Хотя Россия и не обременена претензиями на роль наследника Великого княжества Литовского (далее – ВКЛ), последнее занимает важное место в русской исторической памяти. Говоря о российском дискурсе ВКЛ, лучше всего прибегнуть к образу разбитого зеркала. Его осколками Москва вертит и так, и эдак, складывает в различных комбинациях. И картины выходят самые разные, но сходные в одном. Россия видит в этом литовском “зерцале исторической памяти” прежде всего саму себя. Еще в середине ХIХ в. Н. Г. Устрялов писал: “…мы следим, по ее (истории ВКЛ – А.Ф.) указаниям, за постепенным развитием государственного организма, чтобы постигнуть основные начала своей народности… мы ищем в ней ответа на великий вопрос, что такое Россия?”.^[1]
На первый взгляд, причины востребованности русской мыслью дискурса ВКЛ лежат на поверхности. Они всегда напрямую зависели от политической конъюнктуры. Предполагалось, что российской имперской историографии нужно было подвести историческое обоснование под разделы Речи Посполитой (1772, 1793, 1795 гг.), подавление польских восстаний 1830 и 1863 гг., вторжение на территории Западной Украины и Белоруссии, а также в Прибалтику в 1939-40 гг.^[2] Этим и был вызван всплеск интереса к истории ВКЛ и в 1830-40-е гг., и после 1863 г., и после окончания Второй мировой войны. А когда в постсоветское время обнаружилась “какая-то в державе нашей гниль”, российская мысль, в том числе, обратилась к опыту “западных русских”. В ВКЛ стали искать “истинную”, “правильную” систему организации государственной жизни русского народа.
Несомненно, на уровне обслуживания историками пропагандистских задач дело обстояло именно таким образом. Однако стоит заметить, что далеко не вся российская политическая мифология в отношении ВКЛ была продуктом имперской (или антиимперской) идеологии. Ее нельзя сводить только к простому обслуживанию экспансионистских устремлений властей. Более перспективным представляется изучение взаимосвязи генезиса дискурса ВКЛ с системосозидающими парадигмами русской истории, когда образ ВКЛ оказывался востребован для интеллектуальных и духовных исканий отечественных мыслителей.

ДИСКУРС ПЕРВЫЙ: “РУССКИЕ ЗЕМЛИ КАК ЖЕРТВА ЛИТОВСКОЙ ОККУПАЦИИ”

Со времен средневековья Россия идентифицирует себя как страна, которую постоянно кто-то хочет поработить: от монголо-татар и немецких рыцарей до многочисленных “тайных агентов влияния” и “пятых колонн”. Этим перманентным переживанием или самой иноземной агрессии, или ее ожидания часто оправдывался догоняющий тип развития России. Мол, созидать и совершенствоваться нам некогда, надо обороняться… Согласно данному дискурсу, именно внешняя угроза не дала России проявить в мировой истории весь свой потенциал.
Мы не беремся судить, насколько такая парадигма сложилась под воздействием действительных исторических обстоятельств, а насколько являлась дискурсом, использовавшимся для самооправдательных практик. Нам представляется, что в любом случае русский исторический проект мыслился как периодическое самоощущение России под иноземным (а также и социальным) гнетом разного характера, борьба с которым оказывалась основным содержанием истории русского народа. При осмыслении места ВКЛ в русской истории отечественными мыслителями ХIХ-ХХ вв. оно было вписано в этот дискурсивный контекст. Включение бывших земель Киевской Руси в состав великого княжества в ХIII-ХV вв. в русском нарративе ХIХ-ХХ вв. изображалось как что-то несправедливое, исторически случайное: литовцы воспользовались ослаблением Руси от монголо-татарского завоевания и поспешили оккупировать беззащитные княжества. ВКЛ насильно насаждало на аннексированных исконно русских землях чуждую, католическую или униатскую религию, иноземную культуру, извращенные, отличные от Московской Руси социально-экономические и политические отношения. В русско-литовских отношениях ХIII-ХVI вв., вслед за Н. Г. Устряловым, отечественные мыслители не видели ничего, кроме:

“…тягостного ига, которое досталось в удел целой половине Русского народа и около четырех веков, как лютая язва, терзало страну, где возникла и в полном блеске развилась Русская жизнь, где было истинное наше отечество, где покоятся и бренные останки наших князей, прославивших Русское имя в странах отдаленных, и нетленные мощи Св. угодников, хранителей Русского народа. Видеть, как страдала Русь под ярмом… как изнемогала, падала, изобразить все бедствия наших иноплеменников… есть, без сомнения, одна из важнейших задач для Русского бытописателя… пусть же покажет нам и злосчастную долю единоверной, единоплеменной нам Руси западной…”^[3]

