Белорусский образ Великого княжества Литовского (далее – ВКЛ) сегодня – это весьма комплиментарный для белорусов, во многом этноцентричный и мифологизированный, образ “желаемой истории”, для которого присущи следующие основополагающие тезисы.^[1] Во-первых, уже с момента своего образования ВКЛ было не только литовским, но и белорусским государством. Белорусские земли вошли в его состав преимущественно мирным путем. Во-вторых, инициатива создания великого княжества исходила от представителей восточнославянской знати Белорусского Понеманья. В наиболее радикальных исследованиях утверждается, будто бы они подчинили и завоевали собственно литовские земли. В-третьих, белорусская культура в ВКЛ была доминирующей, а белорусы являлись своеобразными культуртрегерами по отношению к литовцам. Весьма интересно проследить время возникновения и истоки данных представлений, сопоставить этот образ “своей” истории, бывший характерным для восточнославянской элиты ВКЛ, с современным белорусским историческим самосознанием. Анализу данной проблемы посвящена наша статья.
Как известно, Кревская уния 1385 г. и христианизация Литвы в католичество в 1387 г. перечеркнули возможность культурной ассимиляции балтов-литовцев по православному – “русинскому” образцу. Они создали ситуацию дискриминации православных нобилей, и остановили миссионерскую деятельность православной церкви на балтских землях великого княжества. Это сразу вызвало негативную реакцию в средневековой православной белорусской историографии. Как пример можно привести Летописец русских царей (известный также под названием Летописец Переяславля Суздальского), последней четверти ХIV – начале ХV в.
Для памятника характерна полемическая заостренность статей, направленных против “латинников”, подчеркивание большей развитости и древности государственной традиции “русских” земель ВКЛ по сравнению с литовскими. Автор хроники указывал на исконную зависимость от Руси литовских племен. “…Печера, Имь, Литва, испръва исконніи данници и конокоръмци, Зимгола, Корсь, Нерома сиречь Жемоить, Либь”.^[2]
Важнейшей целью автора “Летописца” было стремление подчерк-нуть высший статус восточнославянских земель бывшей Киевской Руси, вошедших в ВКЛ, в сравнении с этнической Литвой. Реализации данного замысла должна была способствовать титулатура правителей, которую использовал создатель памятника, говоря о Рюриковичах и основанном ими государстве: “царь”, “царство”, литовских же правителей он называет просто “князьями”.^[3]
Следующий текст, содержавший интересующие нас идеи – Белорусско-литовская летопись 1446 г., компиляция, составленная на основе Смоленской хроники, “Похвалы Витовту”, продолжения Летописца Великих князей Литовских и кратких записей про события 1432-1445 гг.^[4] В данной хронике отражены исторические взгляды православного русинского нобилитета ВКЛ.
Перед нами предстает еще одна схема истории Восточной Европы, в которой Киевская Русь выступает как первоначальная форма личной государственности русинов ВКЛ. Вильно только перенял киевские традиции. Соответственно, ВКЛ представлено как легитимный правопреемник Киевской Руси, как “свое” государство. Показательно, что в данной летописи нигде не говорится о первоначальном генезисе ВКЛ, и о каких бы там ни было завоеваниях литовских князей на современной территории западно-восточной и юго-восточной Беларуси. Все события трактуются в рамках формирования единого литовско-русинского политического народа, которое шло как раз в середине – второй половине ХV века.^[5]
Эта концепция позже будет положена в основу официальной версии белорусской национальной историографии. Правда, белорусские историки, начиная с Осипа Турчиновича и Адама Киркора, на место Киева начнут ставить Полоцк.^[6] Причем, для обоснования этого тезиса они вынуждены будут обратиться к поздним летописным сводам, созданным в Московском государстве. Именно в Москве был создан миф о происхождении литовской династии от полоцких князей. Согласно ему, Гедиминовичи не имели прав на земли, которые входили в состав Киевской Руси, а только на Полоцк как их “вотчину”. На переговорах 1562 г. о Ливонии московская сторона заявляла:

“Только вспомнить старину, каким образом гетманы литовские Рогволодовичей Данила да Мовкольда на Литовское княжество взяли и каким образом великому государю Мстиславу Владимировичу Мономашу к Киеву дань давали, то не только что Русская земля вся, но и Литовская земля вся – вотчина государя нашего.”^[7]

Некритическое заимствование этого тезиса привело к возникновению достаточно широко распространенного мифа в отечественной популярной литературе о белорусском происхождении великих князей литовских.^[8]
Своя историко-генетическая концепция, в которой была высказана претензия на земли ВКЛ, возникла и в Короне Польской. Наиболее ярким ее представителем считается Ян Длугош (1415-1480), написавший “Историю”, в которой говорилось о “русских” и “литовских” провинциях Польши. По словам хрониста, легендарный “Рус”, предок русинов, был не братом, а одним из потомков родоначальника поляков – Леха. Поэтому потомки Руса трактовались Длугошем как часть польского народа. Киевских полян он отождествлял с поляками, а Кия называл польским князем. Аскольд и Дир, согласно “Истории”, являлись потомками Кия. Но они погибли от рук захвативших власть варяжских князей. Таким образом, экспансионистская восточная политика Короны в отношении Галицко-Волынской Руси и стремление ВКЛ к инкорпорации, под пером Длугоша выглядело как восстановление старинной связи между частями когда-то единого народа.
