Рецепции исторической памяти, в которых фигурирует Великое княжество Литовское, тесно связаны с литовским, белорусским, украинским национальными проектами. Пожалуй, только русская и польская мысль пытались выйти за национальные рамки и создать наднациональную, культурно-этатистскую модель описания ВКЛ. И если для российского варианта здесь речь в большей степени идет об имперском дискурсе и попытках освоения им истории Западного края империи (что более актуально для ХVIII - ХIХ вв.), то для польского проекта как раз более важен период польско-литовских уний, от Кревской (1385), когда был сделан первый шаг к слиянию Литвы и Польши, до Люблинской (1569), приведшей к созданию Речи Посполитой. Данная концепция принципиально отличается от российской имперской модели. Прочтение истории Речи Посполитой предлагает постижение уникального исторического опыта создания мультинационального и поликонфессионального крупномасштабного государства, с явным доминированием в культурном и политическом плане одного этноса, – державы, которая, однако, не стала империей. Такая трактовка Королевства Польского и Великого княжества Литовского как “уникального примера неимперского мультинационального государства” обсуждалась в беседе с консулом Республики Польша в Санкт-Петербурге, доктором истории Иеронимом Гралей.

* * *

Александр ФИЛЮШКИН. Применима ли к истории Великого княжества Литовского и Речи Посполитой в период позднего средневековья и раннего нового времени парадигма мультинациональной, континентальной империи?

