Моя перестройка началась в 1986-1987 гг. с лекторской деятельности и критики романистики Валентина Пикуля. Так случилось, что в это время его довольно посредственные и низкохудожественные исторические романы о России XVIII – XIX вв., которые он плодил с необыкновенной быстротой, оказались в центре внимания читающей публики. Они стали чуть ли не единственным источником знаний для миллионов людей об этой эпохе. Помню, на публичных лекциях по истории вопрос о достоверности романов Пикуля был одним из самым распространенных. Тогда наступил истинный бум лекционной публичной деятельности для многих историков, я сам читал циклы лекций о русских императорах на множестве предприятий (в основном через т.н. Общества книголюбов) и был потрясен, когда на мои выступления в Центральный лекторий еженедельно приходила огромная толпа, до 700 человек. А какие это были благодарные слушатели! Какое это было наслаждение читать для них! Море таких милых, интеллигентных, ленинградских, в основном женских, лиц я потом никогда не видел, разве только сейчас на Общедоступных концертах в Филармонии.
Не раз после лекций ко мне подходили люди с тетрадочками, в которых был краткий конспект того или иного романа Пикуля и просили что-то уточнить из выписанных дат или событий. Это было необыкновенно трогательно. А вопросам не было конца. Я до сих пор храню десятки записочек, которые приходили из зала, наивных, сложных, нелепых, но говорящих об одном: люди страдали от незнания, жаждали ответов на самые разные вопросы, как конкретные, так и абстрактные. Помню, как-то ко мне пришла записка: “А как вы думаете, чтобы случилось, если бы штурмом взяли не Зимний, а Смольный?”. Из атмосферы этих лекций было отчетливо видно, что общество исстрадалось по историческим знаниям, которые десятилетиями утаивались властью от людей или находились под таким спудом, что простому читателю были недоступны. И тогда люди делали конспекты романа Пикуля, пытаясь отделить факты от интерпретаций и выдумки романиста, и приходили ко мне за советом.
И вот я, наконец, собрался, с трудом осилил несколько наиболее известных романов Пикуля и стал читать лекции о его романистике, точнее, о своеобразии его романов, особенностях обращения автора с историческими фактами. Чтения эти были весьма популярны в городе, вызывали полемику и даже ссоры в зале – настолько острой была тема истории и ее интерпретации. К тому же романы Пикуля отчетливо пованивали ксенофобией и национализмом, поэтому их критика воспринималась как политический, идеологический акт. Это я особенно хорошо почувствовал по редакционной почте журнала “Знамя”, где Г. Я. Бакланов опубликовал мою статью о романах Пикуля. В ответ пришло несколько сот писем, в которых авторы обрушились на мою критику их любимого романиста. Помню, что послания содержали массу оскорблений в мой адрес, порой незаслуженных и непристойных, но одинаково непривычных мне. Было и много забавного. Один “Ветеран ВОВ” из Калинина писал в защиту Пикуля: “И ты своею черной кровью не смоешь поэта праведную кровь. Я встану перед им!”. Письма поддержки шли почти исключительно от тех, кого в имперской России называли “инородцами”. А пиком моей “антипикулевской компании” стал запрет Обкома партии на проведение лекции в Доме писателей с возвращением несостоявшимся слушателям билетов. Позже лекция все же состоялась, а сам скандал, как это часто бывает, только привлек внимание к ней публики.
Вот тогда-то я, волею судьбы, оказался в “передовом отряде” перестройщиков и познакомился с Ю. Н. Афанасьевым, ставшим ректором МИАИ, и заговорившим необыкновенно смело и открыто о состоянии исторической науки в СССР. Если его первая статья на эту тему в журнале “Коммунист” показалась мне довольно осторожной и гладкой, то последующие публикации и интервью (особенно в “Московских новостях”) можно назвать отважными. Тогда я, как и другие, понимал, что все это неслучайно – кто-то “сверху” благоприятствует новому движению. И это также воодушевляло. Афанасьев организовал в своем институте исторические чтения, на которые ломилось пол-Москвы. Я выступал там же со своими лекциями о Пикуле. Это было время ошеломительного ощущения свободы. Помню, что на лекцию о Сталине люди лезли в окно.
Тогда же я познакомился с Натаном Эйдельманом, человеком блестящим, ярким. Это было его время и он оказал значительное влияние на раскрепощение исторической науки, пробуждение исторического сообщества. Однажды я вел вечер в Петербурге с его участием. Как он талантливо говорил перед застывшим от внимания и обожания залом! И волны этой симпатии докатывались до сцены, они были почти физически ощутимы, и Эйдельман подзаряжался от зала и тотчас возвращал ему свою энергию.
