Книга Йоахима Цвайнерта (Институт экономических систем Гамбургского университета) примечательна по нескольким причинам. Первая из них, наиболее очевидная, указана самим автором в разделе “Постановка вопроса и методика”: в научной литературе, как исторической, так и экономической, до момента написания книги отсутствовало связное, самостоятельное и идеологически непредвзятое описание истории русской экономической мысли (S. 17). Вторая причина коренится в специфике толкования Цвайнертом понятия “история мышления”.
Наиболее простой (но и наименее продуктивной) парадигмой описания подобной “истории” является история идей в духе Артура Лавджоя: на основании априорно заданного извне понятия, базовая семантика которого мыслится неизменной всегда и везде, выстраивается в эволюционный ряд система частных значений этого термина. Понятно, что когнитивный потенциал такого описания сведен к минимуму тремя фундаментальными недостатками: опорой на трансцендентальный, всегда и везде присущий и всем в равной степени открытый смысл изучаемого понятия (“экономическое мышление” – это всегда и для всех примерно одно и то же), безразличием к взаимодействию данного понятия с другими элементами суммарного социального сознания (структура и эволюция “экономического мышления” зависят только от него самого) и, наконец, невниманием к средствам и стратегиям коммуникативной реализации рассматриваемого понятия (“экономическое мышление” выражается в речевых действиях примерно так же, как любая другая историческая идея).
Стремление устранить эти недостатки при помощи готовых интерпретационных моделей из арсенала социальных и исторических наук легко может привести к растворению “экономического мышления” в непрерывности социального и коммуникативного поля, превращению его в alter ego других форм семиотической самореализации социума, например, вчитывании философского нарратива в романную форму, которое предложено Хейденом Уайтом. Оно навязывает культуре литературоцентричность ее романтически настроенных интерпретаторов, отказывая рациональному рассуждению в собственных формально-коммуникативных признаках. Тем более существенной оказывается настройка интерпретационных механизмов на конкретные жанры высказываний социальной системы о самой себе. Одним их важнейших элементов этой настройки можно считать баланс между описаниями, с одной стороны, эволюционного, формализованного (относительно простого и стандартного) потенциала жанра как такового и, с другой стороны, суммы внешних влияний других элементов социальной системы, приводящей к изменению имманентных кодов жанра.
Соблюдать данный баланс автору “Истории экономической мысли в России 1805-1905 гг.” удается ценой необходимых упрощений в одних случаях и составления столь же оправданных детальных описаний в других. Так, пересечение внутреннего времени “истории экономического мышления” и абсолютного мирового времени описано в лапидарных терминах, подчиняющих хронологию внешней (и, в меньшей степени, внутренней) нарративной, политической и социальной истории. Так, первая глава книги (“Русская экономическая мысль: 1805-1825 гг.”) ограничена, с одной стороны, первой публикацией на русском языке учебника политической экономии (“Начальные основания государственного хозяйства” Христиана фон Шлецера), а с другой – восстанием декабристов. Вторая глава, в свою очередь, завершается годом отмены крепостного права. В третьей повествование доводится до начала индустриализации в России. Наконец, четвертая глава заканчивается первой русской революцией.
Разнородность критериев, применяемых Цвайнертом для внутреннего членения истории экономической мысли в России, указывает на то, что обобщенно-телеологической интерпретации исторических изменений рассматриваемого предмета в духе “философии истории” он предпочитает анализ конкретно-социальной обусловленности его форм. Эта конкретность, в свою очередь, подана двояко. Ее общий характер, именуемый в работе “духовными и культурно-историческими основаниями” русской культуры (S. 31), охарактеризован при помощи терминов “холизм” (противопоставление русского идеала целостного общества “расколу” западной культуры) и “антропоцентризм” (упор на нормативную – в особенности социальную – постановку интеллектуальных вопросов, существующий в симбиозе с “холизмом”) (S. 40). И терминологически, и структурно выбранные Цвайнертом понятия не вполне однородны: нетрудно заметить, что “холизм” интерпретируется, прежде всего, как наблюдаемая исследователем авто-референция системы (“Россия”) по отношению к себе и другим, в то время как “антропоцентризм” всецело является внешней исследовательской характеристикой изучаемого объекта. Данная непоследовательность, однако, сглаживается строго параллельным рассмотрением влияния этих социокультурных тенденций на историю экономической мысли в России. Здесь нюансированность исследовательских методик, помноженная на захватывающий культурный диапазон обобщений и наблюдений, приводит исследователя к научным открытиям, часто выходящим за пределы экономической истории.