В сочинении также содержалась легенда, что литовцы и самагиты – народы латинского происхождения. Они бежали с Апеннинского полуострова во времена гражданских войн сперва Мария и Суллы (89-87 гг. до н. э.), затем – Юлия Цезаря и Помпея (49-48 гг. до н. э.). Датой исхода польский историк называет 714 г. от основания Рима, то есть 39 г. до н. э. Руководил переселенцами князь Вилий. По его имени была названа столица – Вильно. Новую родину стали именовать “L’Italia”, “Литалия”. Позже это слово трансформировалось в “Литву”. Данная легенда была направлена против балтской элиты ВКЛ, которая отстаивала в то время необходимость самостоятельного существования великого княжества. Длугош писал, что сбежавшие из Италии предки литовцев поселились на земле, которая принадлежала русским князьям, и жили тысячу лет под их властью как “servile vulgus”. Учитывая, что “русские” – часть польского народа, то получалось, что литовцы жили на исконно польских землях.^[9]
Именно для опровержения и московской, и польской концепций была создана легендарная часть Второго белорусско-литовского свода. Под пером летописцев миф о римском происхождении литовцев приобрел четкую антипольскую направленность. В нем подчеркивались более высокий статус государственности ВКЛ в сравнении с Польшей и благородство литовской шляхты. Он был призван подтвердить факт прямой передачи власти из имперского Рима в Литву, и таким образом подчеркнуть “исстари” более высокий статус литовских монархов и нобилей в сравнении с польской аристократией.^[10]
В наиболее развернутой и завершенной форме эта концепция нашла отражение в Третьем белорусско-литовском летописном своде, “Хронике Быховца”. В содержащемся в нем рассказе о выдаче польских гербов литовской аристократии недвусмысленно подчеркивалась первоначальная “простота” и “плебейство” польской шляхты в сравнении с литовской.^[11] Вступление в гербовые польские союзы трактовалось автором “Хроники Быховца” не как акт нобилитации литовской знати польской шляхтой, а как жест доброй воли, направленный на укрепление “братства” привилегированных положений Литвы и Короны. Летописец противопоставлял образ Ягайло, как легитимного правителя Литвы, собирательному образу поляков, польской шляхты. Призыв поляками Ягайлы на королевский стол под пером хрониста выглядит как вынужденный шаг, обусловленный военными успехами Литвы, ее победами над поляками.^[12]
Отсутствие родовитых предков, первоначальная “простота”, плебейскость происхождения, по средневековым представлениям, способствовала и совершению неблагородных поступков: невыполнению вассальных обязанностей, трусости, неблаговидному поведению. Через “Хронику Быховца” красной нитью проходит идея о большем благородстве и мужестве нобилей ВКЛ по сравнению с поляками. Именно войско ВКЛ является главным победителем в Грюнвальдской битве (1410). “Ляхи” выступают лишь пассивными зрителями в наиболее критические моменты. Только один каморный (охранный) королевский гуф Ягайло принимает участие в сражении.^[13] Польские паны изображаются в мрачных тонах, как клятвоотступники, способные для осуществления своих целей пойти на убийство своих гербовых “братьев”, панов литовских.^[14]
