Книга А. Николаева опубликована в выходящей с 2001 г. серии “Новейшая российская история: исследования и документы” (редакторы: Д. Вульф (Германия/Россия), С. Ляндрес (США), П. Трибунский (Россия)). Выпуск последней связан с постоянно действующим международным семинаром (организаторы: С.Ляндрес, А.Смолин и В.Черняев).
Работа А. Николаева посвящена изучению нескольких февральских дней революции 1917 г., во время которых произошел переход власти в руки Временного правительства. Внимание автора сосредоточено на важнейших акторах этого процесса – Государственной думе, созданном ею Временном комитете Государственной думы (ВКГД), его Военной комиссии и институте комиссаров. Историк задался целью найти ответ на вопрос: “Какую роль в событиях Февральской революции сыграла Государственная дума, избранная на основе третьеиюньского ограничительного избирательного закона?” (С. 9). Постановка данной проблемы, казалось бы, априорно предполагает ответ, звучащий в унисон с положениями советской историографии прошлых лет: Дума была подчеркнуто контрреволюционна, что обусловливалось ее происхождением и составом. Однако выводы, к которым приходит А. Николаев, противоречат этому утверждению. Ученый пишет именно об авангардной и революционной роли Думы и ее Временного комитета в начальный период восстания.
Описывая мероприятия Думы 27 февраля 1917 г., Николаев подчеркивает революционность таких шагов, как проведение заседаний Совета старейшин и Частного совещания членов Думы. На последнем был создан Временный комитет. Решения, принятые на этих заседаниях, носили важный символический характер, обозначив не только поддержку революции Думой, но и ее решимость возглавить революционный процесс. Дума не ограничилась символическими жестами, но и осуществила важные практические шаги. Особенное значение, по мнению автора, имели такие мероприятия Военной Комиссии ВКГД, как создание революционных отрядов, захвативших некоторые городские объекты и разгромивших опорные пункты старой власти.
Новая власть должна была отстаивать право на существование, демонстрируя способность решать продовольственные проблемы. Николаевым показана работа объединенной советско-думской Продовольственной комиссии, и роль Госдумы в попытках смягчить продовольственный вопрос. Однако автор весьма справедливо замечает, что обеспечением продовольствием солдат, вышедших на улицы и не вернувшихся в казармы, город был во многом обязан страху горожан, предпочитавших “откупиться” от возможного произвола и мародерства такими “превентивными” мерами, как организация специальных чайных и столовых для военнослужащих. Кроме того, “продовольственное дело на благо революции” стало, как заметил Николаев, своеобразной и довольно безопасной формой участия горожан в революции и демонстрации своей лояльности новой власти.
Автор книги неоднозначно оценивает политику и практику арестов, инициированных Госдумой и ее структурами. Он указывает на значение думской политики в “разгроме полицейских центров царизма в Петрограде” (С. 200). Но одновременно автор развенчивает миф об этих арестах как о “спасательной миссии” в отношении сторонников царского режима, которым грозили самосуды: ведь инициировавшиеся Думой и ее структурами аресты спровоцировали волну революционного насилия по всей стране. Участвовавшие в самочинных репрессиях солдаты стали одним из серьезнейших источников социальной напряженности. Думе и ее ВКГД пришлось бороться с преступностью как милиционными, так и военными средствами. Николаев ставит в заслугу ВКГД и его Военной комиссии создание Петроградской городской милиции, которая способствовала продолжению диалога Думы и Советов. Однако предположения автора о снижении роста преступности благодаря мерам Военной комиссии, на наш взгляд, не подкреплены существенными доказательствами.
Работа Николаева выполнена в лучших традициях “ленинградской школы” исследователей революции, которая славна не только концептуальными прорывами, потрясшими в 1960-1970-е гг. основы советской историографии революции, но и кропотливой источниковедческой работой с документами, живым интересом к историческим “деталям”, из которых складывается мозаика исторического факта. Свидетельство этому – не только содержание самой работы, в которой события революции реконструируются с точностью до часов и даже получаса, но и приложенный к монографии подробный поименный общий список Военной комиссии ВКГД – всего 446 имен известных и забытых участников событий Февраля, с краткими биографическими характеристиками. Приверженность автора академическому “ленинградскому стилю” хорошо демонстрирует и его тщательная работа с источниками, например, с материалами печати, а также особый интерес – вероятно, восходящий к трудам В. Старцева – к источникам личного происхождения.
