором будущем, когда встанет вопрос о возможности (и цене) сохранения единства Российской Федерации на фоне полностью скомпрометированной централизованной системы.
Однако вернемся к главной теме этой публикации: конституционный проект А. Д. Сахарова как попытка урегулировать конфликт между революционным потенциалом “памятей” людей и инерцией “памяти” системы. Первый публикуемый документ, черновик выступления академика Сахарова на Первом съезде народных депутатов СССР, сразу же задает контекст, в котором формировались его конституционные идеи. Съезд народных депутатов потенциально мог обернуться легальной революцией (в определенном смысле он и сыграл революционизирующую роль), и А. Д. Сахаров пытался в полной мере высвободить этот революционный потенциал. Главная тема его выступления на съезде – призыв принять “декрет о власти”, объявляющий съезд высшим органом государственной власти в стране. Нас же интересует, каким образом этот контекст революционной ситуации и радикальной демократизации проявлялся в его представлениях о национально-политическом устройстве СССР.
В выступлении очевидны два альтернативных тропа: плодотворное наследие демократической и “советской” революции 1917 года (ср. риторику “декрета о власти”, клича “вся власть советам”) и негативное наследие империи и сталинизма. В ситуации ожидаемого нового советского восстания и установления режима прямой демократии радикализуется и проблема выбора “правильного” наследия и отказа от неправедного. Ключевой вопрос дилеммы памяти империи/нации – кто субъект и легитимный носитель памяти? – разрешается А. Д. Сахаровым в июне 1989 г. наиболее революционным путем: все и каждый. Это можно назвать “нулевым вариантом” решения проблемы множественности “памятей”, поскольку ни одной из версий не отдается предпочтения. Идеал прямой демократии не допускает ценза политических субъектов, поэтому Сахаров предусматривает “предоставление всем существующим национально-территориальным образованиям, вне зависимости от их размера и нынешнего статуса, равных политических, юридических и экономических прав… Различия в размерах и численности населения республик и отсутствие внешних границ не должны смущать”. Каждая территориально-политическая единица может стать самостоятельным субъектом государственности, прежние иерархии отменяются, а значит, и всякое влияние “извне” – таким образом, единственным структурирующим началом остается внутреннее ощущение единства этого политического образования, то есть “наследие” (культура, этноконфессиональная общность, региональная солидарность и пр.) и память о нем. Перемещенные народы и преследуемые конфессии также становятся полноправными субъектами, восстановленными во всех своих утраченных правах. Будучи лишенными официально институционализированной структуры, эти субъекты политического процесса и нациестроительства почти исключительно определяются через наличие групповой памяти и особого “исторического” наследия. Таким образом, политическая революция оказывается обусловленной и даже сконфигурированной “памятями” групп, оказавшихся ее субъектами.
Как отмечают и участники нашего форума, неизбежным следствием этой революции субъектов и их [конфликтующих] устремлений и воспоминаний должна была стать гражданская война на всех фронтах. Возвращение “к родным местам” (“местам памяти” в самом буквальном смысле) переселенных народов провоцирует яростное сопротивление ставшего уже “местным” населения, а предположение о необходимости в будущем “уточнения границ образований и состава Федерации” немедленно вызывает образы Югославской войны. Очевидно, что “примирить” конфликт памяти может либо допущение высшей сознательности “субъектов” нового национально-политического строительства, либо институциональное регулирование.
Второй публикуемый документ трудно датировать точно, это – черновые заметки для совместной декларации Межрегиональной депутатской группы (МДГ), одним из пяти сопредседателей которой А. Д. Сахаров был избран в конце июля 1989 г. Заметки фиксируют важнейшую эволюцию в конституционных замыслах Сахарова: вероятно, в результате дискуссий в достаточно консервативной среде МДГ, он корректирует свой первоначальный план эгалитарных субъектов государственности – просто перечеркивая его.
Было:

“МГД считает, что основными принципами нац.-конст. реформы должны быть
А) признание приоритетного значения принципа самоопределения наций…
Б) необходимость нового Союзного Договора между национальными [и] национ.-территориальными образованиями СССР (союзных республик, автономных республик, автономных областей, национальных округов).”

