Cтатья “Язык империализма...” была написана в начале 1990-х гг., когда я работал над докторской диссертацией. Тогда изучение политики идентичности было молодым направлением британской историографии, и многие оксфордские докторанты увлекались ею. Более всего нас привлекали взаимодействие языка, идеологии и идентичности (в “низких” и в “высоких” политических сферах) и мутации политических концептов и стоявших за ними людей во времени.
Несомненно определяющее воздействие на мое понимание проблематики имперских языков оказала пионерская статья профессора Дэвида Иствуда (David Eastwood) “Роберт Соузи и значение патриотизма”.^[1] В ней Иствуд объяснял, почему для историков принципиально важно уловить значение таких терминов, как “патриотизм” или “империализм”, в политической риторике прошлого. Более того, он указывал на крайнюю нестабильность этих ключевых политических концептов, на постоянные изменения их толкования. Иствуд предлагал свой взгляд на процессы, посредством которых политики пытались влиять на формирование этих концептов. Даже сегодня я помню, какое сильное впечатление произвела на меня эта статья, когда я впервые с ней познакомился. В особенности она соответствовала моему восприятию британской политики 1980-х гг., когда казалось, что тэтчеризм переработал языки консюмеризма и собственности таким образом, что влияние прогрессистской и левоцентристской интеллектуальных традиций стало менее значительным.
Безусловно, помимо статьи Иствуда существовала историографическая традиция, на которую я, сознательно или несознательно, мог опираться. Замечательная книга британских историков Кобнера (Koebner) и Шмидта (Schmidt) “Империализм. История и важность политического слова. 1840-1960”^[2] обратила мое внимание на возможности изучения случайной и соревновательной природы имперского языка и дала некоторое направление в плане исследовательской техники. Далее, поскольку я затрагивал многие вопросы, рассмотренные Хью Каннингхэмом (Hugh Cunningham) в статье “Язык патриотизма, 1750-1914”,^[3] эту статью следует упомянуть как важнейший вклад в дискуссию, продемонстрировавшую, что левые и правые политические партии в равной мере выражали желание бороться за мантию “патриотизма” и “империализма” и что периодизация истории этих идей по соответствующим периодам упадка и подъема этих партий может оказаться вполне плодотворной. В то же время существовал ряд важных исследований семантики “национализма” и “империализма” в терминах историографии “доминионов”. Из работ таких исследователей, как Д. Коул (D. Cole) (“Проблема ‘национализма’ и ‘империализма’ в колониях британских поселенцев”)^[4] можно было почерпнуть много нового о том, как колониальные политические деятели перерабатывали эти концепты. Вообще, следует отметить, что, когда я занялся этой темой, несколько исследователей – среди них, прежде всего, Джон Дарвин (John Darwin), Фил Бакнер (Phil Buckner), Карл Бридж (Carl Bridge), Кент Федорович (Kent Fedorowich) – формулировали идею “Британского (имперского) мира”, репозиционируя общества имперских поселенцев (или необританцев, как их часто называют сегодня) в центр общеимперской историографии Британского содружества. В то время я еще до конца не осознавал, что взялся за задачу начертания истории “Британского мира” как политического концепта в поздневикториантской и эдвардианской Британии.
Это то, что касается историографии. Но какие основные идеи должна была донести моя статья? Прежде всего, я хотел показать, как в фокусе политического воображения империи оказывались самоуправляемые или поселенческие регионы империи, включая тропические зависимые территории, в том числе и Индию. Помнится, тогда это была достаточно спорная точка зрения. Безусловно, она не понравилась анонимным рецензентам журнала, куда поступила статья. Некоторые возражали, что, вопреки моим предположениям, британские африканские и азиатские колонии были более широко представлены в британской культуре. Достаточно вспомнить Киплинговского “Кима”, прозвучавшего в свое время как жалобный крик! Но подобные аргументы искажали мой тезис, поскольку я намеревался изучать сферы политической идеологии и идентичности, а не более общие проявления империи в буржуазной или народной культуре. (Хотя вопрос о том, почему влияние империи в разной степени проявляло себя в “политической” и “культурной” сферах Британии, кажется мне интересным). Но даже с учетом этих возражений после публикации статья, кажется, завоевала широкое признание историков, занимающихся Британской имперской политикой, и, как свидетельствует настоящий Постскриптум, некоторые ее аспекты заинтересовали и аудиторию, специализирующуюся в других областях.