Главным дискредитирующим обстоятельством в истории ВКЛ российские ученые видели его сближение с Польшей. В свете формирования в империи в результате польских восстаний 1830 и 1863 г. устойчивого образа поляка как инсургента, бунтовщика и врага России по определению, унии литовцев и русинов с поляками, действительно, смотрелись явным пятном на репутации “русско-литовского народа”. Например, Е. Ф. Шмурло, в принципе признававший возможность и Москвы, и Вильно быть центром объединения русских земель, писал, что как только Литва сблизилась с Польшей – она утратила моральное право быть собирателем русских земель, и оно однозначно перешло к Москве:

“По соседству, в родной земле, населенной единоверными родными братьями, утвердился латинский крыж… Так возник вопрос о “возвращении западно-русских областей”, печальный “спор славян между собою”, продолжавшийся целых три века и окончившийся политической смертью одного из соперников. Раньше борьба московских князей с литовскими носила характер чисто местной вражды за уделы, заботы о расширении своей отчины. Истинно государственный смысл борьбы национальной и религиозной получила она только с Ивана III и его сына и сохраняла его вплоть до конца.”^[4]
По мнению Шмурло, Ливонская война (1558-1583) быстро переросла из локального столкновения Москвы с ВКЛ в масштабную войну с Польшей, “благоприятный для поляков исход этого состязания породил у Батория и Римской курии грандиозный план завоевания всего Московского царства”.^[5]
Вытеснение образа недруга-литовца фигурой врага-поляка хорошо видно на примере взглядов М. О. Кояловича. Он считал литовцев не самостоятельным этносом, а частью (“племенем”) западнорусского народа, наряду с белорусами и малоросами. Их облик у Кояловича не ксенофобен, а благороден: это “сторожевой полк Русский”, защищавший Русь от прусских и ливонских рыцарей. История ВКЛ в конце ХIV – ХV вв. виделась ученому как серия прорусских мятежей против союза Литвы с Польшей: это восстания Андрея Полоцкого и Святослава Смоленского (ок. 1386), Глеба Смоленского, Корибута Северского, Владимира Волынского, Федора Подольского и Свидригайло (все – после 1393). А в ХV в. на Люблинском (1447), Парчевском (1451), Сгородском (1452), Парчевском и Петроковском (1453) сеймах русские и литвины, объединившись против польского засилья, требовали исключить из государственных актов слова: “оба государства являют один народ, одно тело, оба государства сливаются в одно”. При Александре Казимировиче главным государственным деятелем Литвы Коялович объявил Михаила Глинского, “лидера Русской партии”, не побоявшегося поднять мятеж в ее защиту. Причиной восстаний исследователь видел то, что “литвины-латиняне поставлены – в положение господ, Русские-православные – в положение рабов… положение Русских православных очень походило на положение христиан в Турецкой империи”^[6].
По Кояловичу, единственный исторический шанс для русских-литвинов в первой пол. ХVI в. слиться с Россией был в Реформации. Именно протестантство, не имевшее серьезных противоречий с православием, могло позволить вырваться из-под власти поляков-католиков. Но слияние с Польшей в результате Кревской (1385) и Люблинской (1569) уний, по мнению Кояловича, стало роковым : “сейчас же стали подготовляться элементы к разложению Русско-Польского государства”.^[7]
По Кояловичу, за Люблинскую унию история особенно карает славянское братство: “как жестоко казнит история за святотатственное признание совершенно различных стран!” Виной всему наплыв в великое княжество католичества:

“В нем народ узнал и понял Люблинскую унию. Он увидел, что она, сгубившая его династию, аристократию, боярство подошла к нему с полной чашею яду. Вот, почему он стал вставать на ноги, как только стало въедаться в его жизнь иезуитство и уния, и стал рвать цепи, приковавшие его к Польше.”^[8]
В работах российских имперских историков конца ХIХ в. часто можно встретить упреки в том, что в ВКЛ и Польше крепостное право появилось раньше, чем в России, в ХIV в. Здесь, с нашей точки зрения, проявлялась критика не столько польского, сколько российского крепостничества, после 1861 г. смело осуждаемого учеными мужами. Сильно преувеличивая масштабы закрепощения крестьян в ВКЛ и Речи Посполитой, российские историки обличали его как бы вместо собственного прошлого, вымещая “крепостнические” комплексы своей исторической памяти через концепт национального и социального порабощения иноземцами русского народа в составе ВКЛ.
Важно подчеркнуть следующий принципиальный аспект, ставший одним из несущих элементов конструкции российской исторической памяти о ВКЛ. “Кровопийцами” и эксплуататорами в великом княжестве, и затем в Речи Посполитой, выступали литовские и польские паны, мучившие русских (украинских, белорусских) крестьян. Например, Ф. Еленев в популярной, пропагандистской брошюре, предназначенной для обучения школьников, цитировал литвина Андрея Модржевского (1554-1559), считая нижеприводимые слова исчерпывающей характеристикой социального и национального гнета русских в ВКЛ и Речи Посполитой:

“И с вашего языка не сходит слово свобода, тогда как у вас нет ничего другого, кроме дикого рабства, отдавшего жизнь человека на произвол его господина. Шляхта считает поселян и всех простолюдинов собаками; это общепринятое выражение у этих гнусных людей; если шляхтич убьет крестьянина, которого он величает хлопом, то есть отверженцем, он говорит: “Я убил собаку”. Помещик-деспот безнаказанно насиловал крестьянских жен и дочерей в присутствии оскорбленных мужей и отцов. Помещик-деспот навлекал на себя отлучение от церкви, изгонял приходского священника, осквернял алтарь; располагая совесть крестьян, он приписывал им свою религию – рабство и барщину.”^[9]

Идея эксплуатации польскими и литовскими панами порабощенного русского населения в российской историографии нового времени переросла в тезис о “похищении” Литвой у оккупированных бывших земель Киевской Руси их “исторической силы”, жизненного потенциала. Ее наиболее концептуально обосновал А. Е. Пресняков. Его курс был прочитан в 1908-1910 гг., и издан в СССР в 1939 г. Он начинался с описания распада Киевской Руси и ситуации в Галицко-Волынских землях.^[10] И только потом из прошлого Галиции, Волыни, а также Полоцка выводилась история возникновения ВКЛ. Тем самым оно воспринималась читателем как государство-паразит, которое начало расти лишь благодаря потреблению питательных жизненных соков древнерусских княжеств: “Западной Руси готовилась судьба пойти материалом на строение нового политического здания – великого княжества Литовского… к которой области русские примкнули, как аннексы”.^[11]
Причем этот “паучий” замысел высосать из Руси все жизненные соки, по мнению многих российских историков, в Польше и ВКЛ вынашивался давно. М. В. Довнар-Запольский писал: “почти полтораста лет истрачено было поляками на то, чтобы в государственном смысле осуществить унию, задуманную в 1385 г., и осуществить эту идею пришлось им среди воплей и проклятий значительной части западно-русского общества”.^[12] Ф. Еленев утверждал: Польша “не только обезоружила своего самого опасного врага, западную Русь, но сделала ее основою своего наружного могущества”.^[13]
В советской историографии тезис о литовской оккупации России был еще больше заострен. ВКЛ однозначно причислялось к чужим, враждебным странам. Как писал патриарх советской литуанистики В. Т. Пашуто (курсив наш – А. Ф.):

“Древняя Русь стала исторической колыбелью трех братских народов – великорусского, украинского и белорусского… это были три варианта закономерного, но неравномерного развития народов, длительное время осложненного иноземным господством Золотой Орды, Великого княжества Литовского, Речи Посполитой, Венгрии, Австрии и т.д.”^[14]

Литва нередко изображалась не только оккупантом, но коварным врагом, играющим на отдельных предательских элементах в русском обществе, желающим отнять у Руси ее лучшую часть и тем самым порушить великое дело собирания русских земель. Недаром изменники московским государям бежали в ВКЛ либо поодиночке, как князь Андрей Курбский, либо хотели передаться целым городом, как Великий Новгород в 1471 и 1569 гг. Показательно, что особое место (треть первой части!) в книге Г. Ф. Карпова, специально посвященной русско-литовским отношениям в ХV в., занимает глава о присоединении Иваном III Новгорода, и о попытках литовцев склонить новгородцев к измене.^[15]
Очень показательна лексика сочинений ХIХ-ХХ вв., посвященных проблематике русско-литовского противостояния. Авторы, возможно, не всегда отдавая себе в этом отчет, активно использовали архетипичные компоненты “дискурса врага” в русской мысли. Литовцы по бывшим землям Киевской Руси “рыскают”, “как по своим собственным”, “наводняют” их. Они “хозяйничают” в русских городах, “чинят насилие”, прежде всего священникам, женщинам, детям и старикам. Отряды воинов ВКЛ именуются не иначе, как “шайками”. Законных правителей русских княжеств литовцы “выгоняют”. Ягеллоны называются “фанатическими пропагандистами католицизма и вместе с тем тиранами”.^[16] Довнар-Запольский презрительно отзывался о православных князьях в Литве, служивших полякам: “русское удельное княжье”.^[17]
Но и у Преснякова, и у Довнар-Запольского, и у других присутствует принципиальных элемент дискурса о перманентных попытках порабощения русского народа всякими иноземцами: временная победа не идет поработителям впрок. Оккупация русских земель может означать лишь краткое торжество неприятеля; и является точкой отсчета обратного процесса, освободительного движения, неизбежно ведущего супостатов к гибели. ВКЛ оккупировало часть территорий Киевской Руси в ХIII-ХV вв. Российская империя поглотила почти все великое княжество и большую долю Речи Посполитой в 1795 г. Для оккупантов пришла расплата – таков был пафос большинства отечественных работ.
Естественно, что справедливой реакцией на литовскую оккупацию мог быть только ответный удар, русский “марш на Запад”. И здесь дискурс ВКЛ был востребован как важнейшая компонента русского геополитического мышления.

