Хотя Россия и не обременена претензиями на роль наследника Великого княжества Литовского (далее – ВКЛ), последнее занимает важное место в русской исторической памяти. Говоря о российском дискурсе ВКЛ, лучше всего прибегнуть к образу разбитого зеркала. Его осколками Москва вертит и так, и эдак, складывает в различных комбинациях. И картины выходят самые разные, но сходные в одном. Россия видит в этом литовском “зерцале исторической памяти” прежде всего саму себя. Еще в середине ХIХ в. Н. Г. Устрялов писал: “…мы следим, по ее (истории ВКЛ – А.Ф.) указаниям, за постепенным развитием государственного организма, чтобы постигнуть основные начала своей народности… мы ищем в ней ответа на великий вопрос, что такое Россия?”.^[1]
На первый взгляд, причины востребованности русской мыслью дискурса ВКЛ лежат на поверхности. Они всегда напрямую зависели от политической конъюнктуры. Предполагалось, что российской имперской историографии нужно было подвести историческое обоснование под разделы Речи Посполитой (1772, 1793, 1795 гг.), подавление польских восстаний 1830 и 1863 гг., вторжение на территории Западной Украины и Белоруссии, а также в Прибалтику в 1939-40 гг.^[2] Этим и был вызван всплеск интереса к истории ВКЛ и в 1830-40-е гг., и после 1863 г., и после окончания Второй мировой войны. А когда в постсоветское время обнаружилась “какая-то в державе нашей гниль”, российская мысль, в том числе, обратилась к опыту “западных русских”. В ВКЛ стали искать “истинную”, “правильную” систему организации государственной жизни русского народа.
Несомненно, на уровне обслуживания историками пропагандистских задач дело обстояло именно таким образом. Однако стоит заметить, что далеко не вся российская политическая мифология в отношении ВКЛ была продуктом имперской (или антиимперской) идеологии. Ее нельзя сводить только к простому обслуживанию экспансионистских устремлений властей. Более перспективным представляется изучение взаимосвязи генезиса дискурса ВКЛ с системосозидающими парадигмами русской истории, когда образ ВКЛ оказывался востребован для интеллектуальных и духовных исканий отечественных мыслителей.

ДИСКУРС ПЕРВЫЙ: “РУССКИЕ ЗЕМЛИ КАК ЖЕРТВА ЛИТОВСКОЙ ОККУПАЦИИ”

Со времен средневековья Россия идентифицирует себя как страна, которую постоянно кто-то хочет поработить: от монголо-татар и немецких рыцарей до многочисленных “тайных агентов влияния” и “пятых колонн”. Этим перманентным переживанием или самой иноземной агрессии, или ее ожидания часто оправдывался догоняющий тип развития России. Мол, созидать и совершенствоваться нам некогда, надо обороняться… Согласно данному дискурсу, именно внешняя угроза не дала России проявить в мировой истории весь свой потенциал.
Мы не беремся судить, насколько такая парадигма сложилась под воздействием действительных исторических обстоятельств, а насколько являлась дискурсом, использовавшимся для самооправдательных практик. Нам представляется, что в любом случае русский исторический проект мыслился как периодическое самоощущение России под иноземным (а также и социальным) гнетом разного характера, борьба с которым оказывалась основным содержанием истории русского народа. При осмыслении места ВКЛ в русской истории отечественными мыслителями ХIХ-ХХ вв. оно было вписано в этот дискурсивный контекст. Включение бывших земель Киевской Руси в состав великого княжества в ХIII-ХV вв. в русском нарративе ХIХ-ХХ вв. изображалось как что-то несправедливое, исторически случайное: литовцы воспользовались ослаблением Руси от монголо-татарского завоевания и поспешили оккупировать беззащитные княжества. ВКЛ насильно насаждало на аннексированных исконно русских землях чуждую, католическую или униатскую религию, иноземную культуру, извращенные, отличные от Московской Руси социально-экономические и политические отношения. В русско-литовских отношениях ХIII-ХVI вв., вслед за Н. Г. Устряловым, отечественные мыслители не видели ничего, кроме:

“…тягостного ига, которое досталось в удел целой половине Русского народа и около четырех веков, как лютая язва, терзало страну, где возникла и в полном блеске развилась Русская жизнь, где было истинное наше отечество, где покоятся и бренные останки наших князей, прославивших Русское имя в странах отдаленных, и нетленные мощи Св. угодников, хранителей Русского народа. Видеть, как страдала Русь под ярмом… как изнемогала, падала, изобразить все бедствия наших иноплеменников… есть, без сомнения, одна из важнейших задач для Русского бытописателя… пусть же покажет нам и злосчастную долю единоверной, единоплеменной нам Руси западной…”^[3]

Главным дискредитирующим обстоятельством в истории ВКЛ российские ученые видели его сближение с Польшей. В свете формирования в империи в результате польских восстаний 1830 и 1863 г. устойчивого образа поляка как инсургента, бунтовщика и врага России по определению, унии литовцев и русинов с поляками, действительно, смотрелись явным пятном на репутации “русско-литовского народа”. Например, Е. Ф. Шмурло, в принципе признававший возможность и Москвы, и Вильно быть центром объединения русских земель, писал, что как только Литва сблизилась с Польшей – она утратила моральное право быть собирателем русских земель, и оно однозначно перешло к Москве:

“По соседству, в родной земле, населенной единоверными родными братьями, утвердился латинский крыж… Так возник вопрос о “возвращении западно-русских областей”, печальный “спор славян между собою”, продолжавшийся целых три века и окончившийся политической смертью одного из соперников. Раньше борьба московских князей с литовскими носила характер чисто местной вражды за уделы, заботы о расширении своей отчины. Истинно государственный смысл борьбы национальной и религиозной получила она только с Ивана III и его сына и сохраняла его вплоть до конца.”^[4]
По мнению Шмурло, Ливонская война (1558-1583) быстро переросла из локального столкновения Москвы с ВКЛ в масштабную войну с Польшей, “благоприятный для поляков исход этого состязания породил у Батория и Римской курии грандиозный план завоевания всего Московского царства”.^[5]
Вытеснение образа недруга-литовца фигурой врага-поляка хорошо видно на примере взглядов М. О. Кояловича. Он считал литовцев не самостоятельным этносом, а частью (“племенем”) западнорусского народа, наряду с белорусами и малоросами. Их облик у Кояловича не ксенофобен, а благороден: это “сторожевой полк Русский”, защищавший Русь от прусских и ливонских рыцарей. История ВКЛ в конце ХIV – ХV вв. виделась ученому как серия прорусских мятежей против союза Литвы с Польшей: это восстания Андрея Полоцкого и Святослава Смоленского (ок. 1386), Глеба Смоленского, Корибута Северского, Владимира Волынского, Федора Подольского и Свидригайло (все – после 1393). А в ХV в. на Люблинском (1447), Парчевском (1451), Сгородском (1452), Парчевском и Петроковском (1453) сеймах русские и литвины, объединившись против польского засилья, требовали исключить из государственных актов слова: “оба государства являют один народ, одно тело, оба государства сливаются в одно”. При Александре Казимировиче главным государственным деятелем Литвы Коялович объявил Михаила Глинского, “лидера Русской партии”, не побоявшегося поднять мятеж в ее защиту. Причиной восстаний исследователь видел то, что “литвины-латиняне поставлены – в положение господ, Русские-православные – в положение рабов… положение Русских православных очень походило на положение христиан в Турецкой империи”^[6].
По Кояловичу, единственный исторический шанс для русских-литвинов в первой пол. ХVI в. слиться с Россией был в Реформации. Именно протестантство, не имевшее серьезных противоречий с православием, могло позволить вырваться из-под власти поляков-католиков. Но слияние с Польшей в результате Кревской (1385) и Люблинской (1569) уний, по мнению Кояловича, стало роковым : “сейчас же стали подготовляться элементы к разложению Русско-Польского государства”.^[7]
По Кояловичу, за Люблинскую унию история особенно карает славянское братство: “как жестоко казнит история за святотатственное признание совершенно различных стран!” Виной всему наплыв в великое княжество католичества:

“В нем народ узнал и понял Люблинскую унию. Он увидел, что она, сгубившая его династию, аристократию, боярство подошла к нему с полной чашею яду. Вот, почему он стал вставать на ноги, как только стало въедаться в его жизнь иезуитство и уния, и стал рвать цепи, приковавшие его к Польше.”^[8]
В работах российских имперских историков конца ХIХ в. часто можно встретить упреки в том, что в ВКЛ и Польше крепостное право появилось раньше, чем в России, в ХIV в. Здесь, с нашей точки зрения, проявлялась критика не столько польского, сколько российского крепостничества, после 1861 г. смело осуждаемого учеными мужами. Сильно преувеличивая масштабы закрепощения крестьян в ВКЛ и Речи Посполитой, российские историки обличали его как бы вместо собственного прошлого, вымещая “крепостнические” комплексы своей исторической памяти через концепт национального и социального порабощения иноземцами русского народа в составе ВКЛ.
Важно подчеркнуть следующий принципиальный аспект, ставший одним из несущих элементов конструкции российской исторической памяти о ВКЛ. “Кровопийцами” и эксплуататорами в великом княжестве, и затем в Речи Посполитой, выступали литовские и польские паны, мучившие русских (украинских, белорусских) крестьян. Например, Ф. Еленев в популярной, пропагандистской брошюре, предназначенной для обучения школьников, цитировал литвина Андрея Модржевского (1554-1559), считая нижеприводимые слова исчерпывающей характеристикой социального и национального гнета русских в ВКЛ и Речи Посполитой:

“И с вашего языка не сходит слово свобода, тогда как у вас нет ничего другого, кроме дикого рабства, отдавшего жизнь человека на произвол его господина. Шляхта считает поселян и всех простолюдинов собаками; это общепринятое выражение у этих гнусных людей; если шляхтич убьет крестьянина, которого он величает хлопом, то есть отверженцем, он говорит: “Я убил собаку”. Помещик-деспот безнаказанно насиловал крестьянских жен и дочерей в присутствии оскорбленных мужей и отцов. Помещик-деспот навлекал на себя отлучение от церкви, изгонял приходского священника, осквернял алтарь; располагая совесть крестьян, он приписывал им свою религию – рабство и барщину.”^[9]

Идея эксплуатации польскими и литовскими панами порабощенного русского населения в российской историографии нового времени переросла в тезис о “похищении” Литвой у оккупированных бывших земель Киевской Руси их “исторической силы”, жизненного потенциала. Ее наиболее концептуально обосновал А. Е. Пресняков. Его курс был прочитан в 1908-1910 гг., и издан в СССР в 1939 г. Он начинался с описания распада Киевской Руси и ситуации в Галицко-Волынских землях.^[10] И только потом из прошлого Галиции, Волыни, а также Полоцка выводилась история возникновения ВКЛ. Тем самым оно воспринималась читателем как государство-паразит, которое начало расти лишь благодаря потреблению питательных жизненных соков древнерусских княжеств: “Западной Руси готовилась судьба пойти материалом на строение нового политического здания – великого княжества Литовского… к которой области русские примкнули, как аннексы”.^[11]
Причем этот “паучий” замысел высосать из Руси все жизненные соки, по мнению многих российских историков, в Польше и ВКЛ вынашивался давно. М. В. Довнар-Запольский писал: “почти полтораста лет истрачено было поляками на то, чтобы в государственном смысле осуществить унию, задуманную в 1385 г., и осуществить эту идею пришлось им среди воплей и проклятий значительной части западно-русского общества”.^[12] Ф. Еленев утверждал: Польша “не только обезоружила своего самого опасного врага, западную Русь, но сделала ее основою своего наружного могущества”.^[13]
В советской историографии тезис о литовской оккупации России был еще больше заострен. ВКЛ однозначно причислялось к чужим, враждебным странам. Как писал патриарх советской литуанистики В. Т. Пашуто (курсив наш – А. Ф.):

“Древняя Русь стала исторической колыбелью трех братских народов – великорусского, украинского и белорусского… это были три варианта закономерного, но неравномерного развития народов, длительное время осложненного иноземным господством Золотой Орды, Великого княжества Литовского, Речи Посполитой, Венгрии, Австрии и т.д.”^[14]

Литва нередко изображалась не только оккупантом, но коварным врагом, играющим на отдельных предательских элементах в русском обществе, желающим отнять у Руси ее лучшую часть и тем самым порушить великое дело собирания русских земель. Недаром изменники московским государям бежали в ВКЛ либо поодиночке, как князь Андрей Курбский, либо хотели передаться целым городом, как Великий Новгород в 1471 и 1569 гг. Показательно, что особое место (треть первой части!) в книге Г. Ф. Карпова, специально посвященной русско-литовским отношениям в ХV в., занимает глава о присоединении Иваном III Новгорода, и о попытках литовцев склонить новгородцев к измене.^[15]
Очень показательна лексика сочинений ХIХ-ХХ вв., посвященных проблематике русско-литовского противостояния. Авторы, возможно, не всегда отдавая себе в этом отчет, активно использовали архетипичные компоненты “дискурса врага” в русской мысли. Литовцы по бывшим землям Киевской Руси “рыскают”, “как по своим собственным”, “наводняют” их. Они “хозяйничают” в русских городах, “чинят насилие”, прежде всего священникам, женщинам, детям и старикам. Отряды воинов ВКЛ именуются не иначе, как “шайками”. Законных правителей русских княжеств литовцы “выгоняют”. Ягеллоны называются “фанатическими пропагандистами католицизма и вместе с тем тиранами”.^[16] Довнар-Запольский презрительно отзывался о православных князьях в Литве, служивших полякам: “русское удельное княжье”.^[17]
Но и у Преснякова, и у Довнар-Запольского, и у других присутствует принципиальных элемент дискурса о перманентных попытках порабощения русского народа всякими иноземцами: временная победа не идет поработителям впрок. Оккупация русских земель может означать лишь краткое торжество неприятеля; и является точкой отсчета обратного процесса, освободительного движения, неизбежно ведущего супостатов к гибели. ВКЛ оккупировало часть территорий Киевской Руси в ХIII-ХV вв. Российская империя поглотила почти все великое княжество и большую долю Речи Посполитой в 1795 г. Для оккупантов пришла расплата – таков был пафос большинства отечественных работ.
Естественно, что справедливой реакцией на литовскую оккупацию мог быть только ответный удар, русский “марш на Запад”. И здесь дискурс ВКЛ был востребован как важнейшая компонента русского геополитического мышления.

ДИСКУРС ВТОРОЙ: ПОГЛОЩЕНИЕ ЗЕМЕЛЬ ВЕЛИКОГО ЛИМИТРОФА КАК ЗАПАДНЫЙ ПРОЕКТ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

В российской ментальной картине мира в новое время память о существовании ВКЛ приводила к некоторым проблемам. Начиная с реформ Петра I и провозглашения известного лозунга Екатерины II, что Россия “есть европейская держава”, для россиян довольно остро звучал вопрос, где начинается Европа. Ответ на этот вопрос можно было дать, рассматривая проблему только в историческом ключе, через призму памяти о былом единстве восточнославянского мира, который тогда легко вписывался в Европу по праву происхождения.^[18] Но в средневековье и раннее новое время носителями данного единства выступали одновременно две державы – ВКЛ (сперва самостоятельно, затем в составе Речи Пос-политой) и Российское царство.
Куда в таком случае надлежало помещать ВКЛ? В Европу на равных (или – неравных) правах с Россией? В число суверенных локальных государств, преградивших путь Московии на Запад? Или относить территории ВКЛ и Речи Посполитой к особой буферной, промежуточной зоне между мирами, империями, цивилизациями?
Какие бы ответы не давались на данные вопросы, для русского национального проекта несомненными были два положения. Первое – восприятие территорий ВКЛ как исконно русских. Его происхождение уходит корнями в эпоху средневековья, и будет рассмотрено нами ниже. Второе – само появление ВКЛ являлось временным историческим недоразумением. Эта этногосударственная общность не имела оправдания своему существованию. Необходимо было максимально дискредитировать в глазах россиян историю ВКЛ и Речи Посполитой, чтобы ненароком не закралась мысль о неправомерности аннексии их территорий в ХVII - ХVIII вв. Чтобы слабое и нелепое государство, тем более тяжело виноватое перед русским народом, никому бы не было жалко… Отсюда очень рано возникает дискурс исторической и социальной неполноценности ВКЛ как державы, просто обреченной на присоединение к более высокоразвитой России.
Начиная с первых российских работ, специально посвященных ВКЛ, в них неизменно присутствует указание на тот или иной аспект ущербности средневековой Литвы по сравнению с Московским царством и тем более с империей. Практически все позитивное, что было в истории ВКЛ, объявлялось либо плодами трудов русского православного населения ВКЛ, либо – результатом обучения литовцев у русских. Многие российские историки ХIХ - нач. ХХ вв. не видели в великом княжестве своего, а не заимствованного у России внутреннего стержня. У ВКЛ, с их точки зрения, не было своего “государственного народа” (если исключить трактовки, когда таковым народом в ВКЛ изображался русский народ). Например, М. К. Любавский писал: “В русской общественности литовские князья, по всем признакам, могли почерпать более сил и средств для утверждения государственности, чем в общественности литовской”.^[19]
Исследователи критически отзывались о самой способности правителей ВКЛ справится даже со своими внутренними проблемами. Например, Г. Ф. Карпов утверждал: “Ссоры князей литов-ских не разрешал их государь, и за это дело взялся Иван Васильевич… Литовско-польский государь, как Государь многих самостоятельных народов, не мог руководить разнообразными их интересами, поэтому предоставил своим народам самим заботиться о себе”.^[20]
Точно также российскими историками отказывалось интеллектуалам ВКЛ (если вообще таковые были) в возможности фиксации собственной исторической памяти:

“Литовское княжество не имеет своего национального историка. Все, что узнала о нем Европа, все почерпнуто из мутного источника, из Польских летописцев не старее конца ХVI столетия, когда Поляки уже привыкли считать Литву своею древнею провинциею… новейшие писатели польские утаили все сии обстоятельства, и, разными софизмами запутав историю Литовского княжества, успели внушить Европе мысль, что оно издревле составляло часть Речи Посполитой… польские понятия взяли верх и ввели в заблуждение нас самих (Н. Г. Устрялов).”^[21]
Литовцы, по мнению некоторых отечественных историков, не могли создать полноценные исторические произведения, способные адекватно отразить их национальную историю:

“…во всяком случае, Литовская Метрика, в сравнении со [московскими] Статейными списками, не имеет никакого права равняться с ними по достоинству: она отличается ничтожностью сообщаемых ею известий и чрезвычайно дурной редакцией. Литовская Метрика, при существовании Статейных списков, может служить только некоторым, но весьма незначительным дополнением к ним (Г. Ф. Карпов).”^[22]
Причину краха ВКЛ в российской историографии наиболее четко обозначил В. Б. Антонович,^[23] хотя та же мысль звучит и у других исследователей: не надо было так чрезмерно расширяться, собирать в себе столько земель, стран и народов. Не трогали бы древнерусские земли, не братались бы с Польшей, не аннексировали бы Ливонию, не удерживали бы насильно Украину – глядишь, ВКЛ и уцелело бы… То есть признается право литовской государственности на создание локальной национальной державы. А вот прерогатива собирания земель Восточной Европы может принадлежать только Российской империи.
Эти взгляды, в общем-то, разделяла и советская литуанистика. Так, А. Л. Хорошкевич писала, что перелом в сознании крупных литовских феодалов наступил в 1484 г., когда полки ВКЛ не смогли отразить крымского нашествия. “Неспособность войска Великого княжества Литовского противостоять набегам крымцев подрывала веру в целесообразность пребывания крупнейших феодалов в этом политическом образовании”. И они стали отъезжать в Москву.^[24] По мнению историка:

“К концу ХV в. Великое княжество Литовское являло собою некоторый анахронизм, подобный, пожалуй, Священной Римской империи германской нации. В ту эпоху, когда в остальных странах Европы формировались национальные централизованные государства, Литовское княжество, как и Германская империя, оставалась нецентрализованным полиэтничным образованием. Традиционное сохранение “старины” создавало базу для сохранения обособленности земель, а магдебургское право – для обособленности городов. Широкие полномочия феодалов сужали сферу деятельности господаря. Его политика была направлена лишь на сохранение в пределах княжества “русских” земель. Ради этого великокняжеская власть предавала интересы собственного народа (Клайпедский край и Занеманье по-прежнему оставались в руках Ливонского ордена) и шла на союз с враждебными и ей, и широким массам населения Литвы Орденским государством и Крымским ханством.”^[25]
Последней, уже постсоветской, но совершенно оригинальной концепцией, представленной в работах московского философа В. Л. Цымбурского и воронежского исследователя С. В. Хатунцева, является отнесение земель ВКЛ к особой “территории-проливу”, в геополитическом смысле отделяющему “остров Россию”, как отдельную цивилизацию, от других цивилизаций.^[26] ВКЛ, как образование, располагавшееся от Карпат до Прибалтики, сущест-вовало внутри Великого Лимитрофа – гигантского межцивилизационного пояса, опоясывающего планету и проходящего в том числе через Восточную Европу. Термин “лимитроф” трактуется С. В. Хатунцевым как производное от понятия “лимес”, которым обозначались пограничные районы Великой Римской империи, с особым режимом, статусом, иногда – с двойным подчинением, через которые империя соприкасалась с окружающими мирами, выборочно втягивая их в орбиту своего воздействия.
Заметим, что все это вполне относимо к ВКЛ: несомненно его положение между разными цивилизационными образованиями, обусловленный этим особый статус различных регионов в составе ВКЛ, адаптация великого княжества к культурно-цивилизацинным воздействиям и Азии (через влияние Крымского ханства и Турции), и Европы (через Польшу, Пруссию, Ливонию), и России. История демонстрирует нам неоднократные (если не цикличные!) колебания геополитического пути как самого ВКЛ, так и населения на бывших землях ВКЛ в строну как Запада, так и Востока. Примечательно, что данная концепция, помещающая Литовское государство в Великий Лимитроф, и определяющая историческую миссию России как поглощение Великого Лимитрофа, хотя и не посвящена специально рассмотрению истории ВКЛ, но все равно отказывает ему в исторической самоценности, относя к “территориям-проливам”, чья история сводится к колебаниям от одной империи (цивилизации) к другой и обратно.
ДИСКУРС ТРЕТИЙ: “НАШИ ЗЕМЛИ”