Впрочем, в официальном историческом сообществе ничего особенного не происходило. Все было как всегда. Долгое время Академия наук вообще не реагировала на происходящие за ее толстыми стенами дуновения свежего ветра. В нашем институте действовал небольшой семинар по актуальным проблемам истории, и я был причастен к его руководству. Как-то раз меня вызвал директор и нервно запретил проводить заседание с докладом В. И. Старцева о Ленине и его взаимоотношениях с Инессой Арманд. В 1986 г. я написал книжку об императрице Елизавете Петровне и пытался опубликовать ее в издательстве “Наука”, но его начальство отвергло мою “самодеятельность”. В московском РИСО важный академический чиновник назидательно поучал меня, говоря, что имя Елизаветы Петровны не может стоять на обложке книги советского историка. На наивный вопрос, какие же имена царей могут стоять на обложке, мне важно сказали, что только Иван Грозный, Борис Годунов и Петр Первый. Особенно поразился я присутствием Бориса Годунова в списке разрешенных царских имен. Вероятно, причина сего казуса в знаменитой пьесе А. С. Пушкина, мозолившей глаза на советских театральных афишах – гений невольно ввел недостойного научной обложки Бориса в разрешенный коммунистами перечень имен.
Впечатление мое от этого было отвратительное. Впрочем, дело поправилось довольно скоро. Благодаря доброму отношению ко мне Н. И. Павленко, книжку взяло издательство “Мысль”, причем опять имя веселой царицы на обложку не попало. Главный редактор исторической редакции посадил меня в своем кабинете, сказал, что он уходит на 3-4 часа на партсобрание (тогда шли партийные “бои” вокруг линии партии), а я должен сочинить десять названий книги без имени Елизаветы. Потом мне указывали и советовали, что убавить, а что добавить “из социально-политической жизни”, и я правил послушно – уж очень хотелось выпустить книгу. В общем, под каким-то невыразительным названием книга вышла и получила хорошую оценку в рецензии Н. Н. Покровского в “Вопросах истории”. Помню, что это меня необыкновенно воодушевило. Впоследствии, когда “Молодая гвардия” предложила мне опубликовать Елизавету в “ЖЗЛ”, я сел было переносить старый текст в электронную версию, но потом бросил это дело – все написанное было так ужасно, что я переписал книгу заново.
Однажды, по-моему в начале 1988 г., я получил приглашение из журнала “Вопросы истории”. Там решили взяться за перестройку в исторической науке и пригласили нескольких московских и ленинградских историков на круглый стол, материалы которого были опубликованы в марте 1988 г. Потом было множество других “столов” и конференций. И я бы не вспоминал об этом мероприятии, если бы вскоре не выяснилось, что публикация материалов этого обсуждения получила огромный резонанс в СССР и за рубежом. Не раз мне о нем писали коллеги из Америки, и еще долго напоминали самые разные люди, причастные к истории.
Помню, что за столом в редакции собралась пестрая, интереснейшая компания. Здесь присутствовали академические боссы вроде М. П. Кима и Ю. А. Полякова, с другой стороны – изгои, “неприкасаемые” и неисправимые И. Я. Фроянов, В. И. Старцев и П. В. Волобуев, резкий Н. И. Павленко. Были В. П. Данилов, К. Ф. Шацилло и еще кто-то. В это блестящее общество затесался и я.
Заседание началось с утомительной, типично советской речи академика Кима, который цитировал М. С. Горбачева и привычно лизал у партии все нужные места. Помню, что это меня привело в состояние крайнего раздражения. Я написал записку на имя ведущего заседание главного редактора А. А. Искандерова, что если и дальше дело пойдет в таком советско-академическом стиле, то мы – ряд товарищей, покинем заседание. Я передал эту записку Павленко, Фроянову и Старцеву, которые поставили под текстом и свои подписи. Искандеров отреагировал мгновенно – прервал Кима и перевел стрелки на “неприкасаемых”. И началось…
Было одно удовольствие слушать. Выступления оказались резкие и по тем временам необыкновенно смелые. Меня тоже понесло, и почти все, что я там наговорил, было опубликовано. “Почти”, потому что когда я сличил текст своей речи с публикацией, то увидел, что в том месте, где сказано о “разносных” историях с публикациями книг разных историков, осталось упоминание о компании против Фроянова, но испарился абзац о “деле Зимина” и “деле Волобуева”. Видно, в “Вопросах истории” дразнить Отделение истории не хотели – мол, и так уж много наговорено! Но все равно, Искандеров был тогда большой молодец. “Вопросы истории” на какое-то время стали самым передовым историческим журналом.
А потом я уже особенно и не следил за процессом перестройки исторической науки – мне это стало неинтересно. С одной стороны, я был внутри обновлявшейся системы и потому являлся наблюдателем необъективным. С другой, каждый день приносил грандиозные перемены, близился 1991 год и новая эпоха. Тогда я больше жил не как историк, а как гражданин и свидетель новой революции. Это было необыкновенное время, жизнь шла по Пушкину – удовольствие от ощущения “бездны на краю”. Помню, в августе 1991 г. я выпустил сборник мемуаров из эпохи дворцовых переворотов и в предисловии писал, что, нам, современным людям, теперь, 250 лет спустя, трудно представить себе, что значит проснуться на следующее утро после ночного государственного переворота. Тут-то я и проснулся…