Иероним ГРАЛЯ. Если определять унию Королевства Польского и Великого княжества Литовского (с 1385 г.), а в дальнейшем Речь Посполитую (1569-1795) как создание империи, то из этого вытекало бы, что Великое княжество Литовское (далее – ВКЛ) являлось всего-навсего крупнейшей провинцией Польши. Но есть ли основания для такой постановки вопроса? Я считаю, что Польско-Литовское государство – не империя, а локальная держава, возникшая на основе добровольного согласия двух независимых государств на то, что в определенные моменты между ними начинают действовать союзные договоренности в политической, военной и конфессиональной сферах. Это большое монархическое государство с мультинациональным составом, наличием нескольких конфессий, с активной внешней политикой. В нем нельзя найти никаких элементов имперской идеологии. Вообще, вряд ли применительно к этой эпохе можно говорить об общей идеологии и общей политике на территории всей Польши и Литвы. Яркий пример: они не могли выставить общего войска, собранного по приказу короля. Даже в войнах с таким безусловным врагом, как Тевтонский орден, в решающую так называемую 13-летнюю войну (1454-1466), от Литвы в поход идут только добровольцы. Король не имеет права провести в Литве мобилизацию!
Мало того, пока польские войска в битвах с рыцарями решают судьбу государства, литовская знать, сохраняя нейтралитет в отношениях с орденом, прикидывает, как бы половчее, воспользовавшись моментом, отторгнуть у Польши спорную территорию – Подолье. Какая же это империя? Аналогичной была ситуация и в годы Ливонской войны (1558-1583), когда король не мог заставить шляхту идти воевать, если она того не хочет, и вынужден был либо заставлять ее защищать свое государство с помощью денежных выплат, либо на те же деньги нанимать наемников. Разве в рамках имперской системы мыслимы такие вольности в отношении мобилизации, объявляемой верховным правителем?
Была ли у Польско-Литовского государства единая государственная идея? Нет. С большим трудом можно говорить о внутренней идее унии, и то каждая из сторон видела эту унию по-своему. Даже относительно трактовки главной идеи Кревского акта (1385), объявившего династическую унию Польши и Литвы, до сих пор среди историков и политиков разных стран нет согласия. В тексте договора стоит термин “applicare”. Что он обозначает? Если переводить буквально – что Польша присоединяет ВКЛ. Несколько лет тому назад литовские историки попытались объявить Кревский акт сфальсифицированным. Литва не может согласиться с историческим намеком на свое подчиненное положение в составе польско-литовской унии. Хотя, как доказано специалистами в области дипломатики, аутентичность оригинала документа не вызывает никаких сомнений.
Для польской коронной шляхты понятие империи в ХV-ХVI вв. было отрицательным. Во-первых, у христианского мира – общности европейских католических государств, к которым принадлежала и Польша – император мог быть только один, утвержденный римским папой. Им являлся только император Священной Римской империи, и никто более не мог претендовать на данный титул. Это, кстати, объясняет, почему в Польше, как и в Священной Римской империи и Ватикане, отказывались признавать царский титул русских монархов – их считали самозванцами, пытавшимися незаконно присвоить себе императорский титул (царь = цесарь = император).
Отношения же Польши с империей в ХV-ХVI вв. складывались очень непросто из-за постоянного соперничества Ягеллонов и Габсбургов за земли Центральной и Восточной Европы. Известно, что императоры несколько раз пытались либо самостоятельно занять польский престол, либо посадить туда кого-нибудь из своих родственников. Отсюда и настороженно враждебное, негативное восприятие в Польше и Священной Римской империи, и имперской идеи вообще. Все аналогии между имперским государственным порядком Габсбургов и державой Ягеллонов с научной точки зрения весьма сомнительны.
Следует еще учитывать, что в рамках одного государства существовали две элиты, польская и литовская. Они серьезно различались по кругозору, интересам, уровням политического развития. Это проявлялось и в отношении к империи. Польская шляхта, усвоившая латиноязычную правовую культуру, была знакома с европейской семантикой понятия “империя”, бытовавшего и в средние века, и в эпоху Ренессанса. Политическое мышление польской аристократии в данной сфере можно сравнить с правосознанием английского и французского дворянства, которое исходило из формулы: “Император в христианском мире один, но король – император в своем королевстве” (Rex in regno suo imperator).
Однако всех этих особенностей мировоззрения нельзя найти в элите ВКЛ, которая была в своем большинстве русскоязычной и русскокультурной, незнакомой с европейскими политическими и правовыми учениями. И в данной сфере литовская элита тянулась за польской, старалась на нее быть похожей, хотя это и не всегда получалось. ВКЛ по степени зрелости своей политической культуры в ХIV - ХV вв. не могло быть адекватным партнером Польши. Внутри ВКЛ не было единства, а существовали серьезные противоречия между русской знатью, – потомками аристократии времен Киевской древнерусской державы, и собственно литовскими панами.
Конечно, отношения между польской и литовской элитами нельзя характеризовать как отношения между элитами метрополии и колонии (провинции). Но иерархия политического сознания все же налицо. Поэтому можно с уверенностью говорить, что если имперская идея не могла пустить корней в Польше, то тем более она не могла прижиться в ВКЛ. Ни в истории Королевства Польского, ни в истории ВКЛ или Речи Посполитой мы не находим попыток венчаться императорской короной, замашек на императорский титул, равно как и обращений к римскому папе с запросом об утверждении королевского и великокняжеского титула.

АФ. А как же коронация великого князя литовского Миндовга послами римского папы в 1253 г., о которой так любят говорить литовские историки, доказывая изначальную ориентацию Литвы на европейские политические ценности, на ее имманентное стремление войти в состав западного мира, “христианской империи”?

ИГ. Но ведь к сюжету коронации Миндовга обращаются в основном историки ХIХ-ХХ вв.! В ХIV-ХVI вв. в исторической памяти ВКЛ этот эпизод был почти забыт. Во всяком случае, дискурс коронации Миндовга “от Рима” не играет никакой роли в политической культуре ВКЛ в период его наибольшего расцвета – монархии Ягеллонов. Они не апеллировали к коронации Миндовга как к источнику легитимности своей власти. Литовская великокняжеская шапка как корона была абсолютно самодостаточна, и в сознании современников не нуждалась ни в каких утверждениях. Посмотрите на титулатуру великих князей литовских! Разве в ней можно найти хоть какой-то намек на принятие в ХIII в. основателем литовского государства короны от папы?

АФ. Как, в таком случае, можно охарактеризовать европейскую идею “монархии Ягеллонов”?