История любой страны и народа конструируется исследователями по схеме, в которую должны вписываться как уже случившиеся, так и предполагаемые события. Она призвана продемонстрировать цикличность, повторяемость хода истории для данного этногосударственного проекта. Для России, начиная с Н. М. Карамзина, особую роль играла парадигма “воссоединения русских земель”, которые Россия периодически утрачивала из-за агрессии иноземных супостатов, но затем неизменно находила в себе силы вновь собрать воедино. Потом опять теряла, потом вновь обретала – и так несколько раз. Увлечение в историческом нарративе подобными построениями даже породило афоризм: “Россия – государство пульсирующее”.
Вышеописанный подход к перспективам развития России был проникнут историческим оптимизмом, поскольку предполагал неизбежность возвращения любых потерянных территорий. Данный дискурс оказался востребованным как в ХVII-ХIХ вв. при строительстве Российской империи, так и в ХХ в. при создании СССР. Он во многом определяет принципы политики Российской Федерации на пространстве СНГ и в постсоветское время.
Поглощение Россией ВКЛ под лозунгом возврата бывших земель Киевской Руси явилось идеальной рефлексией данного дискурса в политической практике. Отечественной исторической памятью оказались востребованы именно те страницы истории ВКЛ, которые были связаны с парадигмой “воссоединения территорий”: войны, дипломатические споры, положение в ВКЛ православного населения и т.д. При этом российский дискурс ВКЛ как “Русской земли” на протяжении ХV-ХХ вв. менялся. Его содержание претерпело эволюцию от толерантной идеи духовно-религиозной общности (в средневековье) до конфронтационной (со второй пол. ХVI – ХVIII вв.) и даже националистической (ХIХ – ХХ вв.) идеологии.
В начале ХIV в. европейцы, еще почти ничего не зная о Московии = России, то есть Северо-восточной Руси, уже были знакомы с Рутенией-Русью в составе ВКЛ.^[27] На портолане Петра Висконти (1311) Рутения (Русия) размещалась между Вислой и Днепром, рядом с Померанией, Польшей, Венгрией, Gotia Barbarica. При этом никакой Руси восточнее данных земель Висконти не знал. На других портоланах, как правило, отдельно изображался Новгород как особый город-государство (напр., на карте Каригнано, карте Пиззигано и т.н. Атласе Медичи). Информация о “земле рутенов” в составе ВКЛ пришла в Европу, по всей видимости, через Королевство Польское.
Для правителей ВКЛ первоначально большую роль играла географическая, чем этноконфессиональная составляющая. “Русь” географически вошла в состав Литовского государства в ходе подчинения его властителями в ХIII-ХIV вв. киевских, полоцких, галицких, волынских, черниговских, северских и др. земель. “Русская земля” как отдельное владение короны упоминается уже в 1340 г. в договорной грамоте Явнута, Кейстута, Любарта Гедиминовичей, Юрия Наримунтовича и Юрия Кориатовича с польским королем Казимиром и с мазовецкими князьями Семовитом и Казимиром Тройденовичами.^[28] С середины ХIV в. титул “Русский” стал неизменной составной частью титулатуры правителей ВКЛ.
Вплоть до конца ХV в. нельзя найти свидетельств, что Великим княжеством Московским оспаривалась “русская” принадлежность данных владений ВКЛ и вообще выдвигалась претензия на его земли как на “русские”. Со времен Н. Г. Устрялова в российской историографии господствует представление, будто бы политика объединить всю Русь, “в том числе Литву как Русь”, велась уже Иваном Калитой (1325-1340), а со времен Дмитрия Донского (1359-1389) московские государи “постоянно выражали мысль, что Литовское княжество, за исключением Литвы, т.е. не более 12 части его, есть родовая их отчина”.^[29] Данный тезис ошибочно выводился из появления как раз в начале ХIV в. в титуле великих князей владимирских определения “всея Руси”. Но как понимали последнее выражение князья русского средневековья, а не историки императорской России?
По справедливому мнению А. А. Горского, определение “всея Руси” стали включать в титул великого князя владимирского в начале ХIV в. в подражание титулу православного митрополита “всея Руси”, что можно связать с переездом резиденции митрополита из Киева во Владимир (1299).^[30] Первым великим князем владимирским и “всея Руси” именовался тверской князь Михаил Ярославич в 1305-1317 гг.
Добавим, что, возможно, здесь сыграла свою роль и трактовка статуса великого князя владимирского как правителя, наделенного Ордой властью над всеми русскими землями. Во всяком случае, в летописных текстах при описании вручения ханами первых ярлыков употребляется именно эта формула (курсив наш – А.Ф.): “Буди ты старей всем князем в русском языце” (1243 г., речь Батыя к Ярославу Всеволодичу); “приказаша… Кыев и всю Русьскую землю” (1249 г., распоряжение монгольского императора о полномочиях Александра Ярославовича Невского); “Тоя же зымы князь великий Александр Ярославичь прииде из Орды от Кановычь на великое княжение на Киев и на всю Рускую землю” (1249 г.).^[31]
В ХIV – первой пол. ХV в. великими князьями владимирскими формула “всея Руси” в великокняжеском титуле употреблялась довольно бессистемно. Нельзя утверждать, что он являлся его постоянным элементом. Так, в летописях выражение “всея Руси” встречается главным образом либо в торжественных описаниях восшествия на престол нового правителя, либо в панегириках умершим великим князьям.^[32] Гораздо реже эта титулатура применялась в межкняжеских докончаниях.^[33]
Из анализа случаев употребления в великокняжеском титуле слов “всея Руси” в ХIV – перв. пол. ХV в. можно сделать вывод, что в данный период они символизировали не перспективную программу объединения Москвой всех русских территорий, а претензию на возвышение великих князей владимирских (с 1370-х гг. ими становились исключительно представители московского рода Калитичей) над остальными князьями. Это сочеталось с переходом на великого князя части митрополичьей харизмы в связи с переносом в Москву митрополичьего стола. По времени переезд митрополичьей резиденции в Москву в 1326 г. совпал с началом использования московскими князьями титула “всея Руси” – впервые он звучит у Ивана Калиты. Вплоть до середины ХV в. политическая актуализация данной титулатуры была связана с внутрирусскими проблемами и не имела отношения к сфере русско-литовских отношений.
Понятие “вся Русь” стало активно фигурировать в полемике между Московским княжеством и ВКЛ в связи с обретением Русской православной церковью автокефалии в 1448 г. и распространением унии на землях Великого княжества Литовского во второй половине ХV в.^[34] В послании московского великого князя Василия II константинопольскому патриарху Митрофану в 1441 г. об отступлении от православия митрополита-униата Исидора “Русская земля” названа “отечествием нашим”.^[35] В грамоте митрополита Ионы киевскому князю Александру Владимировичу (1449-1454) приводится историческая параллель: во времена “святаго самодержца всея Русския земля великого князя Владимера на Киеве” митрополит ставился на всех древнерусских княжествах. И его кандидатура должна в первую очередь согласовываться не с королем Казимиром, а с великим князем московским Василием II.^[36]
Противостояние церквей завершилось фактическим разделом сфер влияния. Но, что важно, при этом и в ВКЛ, и в Московской Руси окрепло представление о тождественности понятий “русский” и “православный”. При его экстраполяции в сферу политической практики страна, претендующая на роль охранителя истинной веры, должна была неизбежно придти к идее строительства Русского православного государства на территориальной основе всех земель, население которых исповедует или исторически исповедовало православие.
Но говорить о развитии на Руси такой идеи мы можем не раньше последней четверти ХV в. И, что важно, она возникла не одномоментно, ее генезис был растянут как минимум на полвека. В плоскость политической практики строительства единого Русского государства титул “всея Руси” был перенесен в связи с нас-туплением Москвы на Новгородскую республику. Формально последняя, раз платила ордынскую дань, должна был подчиняться обладателю татарского ярлыка на власть над Русью великому князю владимирскому. Когда данный титул в 1370-е гг. монополизировали московские князья, Новгород вступил с ними в серьезный конфликт, начавшийся с похода Дмитрия Донского на республику в 1386 г. В противовес великокняжескому титулу даже – уникальный случай – возникла титулатура города: его теперь именовали “Господин Великий Новгород”.
Имеющийся в нашем распоряжении материал не позволяет говорить о том, что титул “всея Руси” был официально принят, начиная с определенного года, как иной раз упрощенно утверждается в литературе.^[37] Судя по источникам, внедрение титулатуры происходило постепенно и не единовременно, в связи с конкретными эпизодами политической практики и совершенствованием идеологии верховной власти. Вряд ли, по аналогии с новым временем, стоит под принятием титула подразумевать некий государственный акт, имеющий четкую хронологическую и событийную привязку.
Видимо, титул “всея Руси” играл особо важную роль в московско-новгородских отношениях, потому что стремительный рост частоты употребления Иваном III титула “всея Руси” приходится как раз на разгар антиновгородской кампании в 1460-е – нач. 1470-х гг. Подавляющее большинство случаев употребления этого титула сконцентрировано как раз в текстах, связанных с политикой в отношении непокорной республики. Интенсивность использования титула “всея Руси” Иваном III в отношениях с другими областями страны нарастает с 1479 г. Примечательно, что теперь он оказывается востребован во внутренних грамотах законодательного характера, для подчеркивания права верховной юрисдикции великого князя на местах.^[38]
Общим местом многих работ, особенно российской историографии имперского и советского периодов, является постулат о войнах Московского государства с Литвой за пограничные земли как проявление широкой политической программы воссоединения русских земель в рамках единого Русского государства как бывших земель Киевской Руси. Время формирования этой программы историки относят к правлению Ивана III (1462-1505), ее реализацию – к серии русско-литовских пограничных (т.н. “порубежных”) войн 1487-1494, 1500-1503, 1507-1508, 1512-1520, 1530-1534 гг.^[39]
Но каковы основания для утверждения о существовании при Иване III такой программы в отношении ВКЛ? Их видят главным образом в принятии Иваном Васильевичем титула “всея Руси”. Однако при контактах с ВКЛ вплоть до 1492 г. Иван III называл себя “великим князем и государем московским”^[40], а не “государем всея Руси”. Это не мешало ему одновременно употреблять титулатуру “всея Руси” в отношениях со Священной Римской империей с 1488-89 гг.^[41] и в отдельных грамотах частным лицам в Крым, напр., Захарье Скарье в Кафу от 14 марта 1484 г. или Хозе Асану в Крым от июля 1485 г.^[42] Данные факты говорят о том, что вплоть до начала 1490-х гг. концепт “всея Руси” для Московской Руси не означал декларацию претензий на русские земли в составе ВКЛ как на составную часть “всей Руси”, хотя внутри страны, в частности, в отношениях с Новгородом он, несомненно, в это время уже являлся элементом “объединительного” дискурса.
Ранним появлением прочтения титула “всея Руси” как символа претензии на русские земли ВКЛ мы во многом обязаны немецкому дипломату Николаю Поппелю. В 1488 г. рыцарь передал Ивану III секретное предложение императора о даровании московскому государю королевского титула. В нем впервые и прозвучала мысль:

“…коли краль польский то срозумеет, во дни и в нощи будет до цесаря посилати с великими дары, абы того цесарь твоей милости не уделал: ляхове того боятся вельми, коли твоя милость кралем будешь, иж тогды вся Руская земля, что под кралем Польским, отсупит от него, и товей милости будут послушни.”^[43]

Таким образом, если исходить строго из анализа источников, тезис, который считается аксиоматичным, о принятии Иваном III титула “всея Руси” для захвата русских земель в составе Польши, был впервые озвучен в 1488 г. вовсе не кем-либо из московских политиков, а имперским послом. Никаких более ранних подобных формулировок данной идеи в русских текстах ХV в. нам неизвестно.
На заявление Поппеля в 1488 г. Иван III отреагировал совершенно безразлично. Во всяком случае, ответ русской стороны, записанный в посольской книге, не дает никаких оснований для утверждений, что немецкий рыцарь дал характеристику внешнеполитических устремлений Российского государства. Зато идея германского посла оказалась охотно подхвачена историками нового времени, которым Поппель так хорошо “объяснил” суть имперских претензий молодой России.
Перенос титула “всея Руси” в сферу московско-литовских отношений на самом деле был связан не с “политическими программами” (сама возможность существования которых в современном значении слова “программа” в ХV в. весьма сомнительна), а с конкретной исторической ситуацией конца 1480-х – 1490-х гг. Речь идет об отъезде к Ивану III князей пограничных земель ВКЛ со своими вотчинами (Воротынских, Бельских и др.). Это вынудило правителей Литвы поставить вопрос о нерушимости границ ВКЛ:

“как служили нам со своими отчинами и докончанье и присягу нам дали служити им нам к нашому осподарьству к великому князству Литовскому и с своими отчинами неотступно… они пак тых своих часов запамятавши докончанья и присяг отцов своих, такеж и своих, били тобе челом в службу, и ныне тобе служат со отчинами своими и з нашим жалованьем, з городы и с волостми, что есмо подавали отцом из нашое ласки нам в службу (Речь короля Казимира в изложении посольства Т. Мосальского в июле 1489 г.).”^[44]

Применительно к присоединению Верховских, а затем Северских, Вяземских, Смоленских земель в конце ХV – нач. ХVI вв. Москва могла апеллировать только к идее собирания “всея Руси”, поскольку данные земли было невозможно отнести к собственно родовой вотчине московских князей. Но, подчеркнем, это была идея “всея Руси” как вотчины московского “государя всея Руси”, а не “программа” собирания этногосударственного образования под названием “Русь”. Речь шла о великокняжеской вотчине, а не о государстве в модерной трактовке этого понятия.
ВКЛ пыталось в 1489 г. в ответ на угрозу утраты приграничных территорий поставить вопрос о вотчинной принадлежности Ягеллонам Новгородской земли, Ржевы и Великих Лук. Это вызвало резкий ответ Москвы. В проекте договора России со Священной Римской империей от 16 августа 1490 г. впервые прозвучало (курсив наш – А.Ф.):

“также и мы, ож даст Бог, как учнем доставати своего отчъства, великого княжения Киевского, что за собою дръжит Казимир, король Польский и его дети, нашего государства Руских земель.”^[45]

Так Литва и Московское государство пришли к спору за русские земли в составе ВКЛ как за вотчину Рюриковичей или Ягеллонов. В конце ХV – перв. пол. ХVI в. с обоих сторон шла концептуализация данного дискурса. В январе 1493 г. в наказе посольству Дмитрия Загрязского в отношениях с ВКЛ впервые был употреблен титул “Божьей милостью государь всеа Руси и великий князь”.^[46] Литва усмотрела в изменении титула провокацию, покушение на вотчинные владения великих князей литовских, и отказалась его признавать.
ВКЛ в 1503 г. потребовало в перемирной грамоте записать Киев и другие литовские города “вотчинами”, на что русская сторона воспротивилась: надо писать “землями”.^[47] Литовцы не настаивали, но в данном эпизоде уже, действительно, видна некоторая принципиальная позиция: непризнание Киева вотчиной, то есть наследственным владением Ягеллонов. На переговорах с посольством С. Глебова 1504 г. понятие “Русской земли” Москвой было раскрыто:

“их [Ягеллонов] отчина – Лятская земля да Литовская… [а] вся Русская земля, Киев, и Смоленеск, и иные городы, которые он [правитель ВКЛ Александр – А.Ф.] за собою держит к Литовской земле, с Божьей волею, из старины, от наших прародителей наша отчина.”
На переговорах 1503 г. из уст московских дипломатов впервые прозвучало требование:

“и коли похочет с нами брат наш и зять Александр король и великий князь быти в братстве и в любви и в прочной дружбе, и он бы нам нашие отчины, Русские земли всее, Киева и Смоленеска и иных городов, кои держит к Литовской земле, отступился.”^[48]

С конца ХV в. русская дипломатия занимала принципиальную позицию: “З Божиею волею, городы и земли государь наш держит за собой свою отчину, а Жигимонт король городы и земли руские и ныне дръжит за собою государя нашего отчину”.^[49] Стоит подчеркнуть, что для Москвы в перв. пол. ХVI в. концепт “всея Руси” стал декларацией, с помощью которой территориальные захваты оправдывались, но не планировались. Периодическое требование Киева было полемическим приемом (“Соглашайтесь с нами в малом, не то потребуем большего”) на дипломатических дебатах. Но в московских источниках нет никаких указаний на практическую подготовку русскими похода на Киев. О такой угрозе говорят только слухи, периодически возникавшие в ВКЛ. По справедливому замечанию К. Расмуссена, если перемирия раз за разом продлевались, то ни Москва, ни Вильно не видели в обозримом будущем необходимости военного решения территориальных проблем.^[50]
Постепенно, из-за того, что постановка вопроса носила декларативный и уже в какой-то степени ритуальный характер, стороны пришли к его частичному решению. В начале ХVI в. ВКЛ, хоть и с явной неохотой, признало за московскими правителями титул “всея Руси”. В перемирных грамотах 1537 и 1542 гг. Литва и Москва брали обязательства не начинать войну с целью захвата Новгорода, Пскова, Киева, Северских земель.

<img src=http://abimperio.net/pics/vkl3.jpg>

Илл. 1. Проекты идеальных границ Великого княжества Литовского и Русского и Российского государства в конце ХV - ХVI вв. © А. И. Филюшкин, 2004.