Подчеркивание самостоятельности Литвы и ее побед над татарами во времена нашествия Батыя было направлено и против Московского государства, ибо зависимость от Орды на столетия исключила ее правителей из круга равноправных суверенов, сделала их данниками хана. Напоминание о прошлой зависимости в Москве воспринимали очень болезненно, как оскорбление. Когда в 1566 г. послы Жигимонта Августа, ссылаясь на хроники, напомнили о зависимости Московского государства от Орды, то в ответ от дьяка П. Григорьева услышали: “И мы того не слыхали, чтобы татарове Москву воевали, того не написано нигде, а в свои кроники что захотите, то пишите!”.^[15]
Вместе с тем, в белорусско-литовских летописях, созданных в XVI в. и содержащих легендарную часть о происхождении великих князей литовских, большое значение придавалось не только обоснованию легитимности правления литовской династии над восточнославянскими землями княжества, но и учитывались интересы православной знати государства, составной части “политического народа ВКЛ”. В легендарной части хроник подчеркивалось, что присоединение территории современной юго-западной Беларуси произошло мирным путем. Литовская династия пришла на эти земли после опустошения их татарами и выступила как освободитель от ханского гнета, а не как завоеватель и захватчик.^[16] Все летописи подчеркивали, что литовские великие князья завладели юго-западом Беларуси, не встречая никакого сопротивления со стороны местного населения и даже при его поддержке. Войны против волынских князей и татар показаны как оборонительные.^[17]
Очень большое внимание и значение в хрониках придавалось Новогрудку и новогрудским дружинам. Подчеркивалось, что полное объединение трех составных частей государства произошло при легендарном новогрудском князе Швинтороге, который после смерти Утенуса стал также князем Литвы и Жмуди. После этого государство стало называться Великим Княжеством Литовским, Жемойтским, Новогрудским и Русским. Причем, объединение произошло без использования силы.
Роль Новогрудской земли в сравнении с собственно Литвой и Жмудью, как показал Н. Н. Улащик, возвеличивает также предание о Палемоне и его потомках. Палемоном белорусско-литовские летописи называют родственника императора Великого Рима Нерона, который не вынес тирании жестокого правителя и бежал из Италии с 500-ми спутниками в поисках новых земель. Беглецы облюбовали себе земли в Жемайтии, Литве и Новогрудчине. Потомки Палемона правили в этих землях и основали династию литовских государей. Около 80% текста легенды касается Новогрудка и Новогрудского княжества. Его правители носили титул великого князя. В легенде подчеркивалось, что правили Новогрудком, и только им, прямые потомки Палемона. А князья Литвы и Жмуди – потомки вассалов Палемона, являлись второразрядными деятелями.^[18]
Не менее важен и другой момент. Ни у одного из летописцев не вызвал сомнения тот факт, что легитимными владельцами восточноевропейских земель “исстари” являлись именно “киевские монархи”. И только нашествие Батыя изменило ситуацию в пользу литовских правителей. Войны тех же волынских князей против мифических литовских князей Рингольта, Скирмунта как раз вызваны попыткой реставрации “дедичных” прав волынцев на земли, которые они потеряли в результате своей личной слабости, обусловленной подчинением татарам.^[19] Правители ВКЛ просто “подобрали” эту власть.