ИГ. Под концептом “монархии Ягеллонов” обычно понимают серию конкретных исторических ситуаций, когда представители этой династии польских королей садились на престолы в соседних государствах: Венгрии и Чехии. Однако – заметьте, что наследие Ягеллонов, ставших венгерскими и чешскими королями, не было подвластно польскому монарху. За чешский и венгерский престолы развернулась борьба сыновей Ягеллонов, занимавших эти троны. И Королевство Польское не могло употребить власть, чтобы решить исход данной борьбы в свою пользу. Назовите мне империю, в которой была бы возможна аналогичная ситуация? Польская коронная политика проводилась независимо от венгерской и чешской политики отдельных представителей рода Ягеллонов.

АФ. Однако, если о Кревской унии 1385 г. можно говорить как о династической, в рамках которой нельзя было построить ни имперского, ни унитарного государства, то в 1569 г. Королевство Польское и ВКЛ слились в единое целое – Речь Посполитую…

ИГ. Конечно, после Люблинской унии 1569 г. ситуация меняется. Литовская элита становится частью коронной, особенно в присоединенных к Польше украинских провинциях и в Подляшье. Происходила постепенная культурная и интеллектуальная диффузия польской и литовской знати. Причем вектор этого процесса однозначно был направлен в сторону Польши. У нас нет примеров сколь либо масштабных перемещений польской шляхты на восток, в Литву, а также примеров карьеры польских шляхтичей в среде литовской знати. Зато есть масса примеров, как русская элита ВКЛ активно и с энтузиазмом вливается в культурную среду польской элиты. Это – процесс культурной адаптации, а не имперского поглощения одной элиты другой. Причем происходящий по инициативе и по желанию литовской шляхты и русско-литовской знати, которая польской шляхтой нередко воспринималась как политический балласт.
Если оценивать возникновение Речи Посполитой как рождение империи, то возникает вопрос: где колонии этой империи? Существовала ли в польском обществе колониальная идеология?
Известная фраза польского исследователя “сарматской эпохи” (ХVII в.) профессора Я. Газвира гласит: “Где наши Индии? Наши Индии – это Украина”. Или шире: “Наши Индии – это Восточная Европа”. Воспринимать данные высказывания буквально некорректно. Конечно, перед Речью Посполитой по мере назревания внутри государства политических и социальных проблем вставал вопрос о необходимости колонизации. Но она считалась вторичным ресурсом, внутренней колонизацией государства и происходила строго в рамках уже существовавших границ державы. То есть “наши Индии” давным-давно находились в границах Польско-Литовского государства. Речь Посполитая не осуществляла никаких колониальных завоеваний.

АФ. Но если разные этносы, конфессии, обломки древних государств были объединены в рамках Речи Посполитой в некое единое целое, каковы были скрепы, стягивающие столь разнородные части этого целого? Королевство Польское, ВКЛ, Мазовия, Галиция, Украина, Ливония, Курляндия, Пруссия – и все в рамках Речи Посполитой? Как правителям Польши и ВКЛ удалось добиться единства столь мультикультурной державы, не опираясь на имперский принцип?