ДИСКУРС ВТОРОЙ: ПОГЛОЩЕНИЕ ЗЕМЕЛЬ ВЕЛИКОГО ЛИМИТРОФА КАК ЗАПАДНЫЙ ПРОЕКТ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

В российской ментальной картине мира в новое время память о существовании ВКЛ приводила к некоторым проблемам. Начиная с реформ Петра I и провозглашения известного лозунга Екатерины II, что Россия “есть европейская держава”, для россиян довольно остро звучал вопрос, где начинается Европа. Ответ на этот вопрос можно было дать, рассматривая проблему только в историческом ключе, через призму памяти о былом единстве восточнославянского мира, который тогда легко вписывался в Европу по праву происхождения.^[18] Но в средневековье и раннее новое время носителями данного единства выступали одновременно две державы – ВКЛ (сперва самостоятельно, затем в составе Речи Пос-политой) и Российское царство.
Куда в таком случае надлежало помещать ВКЛ? В Европу на равных (или – неравных) правах с Россией? В число суверенных локальных государств, преградивших путь Московии на Запад? Или относить территории ВКЛ и Речи Посполитой к особой буферной, промежуточной зоне между мирами, империями, цивилизациями?
Какие бы ответы не давались на данные вопросы, для русского национального проекта несомненными были два положения. Первое – восприятие территорий ВКЛ как исконно русских. Его происхождение уходит корнями в эпоху средневековья, и будет рассмотрено нами ниже. Второе – само появление ВКЛ являлось временным историческим недоразумением. Эта этногосударственная общность не имела оправдания своему существованию. Необходимо было максимально дискредитировать в глазах россиян историю ВКЛ и Речи Посполитой, чтобы ненароком не закралась мысль о неправомерности аннексии их территорий в ХVII - ХVIII вв. Чтобы слабое и нелепое государство, тем более тяжело виноватое перед русским народом, никому бы не было жалко… Отсюда очень рано возникает дискурс исторической и социальной неполноценности ВКЛ как державы, просто обреченной на присоединение к более высокоразвитой России.
Начиная с первых российских работ, специально посвященных ВКЛ, в них неизменно присутствует указание на тот или иной аспект ущербности средневековой Литвы по сравнению с Московским царством и тем более с империей. Практически все позитивное, что было в истории ВКЛ, объявлялось либо плодами трудов русского православного населения ВКЛ, либо – результатом обучения литовцев у русских. Многие российские историки ХIХ - нач. ХХ вв. не видели в великом княжестве своего, а не заимствованного у России внутреннего стержня. У ВКЛ, с их точки зрения, не было своего “государственного народа” (если исключить трактовки, когда таковым народом в ВКЛ изображался русский народ). Например, М. К. Любавский писал: “В русской общественности литовские князья, по всем признакам, могли почерпать более сил и средств для утверждения государственности, чем в общественности литовской”.^[19]
Исследователи критически отзывались о самой способности правителей ВКЛ справится даже со своими внутренними проблемами. Например, Г. Ф. Карпов утверждал: “Ссоры князей литов-ских не разрешал их государь, и за это дело взялся Иван Васильевич… Литовско-польский государь, как Государь многих самостоятельных народов, не мог руководить разнообразными их интересами, поэтому предоставил своим народам самим заботиться о себе”.^[20]
Точно также российскими историками отказывалось интеллектуалам ВКЛ (если вообще таковые были) в возможности фиксации собственной исторической памяти:

“Литовское княжество не имеет своего национального историка. Все, что узнала о нем Европа, все почерпнуто из мутного источника, из Польских летописцев не старее конца ХVI столетия, когда Поляки уже привыкли считать Литву своею древнею провинциею… новейшие писатели польские утаили все сии обстоятельства, и, разными софизмами запутав историю Литовского княжества, успели внушить Европе мысль, что оно издревле составляло часть Речи Посполитой… польские понятия взяли верх и ввели в заблуждение нас самих (Н. Г. Устрялов).”^[21]
Литовцы, по мнению некоторых отечественных историков, не могли создать полноценные исторические произведения, способные адекватно отразить их национальную историю:

“…во всяком случае, Литовская Метрика, в сравнении со [московскими] Статейными списками, не имеет никакого права равняться с ними по достоинству: она отличается ничтожностью сообщаемых ею известий и чрезвычайно дурной редакцией. Литовская Метрика, при существовании Статейных списков, может служить только некоторым, но весьма незначительным дополнением к ним (Г. Ф. Карпов).”^[22]
Причину краха ВКЛ в российской историографии наиболее четко обозначил В. Б. Антонович,^[23] хотя та же мысль звучит и у других исследователей: не надо было так чрезмерно расширяться, собирать в себе столько земель, стран и народов. Не трогали бы древнерусские земли, не братались бы с Польшей, не аннексировали бы Ливонию, не удерживали бы насильно Украину – глядишь, ВКЛ и уцелело бы… То есть признается право литовской государственности на создание локальной национальной державы. А вот прерогатива собирания земель Восточной Европы может принадлежать только Российской империи.
Эти взгляды, в общем-то, разделяла и советская литуанистика. Так, А. Л. Хорошкевич писала, что перелом в сознании крупных литовских феодалов наступил в 1484 г., когда полки ВКЛ не смогли отразить крымского нашествия. “Неспособность войска Великого княжества Литовского противостоять набегам крымцев подрывала веру в целесообразность пребывания крупнейших феодалов в этом политическом образовании”. И они стали отъезжать в Москву.^[24] По мнению историка:

“К концу ХV в. Великое княжество Литовское являло собою некоторый анахронизм, подобный, пожалуй, Священной Римской империи германской нации. В ту эпоху, когда в остальных странах Европы формировались национальные централизованные государства, Литовское княжество, как и Германская империя, оставалась нецентрализованным полиэтничным образованием. Традиционное сохранение “старины” создавало базу для сохранения обособленности земель, а магдебургское право – для обособленности городов. Широкие полномочия феодалов сужали сферу деятельности господаря. Его политика была направлена лишь на сохранение в пределах княжества “русских” земель. Ради этого великокняжеская власть предавала интересы собственного народа (Клайпедский край и Занеманье по-прежнему оставались в руках Ливонского ордена) и шла на союз с враждебными и ей, и широким массам населения Литвы Орденским государством и Крымским ханством.”^[25]
Последней, уже постсоветской, но совершенно оригинальной концепцией, представленной в работах московского философа В. Л. Цымбурского и воронежского исследователя С. В. Хатунцева, является отнесение земель ВКЛ к особой “территории-проливу”, в геополитическом смысле отделяющему “остров Россию”, как отдельную цивилизацию, от других цивилизаций.^[26] ВКЛ, как образование, располагавшееся от Карпат до Прибалтики, сущест-вовало внутри Великого Лимитрофа – гигантского межцивилизационного пояса, опоясывающего планету и проходящего в том числе через Восточную Европу. Термин “лимитроф” трактуется С. В. Хатунцевым как производное от понятия “лимес”, которым обозначались пограничные районы Великой Римской империи, с особым режимом, статусом, иногда – с двойным подчинением, через которые империя соприкасалась с окружающими мирами, выборочно втягивая их в орбиту своего воздействия.
Заметим, что все это вполне относимо к ВКЛ: несомненно его положение между разными цивилизационными образованиями, обусловленный этим особый статус различных регионов в составе ВКЛ, адаптация великого княжества к культурно-цивилизацинным воздействиям и Азии (через влияние Крымского ханства и Турции), и Европы (через Польшу, Пруссию, Ливонию), и России. История демонстрирует нам неоднократные (если не цикличные!) колебания геополитического пути как самого ВКЛ, так и населения на бывших землях ВКЛ в строну как Запада, так и Востока. Примечательно, что данная концепция, помещающая Литовское государство в Великий Лимитроф, и определяющая историческую миссию России как поглощение Великого Лимитрофа, хотя и не посвящена специально рассмотрению истории ВКЛ, но все равно отказывает ему в исторической самоценности, относя к “территориям-проливам”, чья история сводится к колебаниям от одной империи (цивилизации) к другой и обратно.