О распространенности представлений о мирном присоединении восточнославянских земель к Литве в окружении политической элиты княжества свидетельствует и публицистический памятник ХVI в. “Разговор Поляка с Литвином”. В нем утверждается, что “Русь” добровольно, после победы литовцев над татарами, вступила в подданство к Литве. В данном случае интересно то, что подобные взгляды озвучивал не русин, а виленский войт Августин Ратундус.^[20]
Тезис о добровольном присоединении был чрезвычайно важен в первую очередь для русинского нобилитета ВКЛ. Он позволял утверждать, что их владения – не завоеванные чужие провинции, а частица более обширного государства, которое сохраняло полноправный суверенитет в средневековом понятии in dominium Suum rex imperator est (т. е. подданный признает высшего правителя с условием сохранения неограниченного властвования на личной территории). О том, какая важность придавалась именно мирному присоединению, достаточно красноречиво свидетельствует пример Жмуди. В 1554 г. на Виленском вальном сейме в ответах великого князя на просьбы Жмуди говорилось:

“…иж на привилею предков его кролевское милости, славное памети королей их милости, великих [князей], никто вам примовляти не маеть, абы есте через меч або зброю были добыты и ку послушенству предков его кролевское милости прывернены, але предкове вашы сами добровольно предком его кролевское милости подали ся суть.”^[21]

Подобные идеи были широко распространены и в первой половине XVII в. в православной украинской элите, которая декларировала факт добровольного, а не принудительного присоединения украинских земель к Короне Польской.^[22]
В середине ХVI в. в литовской национальной историографии и легенда о римском происхождении литовцев, и изображение истории присоединения восточнославянских земель к ВКЛ приобрели выразительную “антирусинскую” направленность. У Михалона Литвина^[23] русины выступают как народ, культурно и цивилизационно неразвитый в сравнении с литовцами. Этот автор, опираясь на предание о римском происхождении литовцев и их языка, подчеркивал инородность старобелорусской языковой традиции для литовцев, называл старобелорусскую кириллицу московским письмом.^[24] Только литовцы, с его точки зрения, являлись создателями ВКЛ. Они, и только они, без помощи местного русинского населения освободили земли современной Украины и Беларуси от монголо-татар.^[25]
Данная схема русинской истории противоречила концепции “Кроники…” Мацея Стрыйковского.^[26] Знаменитый хронист стремился показать историю Киевской Руси в непрерывном единстве с историей Литвы. Он выступал защитником идеи многоэтнического “политического народа” ВКЛ.^[27] У него не вызвал сомнений тот факт, что наследниками исторической Киевской Руси являются русины, население белорусских и украинских земель великого княжества. Вместе с тем, Стрыйковский подчеркивал большую древность и известность государственной традиции и истории Руси в сравнении с этнической Литвой. Показательно, что ни один список общегосударственной летописи Второго свода XVI в. не содержит даже упоминания о первоначальной зависимости литовских племен от Руси. Стрыйковский же детально описал изначальную данническую зависимость литовских племен от русинов, многочисленные победы восточнославянских князей над своими соседями-балтами, подчеркивал первоначальное культурное преимущество Руси над Литвой.^[28] Только внутренние распри среди “русских” князей и монголо-татарское нашествие, с его точки зрения, привели к тому, что прежние великие “русские” правители должны были подчиняться своим данникам, а славная традиция киевской монархии перешла к Вильно.^[29]
С одной стороны, Стрыйковский, безусловно, верил, в римское происхождение литовцев, исповедовал государственный литвин-ский патриотизм и с умилением воспевал славное прошлое Литвы и Жмуди. С другой, он подчеркивал факты мужества и славной военной истории “русских” славянских народов еще со времен Александра Македонского, их победы над византийскими императорами и очень раннее обретение славянским языком письменного статуса, начало использования глаголицы “Русаками, Москвой и Болгарами” гораздо раньше, чем возникновение письменности у поляков.^[30] Именно поэтому “Кроника…” Стрыйковского пользовалась большой популярностью на белорусских и украинских землях. Никакой другой текст не способствовал укреплению русинской самоидентичности больше, чем это знаменитое произведение. Благодаря печатному станку, труд получил широкое распространение не только в шляхетских, но и мещанских кругах.