ИГ. Было несколько таких скреп. Прежде всего, это особый характер сословного строя Речи Посполитой. Что объединяло? Прежде всего, осознание того факта, что в Речи Посполитой существовал гораздо более высокий по сравнению с другими европейскими странами процент шляхты. Это – государство определенного политического народа, который имел свои цели и способы их выражения.
С ХIV в. носителем этой культуры была коронная шляхта, но в рамках культурной диффузии ХV - ХVII вв., а также перемещения провинций, данное явление постепенно распространялось и на другие области страны. Главным стимулом для непольской знати (например, для литовской и русской аристократии ВКЛ) в этом процессе было распространение на нее польских шляхетских привилегий. Стремление причаститься польской демократии, получить для себя сословные привилегии польского дворянства было одной из главных скреп, прежде всего, для элиты ВКЛ.
Эти привилегии простирались столь далеко, что теоретически любой шляхтич мог в принципе претендовать на королевский престол и участвовать в выборах монарха как в качестве участника избирательного сейма, так и выдвинуть свою кандидатуру в короли. Один из иностранцев писал, что в Польше женщины очень горды, потому что каждая панна представляет себе, что она в любой момент может стать польской королевой. Действительно, жена любого шляхтича теоретически имела такую возможность. И эта идея сплачивала знать Речи Посполитой. Недаром в ХV-ХVII вв. жители этого государства были уверены, что их политическая система – самая совершенная в мире. Характерный эпизод: когда войска Габсбургов проиграли полякам сражение под Бычиной в 1588 г., то командиру польского войска канцлеру Яну Замойскому германский император в качестве взятки предложил имперский княжеский чин. На что Замойский, не без сарказма, конечно, ответил, что любой имперский князь не достоин нести в качестве пажа оружие за польским шляхтичем!
При этом шляхетство было формально уравнено в правах. Обратите внимание: в Польше не было князей польского происхождения. Любая титулованная знать имела иностранное происхождение: либо это представители еще древнерусских княжеских родов из ВКЛ, либо представители империи (графы, бароны и т.д., например, известные Радзивиллы). В остальном же среди шляхты господствовало равенство – и это очень важный принцип, служивший для аристократии всех земель, входивших в это государство, объединяющим началом.
Монархия Ягеллонов – единственная держава в Европе, которая с момента своего возникновения должна была сразу и в очень сложном контексте решать вопрос о поликонфессиональности населявших ее народов. Проблему эту унаследовала и Речь Посполитая после своего возникновения в 1569 г. Для других европейских стран такой проблемы до Реформации не существовало, а когда она появилась – то разрешение было найдено в целой серии кровопролитнейших религиозных войн, потрясавших континент в ХVI-ХVII вв.
В Речи Посполитой ситуация оказалась принципиально иной. Благодаря религиозной толерантности, определенному межконфессиональному порядку, которого придерживалась корона, религиозная вражда в рамках Речи Посполитой могла проявляться только в мелких стычках на бытовом уровне, но никогда не достигала масштабов идейного и, тем более, военного противостояния с религиозным и этническим подтекстом. Недаром Польшу современники называли “государством без костров”.
Все попытки некоторых историков представить восстание Хмельницкого как религиозную войну православных и католиков оказались несостоятельны. Православная элита была против “Хмельнитчины”, а вот в рядах восставших воевало немало католиков, особенно из местных дворян, притом нередко – из коренных поляков. Сегодня, к сожалению, украинские коллеги об этом порой забывают.
Что является главным достижением польской политической мысли тех времен, ее вкладом в мировое политическое развитие? Обычно сразу называют Конституцию 3 мая 1791 г., одну из первых в мире, потом говорят о Люблинской унии 1569 г. Но при этом часто забывают о Варшавской конфедерации 1573 г., когда представители шляхты всех вероисповеданий договорились о религиозном мире между собой, и в дальнейшем нерушимо соблюдали этот принцип. При выборах на польский престол в 1572 г. француза Генриха Валуа заставили принести клятву в том, что он будет соблюдать права всех религий. В Речи Посполитой любые государственные должности, вплоть до самых высоких, мог занимать и католик, и протестант, и православный.
В отдельных провинциях Речи Посполитой делопроизводство велось на разных языках – латинском, польском, русском, немецком и т.д. Это подчеркивало уважение монархии к правам регионов и отдельных этносов, и также служило определенной скрепой в соответствии с принципом взаимного доверия и признания равного статуса составных частей единого государства.

АФ. В каком виде современная культурная память поляков востребует сюжеты и образы польско-литовского прошлого, связанного с унией Польши и Литвы?