При этом московская сторона на протяжении всего рассматриваемого периода не высказывала никаких сомнений в употреблении правителем ВКЛ титула “великий князь Русский”, что выглядит некоторым парадоксом. Если допустить, что в титуле “всея Руси” при Иване III была заложена программа воссоединения всех русских земель, то почему со стороны Москвы не было ни малейших возражений против титулатуры “великие князья Литовские и Русские” правителей ВКЛ? Она фигурирует практически во всех московских грамотах конца ХV – первой четверти ХVI в., где король писался с полным титулом, и никогда не оспаривалась Москвой.
К середине ХVI в. и у Литвы, и у Московии сложились определенные концепции “идеальной” геополитической конфигурации государств Восточной Европы. На специальном заседании Боярской думы 27 января 1549 г. было принято принципиальное решение:

“…вотчина наша извечная Киев и Волынская земля, и Полтеск и Витебск, и иные городы русские многие за королем… Занже, толко ныне сделати мир вечный, и вперед уже через крестное целование своих вотчин искати нелзе, занже крестного целования никак порушити не хочю. И приговорил с бояры вечного миру с королем не делати для доставанья своих старинных вотчин, а взять с королем перемирье на време.”^[51]

Таким образом, публичное артикулирование намерения вооруженной борьбы Москвы за объединение русских земель, находящихся под властью ВКЛ, стоит относить не ко времени Ивана III (если не считать проекта русско-имперского договора 1489 г.), а к правлению его внука, Ивана IV. Хотя здесь политическая практика опережала идеологию – первые захваты территорий ВКЛ были, все же, осуществлены еще при Иване III (1462-1505) и Василии III (1505-1533). Но осмысление их значения и подведение концептуальной основы произошло позже.^[52] Генезис идеи “всея Руси” с включением в нее претензий на русские земли в составе ВКЛ занял всю первую половину ХVI в. А в середине столетия Москва уже была готова объяснить и самой себе, и окружающему миру, почему часть территории ВКЛ на самом деле должна принадлежать русскому царю. И грозить, что великий государь вот-вот двинет армию “дозирати своих вотчин”.
Насколько крупнейшая русско-литовская война ХVI в. – Ливонская (1558-83) – может считаться кампанией по воплощению в жизнь доктрины воссоединения русских земель, в том числе входящих в ВКЛ? Такая трактовка войны неоднократно высказывалась и отечественными, и зарубежными историками.^[53] Видимо, одним из первых ее сформулировал Е. Ф. Шмурло, который писал: “Продвигаясь к Балтийскому морю, посильно разрешая задачу культурную, Иван IV практически подходит к другой проблеме: воссоединению Зарубежной Руси”.^[54] Но особого развития данный тезис не получил. Его заслонило понимание Ливонской войны как борьбы за выход России к Балтийскому морю. Правда, современной белорусской историографии свойственна тенденция представить Ливонскую войну как агрессию России против ВКЛ – предшественника современного белорусского государства.^[55]
Однако стоит заметить, что, по крайней мере, в начале Ливонской войны, на этапе завоевания территории ордена Россия была готова отказаться от всех территориальных претензий к ВКЛ (и даже от “киевской вотчины”) в обмен на мир и военный союз с Литвой, направленный против Крыма. Москва делала такие предложения на переговорах с литовским посольством Яна Волчка в июне-июле 1558 г.^[56], с посольством Василия Тишкевича в марте 1559 г.^[57] В июне 1559 г. на переговорах в Вильно русский посол Р. Пивов по-новому поставил вопрос и о днепровских землях (курсив наш — А.Ф.):

“…а будет о Днепре меж государей писма нет, в чьей он стороне, ино то он Божей, кто захочет, тот на нем стоит, а по сем время того есмя не слыхали, что против Крыма Днепр королев, а нам ся видит, что Днепр государя нашего, потому что течет из государя нашего земли.”^[58]
Это было принципиальным изменением позиции. Требования возврата “русских земель ВКЛ” декларировались уже почти полвека, и 10 лет назад, в 1549 г., Москва заявила о принципиальном отказе от “вечного мира”, который связал бы ей руки в будущем “поиске своих вотчин”. Теперь же – в обмен на Ливонию и союз против Крыма Россия была готова “забыть” о православных единоверцах в ВКЛ и древнерусской “вотчине Рюриковичей”. В марте 1559 г. глава московских дипломатов А. Ф. Адашев отозвался о прошлых русско-литовских территориальных спорах довольно саркастически:

“учнем у вас Кракова (sic ! – А.Ф.) а Киева и Волынскую землю, и Подолье, и Полтеск, и Витепск, и иные все города руские учнем звати готовою вотчиною государя своего, то извечная старина государей наших, как того не отдати? А вы учнете просити Смоленска да Северы, а Новгород Великой также учнете в запрос просити, и теми безлепотьными речми дело зделаетълися?”

Однако литовцы наотрез отказались мириться без решения территориальной проблемы. В обоснование своей позиции они даже привели притчу:

“У некоего человека в подворье была змея, да сьела у него дети и жену, да ощо захотела с тем человеком вместе жити. И тот нынешней мир ком уж подобен: съедчи змее жену и дети, съесть ему и самого.”

Адашев в сердцах обозвал речи дипломатов ВКЛ “гнилыми семенами”, которые и “во сне не грезит”. Но их позиция была твердой: мир возможен, только если Россия вернет земли, захваченные в первой половине ХVI в. Эти аннексии послы назвали “грехами предков” Грозного, и пока он их “с души не сведет”, мира не будет. Переговоры не удались, и война России с Ливонским орденом стремительно переросла в очередную русско-литовскую войну, в годы которой территориальные споры решались в традиционном ключе: несбыточные дипломатические декларации и угрозы сочетались с военными нападениями, которые иногда (как в случае Полоцка в 1563-79 гг.) были результативными.
В декабре 1563 г. на переговорах с посольством ВКЛ, прибывшим в Москву обсуждать ситуацию, сложившуюся после взятия Иваном IV Полоцка, в ходе дебатов о царском титуле бояре сделали очень важное для нашего исследования заявление. Рассуждая о нелепом нежелании Сигизмунда называть Грозного царем, печатник И. М. Висковатый сказал (курсив наш – А.Ф.):

“А мы свое царское имя ни от кого изобрели, ни у него брата своего отняли, ни над ним братом своим повышаяся, ни над его брата своего землями зовучися царем.”^[59]

Эти слова принципиальны. Значит, вопреки историографическим конструкциям ХIХ-ХХ вв., на самом деле русская сторона в ХVI в. не трактовала царский титул как претензию на верховенство русского “царя = цесаря = императора” над польским королем, и тем более как титул, дающий преимущественные права на русские земли в составе ВКЛ. На Киев и Волынь Иван Васильевич претендовал, исходя из вотчинного дискурса, связанного с киевским происхождением родовых владений Рюриковичей, а вовсе не по праву ношения царского титула, принятого в 1547 г. Легитимацию территориальных захватов в ВКЛ через апелляцию к верховенству царского титула над королевским Ивану IV приписали историки ХIХ в. Политики же ХVI в. смотрели на вещи иначе.
Законность прав Рюриковичей на русские земли в составе ВКЛ Москвой выводилась, кроме вотчинного дискурса, и из средневековых представлений об иерархии династий. Дипломаты апеллировали к генеалогическим легендам, по которым польские и литовские правители исторически должны были подчиняться Рюриковичам в силу “худородности” своего происхождения, меньшей знатности династии по сравнению с великими князьями владимирскими и московскими, прецедентов подчиненности древних литовских князей русским князьям (вплоть до даннической зависимости). Например, в послании виленскому архиепископу Валериану и виленскому воеводе Н. Радзивиллу от имени бояр (1562 г.) говорилось:

“А толко, панове, воспомянути прежние обычаи, которым обычаем гетманы литовские Рогволдовчев Давила на Мовколда на Литовское княжество взяли и которым обычаем великому государю Мстиславу Володимеричю Манамашу к Киеву дань давали… ино потому не токмо что Руская земля вся, но и Литовская земля вся вотчина государя нашего: занже почин от великого государя Владимера, иже просветившаго Рускую землю святым крещением, даже и до нынешняго великого государя нашего до его царьского величества, наши государи самодержцы никем не посажены на своих государьствах, но от всемогущиа Божиа десницы государи, та ки ныне на своих государствах государи, а ваши государи посаженные государи, ино которые крепче, вотчинной ли государь, или посаженой государь, сами то разсудите.”^[60]
Как было сказано выше, титул “царя и государя всея Руси” первоначально не считался Москвой аргументом в территориальных захватах. В то же время, и в ВКЛ, и в Польше, и в Священной Римской империи термин “царь” трактовался именно как символизация имперских претензий Ивана Грозного на все русские земли, в том числе составе ВКЛ. Естественно, что его признание было исключено, что, в свою очередь, создавало очередную конфликтную ситуацию. Мы можем говорить о ситуации взаимного непонимания, обусловленной столкновением разных политических дискурсов.
Зато именно в декабре 1563 г. впервые открытым текстом из уст русских бояр прозвучала интерпретация титула “всея Руси” как символа претензий на бывшие вотчинные земли Рюриковичей. Причем она была дана задним числом, спустя полвека, употреблению оборота “всея Руси” Иваном III: когда Ивана III в договоре с Александром Казимировичем написали “государем всея Руси”, то это означало, что он государь “и той Руси, которые городы руские ныне за государем вашим”.^[61]
Новый виток дипломатических споров о “Русской земле” начался в 1566 г., на переговорах с литовским посольством Ю. Ходкевича в Москве. Послы передали послание короля Сигизмунда, в котором он писал по вопросу о русских землях в составе ВКЛ, чтобы Иван IV:

“тех прежних дел не припоминал, занже отцы и деды наши и прадеды, на своих государствах будучи, государства свои управляли, и из их государств на обе стороны городы и волости переменялися по Божию изволению, и они промеж себя, будучи государи, которые дела меж них делались, те ужь иминулися, а сами они на Божей суд отошли, ино живым мертвых судити пригоже ли, и какое то хрестьянство, што Божей суд восхищати.”