Можно с уверенностью утверждать, что начало своей исторической традиции образованная часть населения Беларуси в XIV – XVI вв. однозначно связывала с Киевской Русью. Интересно, что в белорусско-украинских хронографах (т.н. западнорусских) есть выделенные в особый раздел сведения по истории Киевской Руси, но практически отсутствует информация о Московском государстве. Это при том, что в хронографах того времени имелось развернутое описание истории западноевропейских и западнославянских народов, составленное на основе хроники М. Бельского.^[31] Таким образом, историческое наследие Киевской Руси было “актуальным прошлым”, важным для составителей хронографов, в отличие от истории восточного, московского соседа. В XVI в. на территории Беларуси, видимо, имел хождение былинный эпос “киевского цикла”, остатки которого прослеживались в белорусском фольклоре даже в конце XIX – начале XX вв.^[32]
Преобладающее большинство нобилитета и мещанства белорусских земель в середине XV – XVI в. уже воспринимало ВКЛ как “свое” государство и выражало политическую лояльность ее правителям. Белорусская элита “греческой веры” уже во времена Казимира Ягайловича (Великий князь ВКЛ – 1440-1492, король польский – 1447-1492) стала составной частью “политического народа” ВКЛ, а в XVI в. ее позиции еще более окрепли.^[33] Православной светской знати, боярству, духовенству и мещанству был присущ государственный патриотизм.^[34] Показательной является ситуация, которая сложилась в Смоленске в начале XVI в. Ортодоксальное смоленское духовенство в годы борьбы за Смоленск (1512-1514) демонстрировало преданность “своему” католическому (!) правительству в Вильно, а не единоверческой Москве. Смоленский владыка Варсонофий приказал во время осады города служить во всех городских церквях службы о даровании Богом победы над московским неприятелем. Захват Смоленска в 1514 г. достаточно красноречиво продемонстрировал, какую власть православная элита города считала своей – 50 боярских родов сбежало от московских порядков на территорию ВКЛ.^[35] Смоленское боярство получило владения в районе Нарочи и на территории этнографической Литвы.^[36]
Достаточно однозначное отношение к смоленской войне (1512-1514) и знаменитой победе Литвы над московитами под Оршей 8 сентября 1514 г. нашло отражение в Волынской краткой летописи. Для православного русина, написавшего панегирик знаменитому гетману ВКЛ Константину Ивановичу Острожскому, торжество литовского оружия над московским войском означало победу над врагами веры Христовой:

“Так своею верною послугою господарю своему, великому королю Жикгимонту радость вчинил: напръвеи церкви божьи христианьскии и многых мужеи и жон от их насилованья оборонил. …Великославному господарю королю Жикгимонту Казимировичу буди честь и слава на векы, победившему недруга своего великого князя Василиа московского, а гетману его, вдатному князю Костянтину Ивановичу Острозскому даи боже здоровье и щастье вперед лепшее как ныне; побил силу великую московскую, абы так побивал силную рать татарскую, проливаючи кров их бесурменьскую.”^[37]

Как резонно заметил российский исследователь Станислав Думин, “слова эти написаны не на латыни, не по-польски: они принадлежат “русину”, который видел в Великом княжестве Литов-ском и Русском свое государство, а в Московском Великом княжестве – противника, такого же небезопасного, как хищные крым-ские мурзы”.^[38]
Ливонская война (1558-1583) не привела к изменению настроений в пользу Москвы у населения Беларуси. Мещане и шляхта остались верными Ягеллонам.^[39] Полоцкая шляхта массово убегала с оккупированных войсками Ивана IV земель, сохраняя преданность правительству ВКЛ.^[40] Православные русины из белорусских земель принимали активное участие в разведывательных мероприятиях против Московского государства, составляли костяк тех “шпегов” и “рыскунов”, которые, рискуя своей жизнью, добывали ценную информацию, захватывали московских “языков”.^[41] Контингент этих людей был самым разносторонним. Но не последнее место среди них занимали “местичи” из белорусских городов. Особенно отличился православный горожанин из Борисова Федор Якимович. Собранная им разведывательная информация о московском войске наисущественнейшим образом способствовала блестящей победе войск ВКЛ на Уле в январе 1564 г. За свой поступок Ф. Якимович в 1568 г. был нобилитирован.^[42] В том же году за аналогичные заслуги от “господара” (по рекомендации оршанского старосты Филона Кмиты Чарнабыльского) получил “два селцы за Днепром на границы Московскои” оршанский мещанин Игнат Михайлович.^[43]
Таким образом, факты свидетельствуют, что православное русинское население воспринимало ВКЛ как “свое” государство, и было готово проливать за него кровь. Однако, великое княжество воспринималась ими только как “современная Родина”, которая в контексте определенных обстоятельств заняла место “старинной Родины” – Киевской Руси. Последняя не рассматривалась в качестве связующего звена, “общего предка” с Московским государством.