ИГ. В восприятии истории ВКЛ поляками и литовцами существуют очень показательные нестыковки. Когда в Вильнюсе в Литовской национальной галерее была выставлена картина Яна Матейки “Грюнвальд”, видный литовский деятель культуры, всегда очень скептически отзывавшийся о роли Польши в истории ВКЛ, внимательно изучив изображение на картине князя Витовта, который считается одним из главных национальных героев Литвы, заметил: “Я теперь понимаю, что историческое сердце Литвы бьется в Польше”.
Вы вдумайтесь – главным героем главного польского исторического живописного полотна ХIХ в., то есть как раз того времени, когда поляки после распада государства боролись за свою историческую память, является князь ВКЛ! Причем не Ягайло, который объединил Польшу и Литву в Кревской унии 1385 г., а Витовт, которого и современники, и потомки воспринимали как антагониста Ягайло, как сепаратиста, стремившегося разделить ВКЛ и Королевство Польское! Но возьмите крупнейшего польского хрониста ХV в. Яна Длугоша. Кто, с его точки зрения, является национальным героем своей эпохи? Не основатель династии Ягеллонов Ягайло, а Витовт, которого, судя по его политике, трудно назвать последовательным другом Польши. Однако именно литовец Витовт символизирует в глазах Длугоша рыцарский союз Польши и Литвы. При этом литовец по происхождению Ягайло как бы превратился в поляка, а Витовт остался литовцем – и эти два меча, польский и литовский, сокрушили крестоносцев под Грюнвальдом.
Добавлю еще (я хорошо понимаю рефлексию моего литовского коллеги): во всей литовской живописи нет произведения, которое бы так показало историческое величие Литвы, как это было сделано польским художником, кстати, в жилах которого текла чешская кровь…
В Польше Люблинская уния воспринимается как совершенный политический акт, добровольный союз двух государств. Во многих польских городах есть площадь Люблинской унии. Поляки воспринимают историческую память о рождении Речи Посполитой через образы картины того же Яна Матейки “Люблинская уния”. Центральной фигурой на ней является король Сигизмунд Август, который как бы распят над всеми присутствующими, возвышается над ними, держа в одной руке крест. Вся сцена исполнена величия. И только внимательный наблюдатель может заметить, что лидер литовской и русской знати – Ян Ходкевич – на картине плачет. ВКЛ противилось союзу до последнего момента, и Матейка зафиксировал реакцию на унию как трагедию для литовцев. Эта неоднозначная оценка унии не всегда выходит на первый план, но о ней помнят. Недаром Люблинской унии не посвящено ни одного из значительных произведений польской литературы. Второстепенные сочинения есть, а вот талантливых памятников нет. И это показательно.
Поляки смотрят на Люблинскую унию глазами граждан Речи Посполитой после разделов Польши в конце ХVIII в. – это мышление осталось до сих пор. Давайте откроем главное произведение польской литературы во все времена – “Пана Тадеуша” Адама Мицкевича. С каких слов начинается этот роман? Со слов: “Литва – мое Отечество”. Когда Чеслава Милоша спросили, “Кто Вы – литовец или поляк?”, он ответил: “Я гражданин Великого княжества Литовского”.
Таким образом, в исторической памяти поляков существуют две разные Литвы. Первая – Литва эпохи унии и Речи Посполитой, которую сперва воспринимали как альтернативный центр государства со столицей в Вильно, а потом – как младшего партнера в единой державе, более слабого, а потому и больше страдавшего. Литовцев оценивали как: “Это же наши братья! Мы их обнимали!”. Не всегда при этом помнится, что объятия могут быть и медвежьими. Но налет сентиментализма в оценке отношений Литвы и Польши в период Речи Посполитой значителен до сих пор. Для поляка воспоминание о времени единства Королевства Польского и ВКЛ – это очень дорогое воспоминание, как миф о былой державности. До сих пор в подсознании живет мысль, что если бы мы сохранили чистоту унии и политическое единство, если бы остались братьями, то никто бы из врагов нас не одолел.
Однако есть и память о другой Литве, предавшей Польшу в середине ХVII в. во время шведского “Потопа”, когда шведские войска шли к Варшаве, а литовская знать фактически совершила государственную измену. Этот сюжет также нашел воплощение в литературных образах, известных каждому польскому интеллигенту. Все помнят описание в “Потопе” Сенкевича драматической сцены, когда Виленский воевода Януш Радзивилл принял решение поддержать шведского короля, и крик пана Заглобы: “Предатель! Архипредатель!”.