В то же время, источниковедческий анализ Николаева не всегда безупречен. Так, опора на эго-документы обусловила не только преимущества книги, но и некоторые ее недостатки. В некоторых из ее глав текст несколько перегружен сравнением фактов из воспоминаний современников событий революции. Реконструируя события, автор выбирает наиболее вероятные, по его мнению, версии, вследствие чего страницы монографии пестрят фразами “предположительно”, “можно предположить”, “логично было бы предположить” и пр. (С. 49-53, 58-59. и т.д.). Это создает впечатление, что исследователь пишет историю событий, исходя не из знаменитого ранкеанского принципа – “wie es eigentlich gewesen [war]” – “как это, собственно, было” (так характеризует рецензируемый труд Николаева в своем предисловии С. Ляндрес), а из положения “как это, собственно, могло бы быть”. Например, изучая “занятие” здания Таврического дворца 27 февраля, историк подходит к мемуарам чисто инструментально, признавая одни версии воспоминаний истинными, а другие – “неправдоподобными” (С. 50). Критерием истинности при этом выступает, как правило, то, что автор понимает под “логикой событий”. На мой взгляд, столь прямолинейно задаваемый вопрос: “Кто из мемуаристов был прав?” обедняет историческое исследование. Более уместным в монографии был бы анализ таких вопросов: почему участники события по-разному фиксировали пережитое? Почему одна из версий была, по словам Николаева, “впоследствии принята руководством Думы в качестве официальной” (С. 50)? Заметим, что излишнее “упорядочивание” событий постфактум и “вписывание” в коллективную память лишь одной трактовки прошлого может привести к созданию новых исторических мифов. Противоречивость мемуарных свидетельств могла быть обусловлена не только “неискренностью” или “забывчивостью мемуариста”, но и такими факторами, как отсутствие единого руководства восставшими и, в частности, несоблюдением никакого порядка при “взятии” Таврического дворца тридцатитысячной толпой. Очевидно, что в зависимости от местоположения участников захвата и времени подхода той или иной группы революционеров они видели разные фрагменты происходящего и оценивали его по-разному.
Уязвима и историографическая составляющая исследования. Особенно это касается общей тенденции рассматривать и оценивать мнения отечественных и зарубежных историков по тому или иному вопросу вне историографического контекста, без учета времени и места написания работы, имевшейся источниковой базы, научного направления, к которому принадлежал исследователь, без внимания к его политическим взглядам и пристрастиям. Эта абстрагированность от историографической ситуации проявилась как в отдельных очерках книги, так и в историографическом обзоре во введении. Такой подход нередко приводит автора к упрощенным суждениям о развитии исторической науки. Так, дискуссия о соотношении “стихийного” и “сознательного” в Февральской революции, развернувшаяся в 1920-е гг., интерпретируется Николаевым (со ссылкой на статью О. Н. Знаменского 1970 г.!), как спор научных концепций, закончившийся “к началу 1930-х гг. победой сторонников концепции о руководящей роли партии большевиков в революции” (С. 9). Далее утверждается, что “для объективной характеристики Государственной думы споры о “стихийном” и “сознательном” в революции решающего значения не имели” (С. 10). Вряд ли сегодня нужно доказывать, что спор о стихийности и сознательности в 1920-е гг. был не столько спором научных концепций, сколько столкновением методов легитимации власти большевиков с их оппонентами. Результаты данного противостояния оказали весьма значимое влияние на всю последующую советскую историографию революции 1917 г.
Обзор эмигрантской и зарубежной историографии в монографии малорепрезентативен. Упоминаются лишь точки зрения П. Н. Милюкова и М. Смилг-Бенарио без указаний влияния на их суждения партийной принадлежности. В качестве доказательства того, что “постепенно в западной историографии стала преобладать высокая оценка деятельности Государственной думы и ее органов в событиях Февраля 1917 г.” (С. 16) приводится монография Г. М. Каткова (1967 г.), которая, скорее, была маргинальным, чем типичным, явлением в “западной историографии” 1960-х гг. – не только в силу эмигрантского происхождения автора, но и его весьма спорных взглядов. В монографии в основном представлены точки зрения исследователей из США. Причем в большинстве случаев А. Николаев ссылается не на сами работы, а на материалы реферирования. Не представлена европейская историография. Особенно удивляет отсутствие ссылок на немецких исследователей революции – Д. Гайера, Д. Байрау, М. Хильдермайера, Б. Бонвеча, К. Альтрихтера и других.
Несмотря на то, что в своей книге А. Николаев изначально ставил задачей изучение довольно узкого периода истории отдельно взятого института, на мой взгляд, большое значение имело бы также воссоздание образа Думы, складывавшегося в массовом сознании. Ведь для развития русской революции “народная” оценка деятельности Думы имела решающее значение. Важно не только как себя позиционировала Дума в первые дни революции, но и как ее решения воспринимались и интерпретировались населением Петрограда и провинции. Думается, что источниковедческий анализ хорошо известных историкам революции документов сегодня уже нельзя сводить только лишь к выявлению того смысла и значения, которые вкладывались в эти документы их создателями. Необходимо обратиться к проблемам рецепции документов, вступивших в общественную коммуникацию. Ссылки на “широкую поддержку внутри страны” ВКГД, основанные на таком источнике, как сообщения “Известий Комитета петроградских журналистов” 2 марта 1917 г. (С. 76), не всегда корректны, а с источниковедческой точки зрения еще и поверхностны. К сожалению, автор только упомянул, но не проанализировал комплекс источников, т. н. “четыре аршина” (более 20 тысяч) приветственных телеграмм Госдуме (С. 236). А такое исследование могло бы способствовать реконструкции восприятия Думы и ее шагов не только в Петрограде, но и в провинции.
Эти замечания ни в коей мере не умаляют значения работы А. Николаева и представленной им оригинальной, подробной картины нескольких судьбоносных для России дней Февраля. Монография А. Николаева, основанная на глубоком профессиональном анализе богатого источникового материала, безусловно, стала важным историографическим фактом, который не сможет обойти своим вниманием ни один современный историк революции 1917 г.