Эта ситуация существенно не изменилась и в XVII в. В протесте Виленского Свято-Духовского братства против Ипатия Патея (1601) нашли выразительное отражение параметры исторической самоидентичности православных русинов:

“…ведомо есть и его королевской милости не естесьмо сектаре, ани якое новое веры, одно старожитное религии, которую веру приняли продкове наши в той Малой России за окрещеньем великого князя Володимира – самодержца Руское земли, от патриархи Константинопольского Фотея, который патриарх зараз з столицы подал до Киева першого митрополита Леонтея, под которым благословенством, по окрещении тых панств, статечне трвает православная вера больш шести сот лет. Та светая вера всходное церкви Божое под монархиею их милостей панов наших наяснейших королей польских и великих князей Литовских вцале, ненарушне по увесь час трывала, от великого князя Володимера аж до сего часу.”^[44]
Сильвестр Косов, который происходил из Беларуси, и много лет был православным епископом Мстиславским, Оршанским и Могилевским, в своем известном “Патериконе” засвидетельствовал аналогичные представления об историческом прошлом белорусско-украинской Руси. Для него Киев – исконная “столица княжеств народов русских”.^[45]
Многочисленные рукописные сборники энциклопедического содержания, созданные на территории Беларуси в XVI – XVII вв., как правило, начинались исторической частью: “Сказанием о русских князьях от кого кто родился”, где перечислялись все великие князья киевские. В Четьях-Минеях, других житийных сборниках, созданных в белорусских скрипториях в XVI – XVIII вв., обязательно размещалась “Похвала” князю Владимиру Крестителю и его бабушке княгине Ольге, жития Бориса и Глеба. Эта традиция была одинаково характерна и для православных, и для униатов.^[46].
Необычайно ценным памятником белорусско-украинской историографии является “Великая хроника”, хронограф эпохи барокко, составленный в первой половине XVII в. По авторитетному мнению В. Чемерицкого, ранняя редакция памятника – это редакция белорусского происхождения, более поздняя – украинского.^[47] Данная компиляция, которая возникла в период ожесточенной борьбы между православными и униатами в начале XVII в., представляет ту версию исторического прошлого, которая считалась “своей” в православной русинской элите. Создатель “Хроники…” подчеркивал большую древность исторической традиции Руси в сравнении с Литвой, акцентировал внимание на первоначальной даннической зависимости литовских племен от “русских” монархов:

“Еднак же той народ литовский през час долгий от початку своего панованя незначный был. Русь мела над ними зверхность и трибут от них отбирала, а меновите: все пануючии княжата киевские земле Руской монархии отбиралы от них в дане веники и лыка на веровки, а то для недостатку и неплодности земле, которая еще не была выправна, и абы толко монарха руский свою зверхность над ними оказовал.”^[48]

Процесс вхождения большинства русинских земель в состав ВКЛ в данном сочинении традиционно показан как мирный, обусловленный слабостью “русских” княжеств после нашествия Батыя. Но при этом для создателя “Великой Хроники” киевский период истории рассматривается как наиважнейший, как первый период исторического бытия русинов. Киевская Русь здесь трактуется не просто как княжество, но как царство, которое в результате исторических обстоятельств сначала деградировало до уровня княжества в составе Великого Княжества Литовского, а потом до воеводства.^[49] При этом, как и их предшественникам в XVI в., создателям “Великой Хроники” был, безусловно, присущ литвинский патриотизм. Так, в “Хронике Литовской и Жемойцкой” действия “москалей” во время Ливонской войны трактовались как захватнические. Описывая возвращение Полоцка в состав ВКЛ, автор рассматривал эту акцию как освободительную: “И так Полоцк, славная столица княжат давных з рук московских выдертая естъ”.^[50]
В изданных православным виленским братством произведениях полемической литературы: Антиграфн (1608), Синопсис (1632) Supplementum Synopsis (1632) – содержался экскурс в историю “прав и вольностей народу Руского” от Владимира Крестителя и до современной авторам эпохи. Утверждалась, что именно Владимир выдал все привилегии, гарантировавшие “права, свободы и вольности” белорусско-украинской Руси. Великие же князья литовские и короли польские только подтверждали эти права и затем выступали их гарантами. Именно последнее обстоятельство, по мысли православных полемистов, и способствовало добровольному подданству Руси Ягеллонами. Таким образом, идея пакта, добровольного договора Литвы с Русью, как основного пути вхождения восточнославянских земель в ВКЛ, получала здесь дальнейшее развитие.^[51] Причем в данных текстах вновь подчеркивался факт культурного превосходства Руси над литовскими землями. Русины предстают в виде культуртрегеров по отношению к литовцам – они знакомят их с христианской верой и письменностью.