АФ. Как Вы можете оценить трактовку государственности Великого княжества Литовского как “альтернативы исторического развития Восточной Европы”, будто бы предлагавшейся ВКЛ?

ИГ. Все территории Восточной Европы развивались поступательно и параллельно. Вряд ли есть основания для их противопоставления именно в аспекте “альтернативы развития”. Модные одно время, в том числе и в российской историографии, концепции “Второй Руси”, “Третьей Руси”, “Другой Руси” вряд ли состоятельны – была “Русь”, и все. Внутри Древнерусской державы различия между Киевом и Новгородом были сильнее, чем в ХV-ХVI вв. между Северскими городами, входившими в состав ВКЛ, и пунктами пограничья Великого княжества Московского.
Между тем, населению Восточной Европы, особенно русскому в составе ВКЛ, в ХV-ХVII вв., действительно, предлагались разные программы и перспективы осуществления своей исторической судьбы. Одну программу объединения под своей эгидой русских земель в составе ВКЛ предлагала Москва, причем ее аппетиты по аннексии территории своего западного соседа росли. А вот существовали ли четко сформулированные литовские альтернативные идеи для жителей ВКЛ? Что вкладывалось в политическое понятие “Русь” в Вильно? Боюсь, что таких развитых концепций не было, хотя религиозная и культурная специфика русских земель ВКЛ отчетливо понималась всеми современниками. И в этом Литва в ХV-ХVI вв. проигрывала объединительную кампанию Москве. Дело в том, что у элиты собственно ВКЛ была своя специфика. В столичную элиту входили, в основном, представители литовского этноса, а провинциалы были представлены русинами. Отсюда для русской знати гораздо более заманчивой казалась идея полной унии с Польшей, поскольку представитель русской аристократии легче реализовывал себя в Польше, чем в Литве. Но это тоже нельзя в полном смысле назвать “альтернативой развития”. Идеологического оформления данная тенденция не получила.

АФ. В российской литературе конца 1980 – начала 1990-х гг. была популярна идея о ВКЛ как о носителе определенной модели социальных и политических отношений, альтернативной Московии: магдебургское право в литовских городах противопоставлялось унитаризму московской воеводской власти, литовский сейм и панов рада – абсолютистской тирании Калитичей и т.д. Как Вы можете это прокомментировать?

ИГ. Процесс унификации различного политического и социального порядка в разных местностях ВКЛ шел трудно и неравномерно, поэтому ответ на этот вопрос не будет столь однозначным. С одной стороны, такая постановка вопроса, вроде бы, кажется верной, поскольку ареал распространения магдебургского права недаром считают индикатором принадлежности к западноевропейской цивилизации. С другой стороны, в развитии социального строя городов ВКЛ было слишком много стихийности и его нельзя представлять как безболезненное и легкое усвоение стереотипов и правил европейского мира. То же касается и оценки социального порядка в ВКЛ в целом. Он вовсе не был столь прекрасен, чтобы считаться “демократической альтернативой”. Иначе бы дворяне ВКЛ не собирали бы сеймы (вспомните, к примеру, съезд шляхты под Витебском в 1562 г.), на которых обсуждали, как их притесняют литовские магнаты, и не провозглашали бы своим идеалом польское государственное и социальное устройство. Демократизм в ВКЛ стал результатом полноценного усвоения польской модели. До этого ключевым структурным принципом ВКЛ была верность традициям, “старина”. А если в государстве господствует принцип верности “старине”, то, как оно может являться образцом модернизационной модели развития, которую и имеют в виду авторы, сочиняющие концепции “альтернативности” исторического пути ВКЛ?

АФ. Кто из сегодняшних претендентов на “наследие Великого княжества Литовского”, на Ваш взгляд, более легитимен?