Стало:

“2. МГД считает, что основными принципами нац.-конст. реформы должны быть
А) признание приоритетного значения принципа самоопределения наций…
Б) необходимость нового Союзного Договора…
б) НТ-образования добровольно объединяются, образуя республики (например НО объединяются с СР)
в) Республика является единственной национально-территор. единицей
2) Республики объедин. в Союз на основе Союзного Договора.”

Таким образом, по-прежнему возлагая большие надежды на сознательность субъектов политики (и памяти), которые должны объединяться исключительно на добровольной основе, А. Д. Сахаров к концу лета – началу осени 1989 г. готов признать таковыми лишь образования, сопоставимые по масштабу с прежней союзной республикой. К моменту вступления в новый Союз республики должны были самостоятельно урегулировать внутри себя взаимные претензии и споры “младших субъектов”. Мелким административным единицам, вроде областей и округов, ничего не оставалось как вступить в ту или иную республику, потому что сами по себе они уже не рассматривались в качестве полноценных “субъектов”, каким бы потенциалом легитимизации суверенитета ни обладала их “память”. Можно представить себе, ситуацию, что вернувшиеся в Крым крымские татары захотели установить собственную государственную структуру. Тогда, согласно проекту, они были бы вынуждены искать себе место в рамках Крымской автономии и далее – Российской Федерации или Республики Украина. Таким образом, “институциональная память” на этом этапе оказывается не менее значительным источником политического суверенитета, чем память коллектива: можно предположить, что новые союзные республики во многом повторяли бы конфигурации союзных республик СССР (сама география ограничивает количество возможных вариантов), а значит, “имперское наследие” оказывалось бы не менее важным фактором, чем свободное волеизлияние населения.
Третий документ датирован совершенно однозначно – это стенограмма заседания Конституционной комиссии, созданной по решению Первого съезда народных депутатов, во многом по инициативе А. Д. Сахарова. Вечером 27 ноября 1989 г. он выступил на комиссии с презентацией собственного конституционного проекта. Действующий в институциональной логике председатель комиссии М. С. Горбачев предполагал, что комиссия как специальный государственный орган должна вырабатывать совместный и единственный текст новой конституции; мыслящий в парадигме плюрализма А. Д. Сахаров настаивал, что необходимо рассматривать целый ряд альтернативных проектов, в дополнение к его собственному. В первом случае можно было ожидать, что наибольшее влияние на текст конституционного проекта окажут самые “системно”-мыслящие (и интегрированные) члены комиссии; во втором случае, оставалось только гадать, каков должен был быть механизм определения лучшего проекта среди полноценных альтернативных (вновь возникает дилемма: высшая сознательность – иерархизация субъектов).
Представляя основные идеи своего конституционного проекта, А. Д. Сахаров следует парадигме “нулевого варианта” решения проблемы множественности субъектов государственного строительства (и легитимирующих их “памятей”). Сахаров прямо говорит, что “наше государство должно… создаваться в каком-то смысле снова”, поэтому необходимо подписание нового союзного договора и даже новое название для страны. (“Это связано с тем, что наше развитие шло чрезвычайно болезненно. В ходе этого развития совершены колоссальные ошибки, преступления.”) Таким образом, отменяются все существующие принципы легитимации суверенитета (через инерцию системы / советское институциональное наследие). Создание нового государства мыслится “на основании одного единственного принципа – принципа самоопределения наций и народов, принципа национального самоопределения”. Однако данный принцип не только угрожает катастрофическими последствиями для стабильности любого полиэтнического государства, о чем мы уже говорили, но и ограничивает саму парадигму “нулевого варианта”. Действительно, в то время, как бывшие республики или центральные органы государства признаются наследием, от которого надо отказаться, нации и народы “самоопределяются” путем актуализации своего исторического наследия – которое, в значительной степени, формировалось и культивировалось ныне дискредитированными институтами. Поэтому желаемое равенство возможностей “на старте” оказывается недостижимым даже теоретически: лишь небольшая часть из фиксировавшихся переписями населения “национальностей” СССР имела реальный потенциал для государственного самоопределения (собственную политическую элиту и институционализированные каналы мобилизации).