Весьма показательна в этом плане и позиция Мелетия Смотрицкого, изложенная в его полемическом произведении Obrona verificaciey (1621). Для него нет сомнений, что в Литве первоначально распространялась “…в первую очередь вера христианская с Востока от Константинопольской столицы”. Смотрицкий обращает внимание на православное крещение Ольгерда, подчеркивает, что князь последний в Витебске построил два православных каменных храма, а жены его были “религии греческой”. Поэтому, перечисляя притеснения и гонения против православных русинов, Смотрицкий пишет: “…Оддала бы то Литва Рускому народу, …а Польша Греческому (от которых за ласкай Божей верой христианской наипервее просвещены)”.^[52]
Первыми критиками подобных исторических воззрений стали униаты. Так, в изданном в Вильно в 1632 г. виленским униатским братством Святой Троицы полемическом сочинении Ednosc swięta доказывалась необоснованность заявлений об извечном существовании, со времен Владимира Святославовича, церковных и светских иммунитетов у православных русинов. Униаты подчеркивали, что права духовные, церковные привилегии – историческое достояние католической церкви, а не православных “отщепенцев”, которые их никогда не имели. Что касается светской жизни, то подчеркивалось принципиальное отличие жизни подданных ВКЛ и Короны Польской от “московских” правовых порядков. Наличие светских прав у русинской шляхты и мещанства объявлялось исключительно результатом западных, латинских заимствований.^[53]
Обратимся теперь к анализу нарратива, созданного в ХVII в. представителями восточно-белорусских мещан. Он содержит материал для реконструкции этнической и политической идентичности городских слоев ВКЛ. Для могилевского поэта Фомы Иевлевича, написавшего поэму “Лабиринт” в 1627 г., “Русь” – не только Беларусь, но и Украина. Для него “свои” города – это и Вильно, и Киев, и Галич, и Львов. Киевская традиция государственности воспринимается им как родная, которой он противопоставляет “байки” о железном волке.^[54]
Игнатий Иевлевич создал польскоязычный исторический трактат о судьбах славянства вообще и Беларуси в частности (1659). Трактат имеет латиноязычный заголовок “Quod felix faustum fortunatum” (“Почему счастливому сопутствует судьба”). Несмотря на очевидную зависимость текста от произведения Стрыйковского, отмеченную еще Г. Голенченко,^[55] чрезвычайно интересна концепция того исторического прошлого, которое Иевлевич считал “своим”. Известно, что он занял во время “Потопа” москвофильскую позицию и провозглашал свою преданность московскому царю Алексею Михайловичу. Таким образом, мы имеем возможность познакомиться с представлениями автора, лояльного России, создававшего свое произведение в Полоцке, который был подконтролен на тот момент московскому правителю.
Текст начинается с описания войны в 790 г. между греческим цезарем “Куроплатосом, Михаилом именем” с “Болгарами, Словаками, народу Руского”, которые побеждают в битвах греков. В результате, последние вынуждены искать с ними соглашения и “приятельства”, и на память об этом получили от греков алфавит, глаголицу. В результате “Болгары, Сербы, Долматы, Хорваты и Русаки” “теми буквами дела свои и хроники писать начали”.^[56] Далее Иевлевич подчеркивал, что поляки обрели свою письменность от “Рима” только в 967 г. Таким образом, утверждалось, что Русь опережала поляков и по давности своей истории, и по давности письменности.^[57]
На последних страницах в трактате пересказывался чрезвычайно популярный в славянской историографии ХVII в. сюжет об исключительной воинственности славян во времена Александра Македонского, развитый в легенде об “Александровом даре” – мифической грамоте, якобы данной “правителем мира” славянам на вечное владение их землями. Иевлевич утверждал, что “Сарматы Русцы” неоднократно побеждали римских цезарей.^[58] Этот тезис опровергал утверждения Длугоша о зависимости “русских” князей от Рима. Полемизируя с польским хронистом, Иевлевич утверждал, что “русские” князья никогда Риму не подчинялись.^[59] Он отвергал и утверждения о “худородности” “русских” князей: по его мнению, Рюрик, Синеус и Трувор вели свое происхождение “с римских панов цесарского поколения”, как и “великие князья московские”, которые происходили от “руских” князей. Более того, утверждал Иевлевич, отсюда следует, что они были либо прямыми потомками Палемона, либо его ближайшими товарищами, и вместе с 500 родами римской шляхты приплыли в Жмудь.^[60] Таким образом, в трактате обосновывалось, что земли ВКЛ на основании первородства должны принадлежать потомкам династии Рюриковичей, которые здесь объединены с наследникам легендарного Палемона.