ИГ. Никто. Я могу расширить вопрос: а кто является легитимным наследником Речи Посполитой? Мы не можем отнять у поляков, литовцев, украинцев, белорусов, латышей, эстонцев исторического права быть носителями усвоенной данными этносами части политической традиции, выработанной в годы их пребывания в составе Речи Посполитой. Вопрос, насколько они этого хотят.
В то же время, почему Польша не претендует на право наследования политических традиций Российской империи, раз она многие годы была в ее составе? Потому что это нахождение не было добровольным. Для ВКЛ же и других частей Речи Посполитой вхождение в состав последней являлось добровольным и осознанным выбором. Они считали себя полноправными участниками, субъектами политического процесса, не последними актерами в реализации исторического сценария, избранного Речью Посполитой. Но здесь стоит подчеркнуть – сценария, избранного именно Речью Посполитой, а не ВКЛ. Украинские, белорусские, литовские и латышские земли вошли в состав Речи Посполитой в результате заключения определенного политического контракта, а ВКЛ их завоевывало. Кому приятно вспоминать, как тебя завоевали, подчинили, покорили? Поэтому можно утверждать, что усвоение государственной традиции, о которой говорилось выше, современными странами, условно именуемыми наследниками, шло не через ВКЛ, а через Речь Посполитую.

АФ. В какой степени принудительное сужение пространства Великого княжества Литовского / Речи Посполитой в результате чужеземных завоеваний до собственно польских границ повлияло на развитие польского национального проекта в Новое время?

ИГ. Польская политическая мысль периодически обращается к проекту Польши “от моря и до моря”, известному также как “Ягеллонская модель”. Этот проект как раз апеллирует к историческому наследию ВКЛ и Речи Посполитой и концепту мононационального государства в его небольших, но зато естественно определяемых границах. Корни этих идей следует искать в националистических концепциях ХIХ в., согласно которым для Польши полезным является избавление от всяких этнически и культурно чуждых элементов, построение национально однородного государства. В 1920-е гг., при восстановлении польской государственности Пилсудским, встал вопрос о границах новой Польши. И здесь польская элита испытала сильное разочарование: “Мы идем с открытыми ладонями к тем, с кем некогда жили в одном государстве, к белорусам, литовцам, украинцам – а они не хотят!”. Эмоционально это оценивалось как измена, предательство идеалов нашего совместного хорошего прошлого в Речи Посполитой.
После 1945 г. польская государственность востребовала идеи национальной унитарности, поскольку как-то нужно было объяснить и смириться с потерей Галиции и Львова (а также и Вильно!), которые занимают до сих пор очень важное место в польской культуре. Сегодня никто в Польше не оспаривает государственной принадлежности Вильно, Львова и других центров Речи Посполитой. Но мы протестуем, когда замалчивают и пытаются отнять наш вклад в их развитие, оставленное нами культурное наследие, когда нам говорят: “Это не ваше, это чужое”. Нет, это также и наше! Есть такая гениальная фраза Пилсудского: “Польша как бублик. Все лучшее в ней сосредоточено на границах”. Не надо растаскивать по национальным домам тот уникальный культурный сплав, который дала миру Речь Посполитая в лице гениев литературы, искусства, политики, чьи достижения невозможно отделить от польской культуры.
К сожалению, сегодня преобладает тенденция раскола исторической памяти о ВКЛ и Речи Посполитой по отдельным национальным квартирам. Приведу лишь один пример. На Украине творчество Сенкевича, описывающего кровопролитнейшую войну между поляками и казаками, оценивается как антиукраинское. Между тем, я не знаю другого произведения польской литературы, где бы с такой любовью говорилось об Украине. Вся философия Сенкевича выражена в одной фразе, которую говорит в романе старый русин Зацвилиховский: “Боже, до чего мы дошли! Война между нами! А я ведь помню, как гусары пана Любомирского шли под Хотином на янычаров, и запорожцы прыгали на свои возы и кричали Сагайдачному: ‘Пускай, батько, с ляхами умирати!’”. Разве это – украинофобская повесть? А последняя фраза “Огнем и мечом” про ненависть, которая надолго отравила братскую кровь – это разве не манифестация идеалов национальной толерантности?
Польский национальный проект немыслим без диффузии, перемещения различных культур. Это, прежде всего, культурный проект. И в этом смысле историческое наследие ВКЛ/Речи Посполитой им востребовано.