Во-вторых, я хотел показать, как тесно переплелись определения “нации” и “империи” в конце XIX – начале XX веков. В каком-то смысле это было повторением ключевого вывода, к которому пришел Силей (Seeley) в цикле лекций “Экспансия Англии”.^[5] Но я надеюсь, что в своей статье я пошел дальше Силея, объяснив, почему у поздневикторианских и эдвардианских политических деятелей возникало чувство взаимосвязи британского общества дома и британского заморского общества, и как это расширенное понимание “британскости” затем было инкорпорировано в целый ряд низовых политических движений и идеологий. За всем этим, конечно же, стояло понимание империи как гибридного феномена (о том же см. интервью с Энтони Пагденом в Ab Imperio. 1/2005. С. 122). Разные типы колоний имели свои собственные традиции и по-разному были связаны с Британией. Соответственно, их воздействие на британскую политическую жизнь также не было однотипным.
В-третьих, из сказанного выше вытекало мое желание пересмотреть стандартную, хотя и крайне неоднозначную, интерпретацию империализма как авторитарной власти – интерпретацию, ставшую широко популярной после 1945 года. Взамен я хотел показать, как в империи, с ее значительным и разнообразным контингентом поселенцев, создавались возможности для того, чтобы политики воспринимали империю в позитивном и прогрессивном ключе. Эта задача более полно решается в моей новой книге “Империя наносит ответный удар? Влияние империализма на Британию с середины XIX века”,^[6] где inter alia показано, как рабочее и суфражистское движения в колониях задавали тон дискуссий о правах рабочих и женщин в Британии. Основной дискуссионный вывод моей книги (который я не могу обстоятельно доказывать на этих страницах) следующий: в деле формирования демократической политической культуры империя могла проявлять себя и как друг, и как враг.
В-четвертых, я хотел выйти за пределы “официального”, или высокого, политического дискурса и посмотреть на репрезентации империи, исходившие от “субальтерных групп” британской политики. Особенно меня интересовало, как действовали разнообразные имперские лоббистские группы и группы давления, вкладывая значение в такую большую и гетерогенную целостность, как Британская империя, и как они вытесняли конкурирующие концепции “слева”. Один из самых удивительных аспектов воздействия империи на британскую политику состоит в том, что она ощущалась не только в Вестминстере или на Уайтхолле, но и в отдаленных уголках Британии. Была ли империя действительно “народной” – вопрос спорный, но проблема империи безусловно широко обсуждалась в Британии.
Меня вдохновляет тот факт, что историки других империй пытаются решать те же вопросы, которые я ставил в статье 1997 года (см.: In Search of a New Imperial History // Ab Imperio. 2005. No. 1. Pp. 1-33). Однако остается еще более важный вопрос: куда мы двинемся дальше? – вопрос о будущем исследований “политики идентичности” в имперской историографии ХХI века. Как подчеркивают издатели этого журнала в программной статье первого номера за 2005 год, вновь проявившиеся идентичности многих бывших европейских империй и мультинациональных государств заставили историков по-новому взглянуть на исторические корни национального воображения. Насколько характер европейских государств XIX и ХХ веков определялся их имперским опытом? Чем больше “нация” инвестирует в “империю”, тем больше оснований объяснять распад первой в терминах коллапса второй. В данном контексте, обращение Ab Imperio к вопросу о взаимосвязи европейских империй и национальных государств выглядит очень своевременным. Действительно, ключевой прорыв, связанный с распространением “постколониализма” в последнее десятилетие, состоит в признании того факта, что наследие империализма категорически невозможно локализовать во внеевропейском мире. Напротив, необходимо более серьезно задуматься над тем, в какой мере идентичности европейских “метрополий” создавались в процессе колонизации. Любая заморская территориальная экспансия – демографическая, военная или бюрократическая – имеет тенденцию выдвигать сложные, иногда вызывающие общественный раскол, вопросы о “суверенитете”, “государственности” или “этничности” – вопросы, касающиеся основных составляющих национальных идентичностей. Мы должны приветствовать появление этого номера Ab Imperio, если он поможет нам лучше понять процессы формирования национальной идентичности в век империй – век, когда стремительно росла роль транснациональных глобальных сил и который не отличался радикально от того века, в котором мы с вами живем.

1 июня 2005 года