В ответ боярин В. М. Юрьев заявил, что Сигизмунд:

“нашу из прародителей вотчину держит за собою, занже два жеребья в Литовской земле и до польские границы, и Подолье, то вся вотчина наша, и брат бы наш то з души предков своих свел, того бы нам поступился, штоб то на душе предков его не лежало.”^[62]

Таким образом, спор перешел в плоскость христианской этики. Захват русских земель Москва объявила грехом первых князей ВКЛ, который теперь должны искупить их потомки! Но это было сделано, подчеркнем, только в 1566 г.
Вопрос о “всей Руси” был актуализирован литовской стороной при заключении Ям-Запольского перемирия (1582 г.). В перемирной грамоте, привезенной в июне 1582 г. в Москву посольством Я. Збаражского, Иван IV был написан без “царя” и “всея Руси”. Причем на вопрос о причинах такого умаления титула литовские послы гордо ответили: потому что Стефан Баторий, “государь наш, держит за собой главу русских городов Киев”. Русская сторона раздраженно парировала этот выпад: титул “всея Руси” еще в начале ХVI в. признали Ягеллоны, и не худородному “семиградскому выскочке” Стефану менять “старину”.^[63]
Позицию Батория несколько проясняет “наука”, данная посольству Я. Збаражского в Риге 28 марта 1582 г. Она содержала категорический отказ признавать титул “царь всея Руси”, поскольку “его королевская милость не толко столицы Руских земель, але и болшую часть краин оных под панованьем своим здавна и теперь мает”. Однако если Грозный отдаст Смоленск и Северщину, Баторий согласится признать за ним титул “царя Русского” (но не “всея Руси”!). Кстати, данный пассаж еще раз опровергает теоретические выкладки современных историков, будто бы царский титул не признавался ВКЛ из-за того, что “царь = цесарь” в политической иерархии того времени был выше “короля”. Стефан Баторий, как явствует из “науки послом”, таких взглядов не придерживался.^[64]
Как видно из нашего небольшого обзора наиболее ярких примеров московско-литовских споров из-за русских земель в составе ВКЛ, на протяжении ХIV – ХVI вв. их содержание и влияние на них различных дискурсов не были неизменными. Менялось и значение концепта “всея Руси”, и роль титулатуры московских правителей, и цели и задачи внешней политики и Москвы, и ВКЛ. Историки же нового и новейшего времени часто не учитывали динамики и характера этих изменений, а упрощали прочтение прошлого, трактуя его как вековую борьбу за возврат русских земель в лоно родной России из-под власти литовских агрессоров. При этом характеристики объединительного процесса во многом выводились не из средневековых источников, а из политической практики ХIХ-ХХ вв., связанной с подавлением польских восстаний 1830 и 1863 гг., интеграцией в империю Западного края, подведением идеологической основы под существование “братской семьи” республик СССР.
Авторы и не скрывали, что актуализация изучения западнорусских земель связана с современными им событиями имперской истории. Например, Коялович в 1864 г. писал, что раньше говорить о “русскости” западного края можно было только с археологических позиций, апеллируя к древностям киевского периода. Теперь же:

“…встали там перед нами целые миллионы людей – Русских душой и жизнию… лучшие из них, как известно, запечатлели кровию признание, что они Русские. Весь Русский народ всей России откликнулся на это пробуждение Западнорусской жизни.”

В связи с этим, по мнению Кояловича, и развивается потребность в знании – что же это за Западная Россия? Стимулом к “открытию глаз” здесь отчасти послужило Польское восстание 1863 г. Коялович свидетельствует, что в российском обществе в 1860-е гг. была популярной идея: полякам надо поставить памятник, что они раскрыли россиянам глаза на Западную Россию.^[65] При обращении к истории имперскими учеными утверждалось, что, несмотря на вхождение в состав ВКЛ и затем Речи Посполитой, древнерусские княжества не утратили своей “русскости”:

“Литвин… исчезал в огромной массе Русского народа, не мог передать ему ни своей веры, ни своего языка, сам заимствовал от него и то, и другое…Там все было Русское, и вера, и язык, и гражданские уставы, самые князья Литовские, рожденные от Русских княжен, женатые на Русских княжнах, крещенные в православную веру, казались современникам потомками Владимира Святого (Н. Г. Устрялов).^[66]
…при всем внедрении постороннего элемента Русь Литовская и в этот период продолжает оставаться русскою, и если она меняет свои государственные и социальные устои, то по-прежнему продолжает – в языке, в быте, в правовых понятиях, в литературе, в отношении своих религиозных связей с Русью Московской – исходить, как и та, из тех же начал, какие заложены были в сознании русского народа еще на самой заре его политического существования (Е. Ф. Шмурло).”^[67]
Еще более определенно высказывался Коялович в специальном издании, вышедшем в 1865 г. параллельно на русском и француз-ском языках, целью которого было преподать Европе “правильную” версию истории западнорусских земель после подавления Польского восстания 1863 г.:

“Названия Западной России — Рутения, Рутенский народ — совершенно не основательны. Народ Западной России не знает и никогда не знал этих выдуманных названий. Он всегда называл себя Русским народом, свой язык — Русским языком, свою веру — Русскою верою… это одно и тоже имя и того народа, который дал бытие Русской империи, и того, который несчастными обстоятельствами оторван от восточной своей ветви и попал сперва под власть Литовскую, а потом Польскую.”^[68]
Почему же стало возможным насильственное отторжение одной части русского народа от другой? Большинство исследователей придерживались здесь точки зрения Любавского, что западнорусские земли “прислонились” к Литве только в силу того, что утратили свой государственный центр, а очень нуждались в сильной руке, которая бы их объединила.^[69] Эти слова звучали упреком прошлым и предостережением будущим правителям России: чуть только ослабнет общерусский государственный центр, как сразу же возникнут разного рода “великие княжества” и растащат империю по кусочкам.
В трудах отечественных историков звучала своеобразная обида на ВКЛ, что оно смогло объединить и сохранить большую часть “киевского наследства”, и очевидное облегчение, что нормальный ход событий был в итоге восстановлен, у ВКЛ отобрали исконные русские земли, а сам “расхититель” канул в лету. Этим была восстановлена историческая справедливость, поскольку:

“Подвластный им (литовцам – А.Ф.) Русский народ неоднократно выражал живейшее желание видеть своим Государем Царя православного. Это желание стало ясно обнаруживаться с тех пор, когда потомки Калиты свергли с себя ненавистное для Русских иго татарское, и озаренные славою дел, явились достойными владыками Русского народа.”^[70]
В советской историографии, разделявшей и развивавшей вышеприведенные трактовки, они были дополнены тезисом о классовом характере борьбы за национальное освобождение русских земель в составе ВКЛ. В принципе, сходная мысль звучала еще у Кояловича, который связывал пробуждение русского народа в Западном крае с отменой крепостного права в России в 1861 г., что вызвало национальный подъем, которому противилась польская шляхта, что в итоге и привело к восстанию 1863 г.^[71]
В трудах советских историков была предложена классическая схема: народ ВКЛ, то есть крестьянство, горожане, мелкая и средняя православная шляхта выступали за воссоединение с Московским государством. Против же была крупная шляхта, а также магнаты – латифундисты, опасавшиеся в России лишиться своих огромных вотчин. Поэтому эти средневековые “олигархи” и тянули к Польше с ее дворянскими вольностями. Как писал Б. Н. Флоря, “Украинские и белорусские феодалы ради защиты своих прав и привилегий заняли по существу антинациональную позицию”, при этом обманывали свой народ, и ему “было нелегко” понять, кто его истинный друг, а кто враг.^[72]