АФ. На территории польско-литовской унии функционировала крупнейшая еврейская община. Какое место она занимала в государственной и общественной модели Великого княжества Литовского/Речи Посполитой?

ИГ. Здесь надо больше говорить скорее о времени после Люблинской унии, то есть опять-таки в большей степени о Речи Посполитой, чем о ВКЛ. Как раз тогда происходит большое переселение еврейского этноса на украинские земли, что потом вылилось в кровавые погромы и резню времен хмельнитчины. Однако опыт проживания еврейского населения в составе Речи Посполитой имеет свои уникальные особенности, причем уникальные не для Речи Посполитой, а для евреев. В ХVI-ХVII вв. данное государство было единственной страной в мире, где у евреев были официально закрепленные широкие права и самоуправление, фискальный и судебный иммунитет, своеобразный парламент – так называемый “Ваад”, “сейм четырех земель”, и т.д. Этот опыт дал еврейскому народу не только передышку в скитаниях по Европе, но и возможность полноценно функционировать в рамках определенной политической системы, часть которой была создана самими евреями. Хотя христианство и иудаизм далеко не всегда мирно стыковались, и мир евреев существовал отдельно от других культурно-этнических общностей в рамках Речи Посполитой, все же жизнь данного народа здесь сильно отличалась от средневековых гетто.
Евреи Речи Посполитой осознавали свой особый статус по сравнению с соплеменниками, жившими в других странах. Недаром название “Польша” порой возводят к ивритскому “полин” – “здесь отдохнешь”. Для польских евреев был, в принципе, открыт путь в шляхетское сословие, и возникал особый соблазн принять католичество и превратиться в шляхтича. Процент таких выкрестов был невелик, но евреи со временем стали чувствовать себя полноценной частью польского общества. Когда в 1794 г. А. В. Суворов брал предместье Варшавы – Прагу, то среди оборонявшихся восставших были солдаты Еврейского полка, набранные на добровольной основе (евреи в Польше были освобождены от военной службы). Они защищали столицу своей приемной матери-Родины и полегли на ее валах чуть ли не до последнего человека. И таких случаев хватало. Когда Паскевич шел на Варшаву в 1831 г., в рамках польского ополчения формировались еврейские подразделения уличных стражей порядка, причем из еврейской бедноты.
Особым политическим опытом и для евреев, и для поляков стала хмельнитчина. Вы помните лозунг: “Лях, жид и собака – вера одинака”. Когда под нож одинаково шли и польские дворяне, и еврейские поселенцы, их объединяла общность трагической судьбы, общая угроза, страдание. Поход князя Яремы Вишневецкого, когда он вывел из зоны восстания Хмельницкого из-за Днепра несколько тысяч человек, более всего воспевал еврейский писатель Натан Хановер, который написал целый трактат “Глубокая клоака”, посвященный спасению Вишневецким богоизбранного народа, евреев, из пасти новых филистимлян – украинцев. Поэтому Вишневецкий – сперва спаситель иудеев, а только потом поляк и пан. После хмельнитчины отношения поляков и евреев перешли в иную плоскость. История знает даже польских аристократов, всерьез обсуждавших возможность перехода в иудаизм. Например, один из Радзивиллов хотел стать мессией еврейского народа (правда, вскоре был объявлен своей семьей сумасшедшим и посажен под замок). Хотя отношения между магнатами и евреями были не безоблачными, здесь не всегда можно разделить этнические и социальные противоречия.
Помимо признания за еврейскими общинами важной социальной и политической роли в Речи Посполитой, стоит упомянуть, что приобретенный польскими евреями политический опыт сыграл важную роль в создании государства Израиль. Вспомним, что первая генерация депутатов Кнессета спорила по-польски – не столько в силу своего польского происхождения, сколько исходя из востребованности демократических традиций Речи Посполитой и, прежде всего, польского парламентаризма.