Говоря о легендарных потомках праотца славянских народов “Мосоха, сына Яфетава и внука Ноева”,^[61] Иевлевич на первое место среди них по старшинству ставит Руса, а потом Леха и Чеха, от которых происходят “все Русаки, Поляки, Москва, Болгары, Чехи” и другие славянские народы.^[62] “Своя” история для Иевлевича – это, в первую очередь, история Киевской Руси. Первые “русские князья” – Кий, Щек и Хорив. Позже происходит приглашение варяг – и от Рюрика, Синеуса и Трувора происходят все “русские” и “московские” князья^[63]. Владимир Святославович – это “наш” князь, крестивший “нашу” Русь.^[64]
Подобным же образом выглядела историческая самоидентификация и могилевского хрониста XVII в. Трофима Сурты, и составителей написанной в XVIII в. витебской летописи Панцирного и Аверки.^[65] Правда, Трофим Сурта, относя свой народ к Руси и называя важнейшими городами Руси “Киев, Чернигов и Могилев”, вместе с этим отстаивал идею этнической особенности украинцев. В записи за 1682 г. он упоминает “город Чигирин, украинскую столицу, что была под властью Москвы”.^[66]
Таким образом, можно считать бесспорным тот факт, что в ХVI – ХVII вв. население и белорусских, и украинских земель рассматривало историческое наследие первого Киевского государства как “свою” память, хотя дальнейшая интерпретация событий в ХVI и ХVII вв. и в белорусско-русинской и литвинской этнических группах существенно отличались. Восприятие “киевского” и “литовского” наследия как “своей” исторической памяти в сознании народа сливалось в одно органичное целое, что нашло наиболее красноречивое отражение в белорусской песне, дошедшей до нас в записях XIX в. Ее источником была апокрифичная “Иерусалимская беседа”. В тексте белорусского варианта этой песни встают слитые в одну личность два едва ли не самых великих исторических персонажа эпохи Киевской Руси и Великого княжества Литовского – Владимир Святославович и Витовт Кейстутович.^[67]
Интереснейшим примером рефлексии исторической памяти выступает интермедия 1689 г. на герб Огинских “Брама”, созданная и поставленная молодыми шляхтичами – учениками минской иезуитской коллегии в честь своего фундатора, канцлера ВКЛ князя Мартиана Огинского. Согласно постановке, князья Огинские происходят от “Глеба и Бориса, княжат русских, мучеников Христовых”, по прямой линии. А их герб “Брама” – не что иное, как родовой герб, полученный ими в наследие от святых князей. Минские школяры использовали для интермедии сюжет из “Повести временных лет” про убийство Святополком Окаянным благородных предков дома Огинских. В интермедии подчеркивалось, что и князья Огинские, и князья Друцкие происходят от “Святого Владимира Единодержавца Русского”. На польском языке с подмостков иезуитского школьного театра оживала история Киевской Руси, которая еще в это время, как видим, была “своей” и для Мартиана Огинского, и для молодых белорусских шляхтичей, иезуитских школяров. Все они разговаривали по-польски и были католиками, но их историческая память еще не позволяла им забыть этнические корни и предыдущую конфессиональную принадлежность.
Стоит подчеркнуть, что именно в XVI – первой половине XVII в. оформились архетипы всех важнейших концепций генезиса ВКЛ, которые в ХIХ – ХХ вв. позже были воплощены в национальных исторических концепциях каждого из народов, претендовавших на наследие этого государства. В определенных модификациях они дожили до сегодняшнего дня. Это относится, во-первых, к собственно литовской, моноцентричной версии, в которой только литовцы выступают создателями этого государства. Во-вторых, данные концепции созвучны компромиссным идеям, озвученным в памятниках государственного летописания ВКЛ XVI в. В них показана исключительная государствообразующая роль литовских князей и знати, но при этом подчеркивается преимущественно мирный характер вхождения земель Беларуси в состав ВКЛ. Третьей концепцией надо назвать белорусско-украинскую версию, озвученную в памятниках полемической литературы первой половины XVII в. В ней утверждался целиком добровольный характер вхождения Руси в состав ВКЛ и гарантированный привилегиями великих князей литовских особый правовой статус, который в “посполитстве” имела “русская” церковь и “русская” элита.