ДИСКУРС ЧЕТВЕРТЫЙ: “ДЕСПОТИЧЕСКАЯ РОССИЯ МОГЛА БЫ СТАТЬ ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ПО ОБРАЗЦУ ВКЛ”

Появление в российской мысли особого дискурса ВКЛ как “Русской земли”, скрытой за чужеземным названием, было также связано с ментальными процессами конструирования идеальной политической реальности. Они особенно обострялись в периоды революций и государственных переворотов, “перестроек”, когда общество обуревали сомнения в правильности избранного когда-то пути, и шел поиск более совершенных образцов развития. В рамках подобных размышлений и возникло представление о ВКЛ как об альтернативной прозападной демократической модели русской государственности, противопоставляемой московской восточной деспотии. Еще в 1910 г. Любавский писал, что:

“как самостоятельный процесс, история Литовско-Русского государства поражает противоположностью своего направления и своих результатов по сравнению с историей другого русского государства – Московского. Московского государство, как известно, развивалось в направлении монархического абсолютизма и административной централизации… Великое княжество Литовское развивалось в направлении конституционализма и политической децентрализации.”^[73]

В этих словах уже можно видеть зарождение концепции ВКЛ как демократической альтернативы московскому деспотизму. Следующий серьезный шаг к ней был сделан в советской историографии в трудах А. Л. Хорошкевич. Обходя острые углы, она осторожно писала, что, в отличие от укрепления единодержавия в Северо-восточной Руси, в ВКЛ князья строили свои отношения с городами на договорной основе, росло значение городского самоуправления, магдебургского права, шляхетских сеймов и т.д.^[74]
В постсоветское время в России приобрела определенную популярность концепция ВКЛ как “другой Руси”, усвоившей, в отличие от Руси Московской, культурные, демократические и правовые конвенции европейского мира, сумевшей реализовать демократическую модель развития, альтернативную московскому авторитаризму^[75]. По словам С. В. Думина:

“Опыт Великого княжества Литовского и Русского показывает, что на восточнославянских землях было возможно создание не только азиатской деспотии Ивана Грозного, но и достаточно эффективное функционирование демократических институтов многонационального государства, в течении длительного периода довольно успешно решавшего свои многочисленные проблемы.”^[76]
Другой институт, привлекавший россиян конца ХХ в. в средневековом ВКЛ – федерализм, обычно противопоставляемый российской имперскости и унитарности. Хотя в своих оценках федеративного устройства ВКЛ российские авторы опирались в основном на классические труды дореволюционных историков, добавив к ним мало нового.^[77]
Однако в целом концепция “демократической альтернативы ВКЛ” в развития не получила, как в силу разочарования российского общества в самом понятии демократии, так и потому, что со второй половины 1990-х гг. исследовательский интерес к истории ВКЛ и Речи Посполитой в России начал спадать. Их история оказалась, образно выражаясь, “бомжем” в постсоветской российской науке. Вместе с курсом “истории СССР” исчез раздел “история народов СССР”, и в современных вузовских курсах по истории России, равно как и в академических секторах по специальности “история России” ВКЛ и населявшие его народы не являются специальным предметом изучения. Однако кафедры и центры по средневековой и новой истории европейских стран, а также славянских стран к данной проблематике обращаются куда менее активно, чем следовало бы.
Это породило в некотором смысле парадоксальную ситуацию – сегодня в российской науке гораздо плодотворнее изучается история земель ВКЛ в составе Российской империи, то есть в ХIХ – нач. ХХ вв. (работы Л. Е. Горизонтова, М. Д. Долбилова, А. И. Миллера и др.).^[78] Предыдущий же период, несмотря на большое количество работ, оказывается исследованным весьма фрагментарно. В современной российской историографии ВКЛ мало фундаментальных работ, и много “белых пятен”, особенно при изучении ХVII-ХVIII вв.

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ: “СКАЗАТЬ ВСЮ ПРАВДУ О ВЕЛИКОМ КНЯЖЕСТВЕ ЛИТОВСКОМ!”

В русской истории есть несколько сюжетов, бесконечная интерпретация и реинтепретация который всегда будет происходить под лозунгами: “Открыть глаза!”, “Сказать всю правду!”. Чаще всего это вопросы, связанные с национальными историями, половинчатые ответы на которые неизбежно ущемляют чье-либо самолюбие. К ним относятся и многие сюжеты, связанные с ВКЛ.
Незнание в России истории ВКЛ было признано проблемой в связи с польским восстанием 1863 г. и необходимостью имперской контрпропаганды. Метод был избран самый простой и эффективный: все, что говорили иностранцы об истории Западного края (в основном поляки, других национальных историографий еще не было) объявлялось ложью, а подлинная история бывших земель ВКЛ и Речи Посполитой – непознанной. Например, в уже упоминавшейся пропагандистской книге Кояловича “Историческое исследование о Западной России” (1865) был помещен целый манифест, призывающий к открытию “подлинной” истории Западного края, которое могут сделать только российские историки:

“Русская наука не может оставаться в молчании при виде таких неправильных понятий о Западном крае России, какие распространились по Европе и затемняют самые очевидные и несомненные факты западнорусской истории и жизни. Десять миллионов людей, живущих между великой Россией и Польшей, не поняты Западной Европой, не признаны достойными серьезного внимания, несмотря на их богатую событиями историю… они причислены к полякам с таким легкомыслием, примера которому не представляет нам история с тех пор, как перестали смотреть на народы как на стадо, которое можно пригнать, куда вздумается.”^[79]
Однако рефлексия польского восстания 1863 г. породила больше публицистических и пропагандистских, чем исторических трудов. Спустя полвека, в 1910 г., Любавский писал: “…Литва и Западная Русь все еще продолжают оставаться terra incognita, и не только для широкой публики, но и для ученого мира, исключая немногих сравнительно специалистов”.^[80]
Среди советских историков изучение истории средневековой Литвы не было популярно в силу неясности положения ВКЛ на исторических ментальных картах новейшего времени. Рассказы о прошлом отдельных районов данной державы оказались востребованы в нескольких исторических сценариях, лежащих в основе изображения ключевых моментов истории СССР: “борьба народов СССР против агрессии крестоносцев”, “воссоединение русских земель под эгидой Москвы”, “борьба украинского казачества против польско-литовской шляхты и за объединение с Московским царством” etc. Однако в монументальном сценарии истории народов СССР с древнейших времен не нашлось места сюжету, посвященному истории ВКЛ и тем более Ресь Посполитая в целом. Произошла фрагментация исторической памяти об этом государстве.
ВКЛ относится к тем несчастным исчезнувшим державам, историческое лицо которых трудноуловимо в силу неразвитости или даже отсутствия влиятельной традиции самоописания своего прошлого. Зато у противников этих государств накапливается богатый материал. И если им удается пережить своих соперников, то они пишут их историю как историю своих врагов. В российской истории можно назвать два образования, оказавшихся жертвами подобной ситуации: ВКЛ и Золотую Орду.
В этом плане конфедеративность ВКЛ сыграла с ним дурную шутку: его история, действительно, лишена историографической цельности. Это осколки разбитого зеркала, которые страны-наследники складывают, как хотят. Но у них все время получается не облик реального ВКЛ, а “княжество кривых зеркал”, кривизна которых обусловлена дискурсами современных литовской, польской, белорусской, украинской, российской историографий. Поэтому изучение прошлого Восточной Европы вряд ли возможно в качестве национальных историй. Здесь необходим исследовательский инструментарий новой имперской истории.^[81] Без многовариантности исследовательских оптик адекватный анализ истории ВКЛ невозможен. Вместо примирения национальных исторических памятей о ВКЛ будет конфликт этих памятей, который мы и наблюдаем вплоть до нашего времени. Мало того, на примере российского дискурса ВКЛ видно, что данные вспоминания о великом княжестве и их историографические интерпретации многовариантны даже в рамках отдельной исторической памяти, в данном случае российской.