Среди основных элементов “холистической” стратегии самоописания русской культуры Цвайнерт упоминает прежде всего борьбу с атрибутируемым Западу аналитическим расчленением реальности, начатую русским богословием в XVIII в. (S. 32) и еще влиятельную в XIX в. как в общекультурных рассуждениях (протест западника Александра Герцена против атомизации религии (S. 218)), так и в их проекции на экономическую мысль (сопротивление славянофила Ивана Киреевского вычленению экономики как самостоятельной дисциплины (S. 199)). В качестве непосредственных источников этой идеологии в XIX в., помимо сочинений отцов церкви, Цвайнерт справедливо упоминает философию органицизма, разрабатывавшуюся, в частности, популярным в России Ф. В. Шеллингом (S. 193). К данной версии “холизма”, впрочем, можно добавить и борьбу с идеалистическим расчленением осознаваемой реальности на обозначаемое и обозначающее, имевшую последствия и для европейской социально-экономической мысли (борьба Ж. Ж. Руссо против отчуждения власти от ее физического носителя), и для ее специфически русской (язычески окрашенной) интерпретации (борьба Федора Достоевского против отчуждения земли от ее духовного порождения – крестьянина). В свою очередь, истоки “антропоцентризма” видятся автору “Истории экономической мысли в России” в сопротивлении русского православия рационализму западных церквей, обретшему стабильные риторические формы уже в XVI-XVII вв. (S. 35) и сохранившему влияние даже в революционном западничестве второй половины XIX в. (приоритет, отдаваемый А. Герценом “религии” перед “рассуждением” (S. 217). Одним из наиболее интересных последствий этого сопротивления является документированная Цвайнертом морализация экономической теории, заметная даже в эпоху “переоценки всех ценностей” у Петра Лаврова (S. 250) и Сергея Булгакова (S. 411).
Анализ типовых семантических структур и преобладающих форм социального бытования экономических текстов проведен Цвайнертом еще с большей тщательностью и результативностью, чем охарактеризованная выше проекция конкретно-социальных форм русской культуры и русского общества в целом на экономическое мышление. Особенно любопытным выглядит анализ проблемы авторства в коммуникативной системе XIX в. Здесь исследователю, во-первых, удается обнаружить и запоздалое (сравнительно с остальной знаковой культурой) вызревание в экономическом дискурсе требования оригинальности как критерия авторства: к примеру, такой яркий представитель русской экономической науки начала XIX в., как Николай Тургенев, считал разумным и оправданным вставку текстов западных экономистов в свой “Опыт теории налогов” без каких бы то ни было оговорок (S. 128). Обратный пример (включение Екатериной II в свой наказ 1767 г. отрывков из работы Семена Десницкого, представлявшей собой переработку лекций Адама Смита) указывает, напротив, на релевантность традиционной бюрократической модели отказа от авторства в пользу вышестоящего, “интегрального” автора для экономического дискурса в России XVIII-XIX вв. (S. 53).
Новаторство и тщательность предпринятой Йоахимом Цвайнертом работы открывает путь к следующей странице истории экономического дискурса в России – изучению его влияния на экономическую и социальную практику общества в целом. Склонность русского читателя (зрителя, слушателя) к некритическому (в частности – императивному) восприятию текстов, исходящих от носителей харизматического авторитета, объясняет и живучесть курьезной ошибки в переводе “Капитала” (используемый К. Марксом термин Mehrwert был переведен на русский как “прибавочная стоимость”) (S. 343), и, с другой стороны, множественность экспериментов по конкретно-экономической реализации литературных утопий (вроде фурьеристских коммун Николая Спешнева). Любая исследовательская деятельность в этом направлении потребует обращения к книге Йоахима Цвайнерта, изданной в Марбурге издательством “Метрополис”.