Собственный интеллектуальный горизонт автора конституционного проекта оказывается другим естественным барьером на пути радикального разрыва с “памятью системы”. Само название нового государства, предложенное А. Д. Сахаровым – “Союз Советских Республик Европы и Азии” – фиксирует преемственность с раннесоветским периодом, и прямая ссылка Сахарова на авторитет В. И. Ленина вряд ли является всего лишь риторическим приемом, рассчитанным на присутствующего Генерального Секретаря ЦК КПСС. Вполне логично в этом выступлении А. Д. Сахарова звучит идея, впервые появившаяся в упоминавшихся выше черновых заметках, – о признании полноценного суверенитета только за новыми республиками. Вводя на разных уровнях ограничение принципа равного суверенитета и равенства субъектов государственного строительства, А. Д. Сахаров выстраивал парадигму, которую можно условно назвать “конвергенцией” (произвольно расширяя значение реально использовавшегося им понятия). В данном случае речь идет не о конвергенции мировых социально-политических систем, а о примирении идеальной модели и политической реальности, “памятей” считающихся угнетенными национальных групп и актуализирующегося наследия старого репрессивного государства. Обе парадигмы – “нулевого варианта” и “конвергенции” – вполне четко прописаны в выступлении А. Д. Сахарова на заседании конституционной комиссии, и точно также они сосуществуют в проекте конституции, над которым он работал до самой смерти. В ней уживаются принципы прямой демократии и равенства политических субъектов (ст. 16, 17) с фактическим признанием существования “титульных национальностей” и иерархически подчиненных групп (ст. 24). Вопрос о республиканских границах остается открытым, признается право сецессии. Однако весь проект проникнут убеждением в том, что предоставленные самим себе новые национально-государственные образования добровольно пожелают объединиться в новый Союз и будут решать возможные споры между собой сознательно и цивилизованно.
О степени реалистичности и внутренней непротиворечивости конституционного проекта А. Д. Сахарова размышляют участники завершающего публикацию форума. Нас же этот документ интересует, прежде всего, как предложенная выдающимся мыслителем абстрактная, призванная решить конкретные проблемы, стоявшие перед нашим обществом 15 лет назад. Накладывая сахаровский проект на реалии его времени – и зная то, что знаем мы сегодня о последующих событиях – спросим себя: возможно ли примирение через память? Каким образом освобождение демократического и радикального потенциала частных и конфликтующих “памятей” (т.е. признание равноправными субъектов “вспоминания”) можно вписать в некое общее пространство? Почему признание ответственности за Голодомор, оккупацию 1939-1940 гг., тбилисскую трагедию 1989 г. и т.п. должно подтолкнуть хранящие память о прошлых трагедиях народы к вступлению в новый государственный союз?
Даже поверхностный анализ сахаровской конституционной мысли предлагает несколько возможных ответов.
Честное и неограниченное обращение к исторической памяти в политической плоскости предусматривает “нулевой вариант”: все версии прошлого и все субъекты “вспоминания” признаются равно легитимными и суверенными, при этом только высочайшая сознательность этих “субъектов” дает надежду избежать жестоких социальных конфликтов, обусловленных конфликтными “памятями”. Объединение же (примирение / синтез разных версий памяти) возможно лишь при условии, что сама эта идея в равной степени присутствует у всех субъектов политических и мнемонических процессов. История распада Югославии и СССР показывает, что это – маловероятная перспектива.
Другой крайностью является парадигма “конвергенции”: единство пространства общей памяти и политического пространства достигается за счет цензуры, ограничения суверенитета субъектов политического действия и памяти. Стабилизирующим элементом выступает инерция системы, “память структуры”, которая поддерживает легитимность существующего порядка и ограничивает параметры разрешенной “памяти”. Нечто похожее происходит в современной России, когда именно системная, государственная традиция объявляется “примиряющим” общим знаменателем различных национальных и политических групп. Существует (все сокращающийся) каталог легальных субъектов политики и памяти, а также жесткие рамки разрешенного к вспоминанию. Как мы понимаем теперь, огладываясь на опыт 1990-х гг., эта система может быть сравнительно динамичной и (парадоксальным образом) устойчивой. Реалии путинской России подсказывают еще один вывод: если при конвергенции демократической памяти и институциональной инерции доминирует последняя, система утрачивает эластичность и становится уязвимой для новой революции – в том числе и революции памятей.