В литовской, а также в некоторых других национальных историографиях замена традиционных латинских и готических букв кириллицей в литовской письменности во второй половине ХIХ в. обычно интерпретируется как стремление российских имперских властей к ассимиляции литовцев.^[1] Довольно часто этот эксперимент называется просто “запретом литовской печати”.^[2] С достаточной долей уверенности можно также утверждать, что именно так данный сюжет воспринимается и в массовой исторической памяти литовцев. В то же время в западной историографии и в некоторых работах российских историков утверждается, что таким образом власти в первую очередь стремились к ограждению литовцев от полонизации.^[3]
В настоящей статье мы постараемся проверить правомерность существующих историографических утверждений, относящихся к замене в литовской письменности традиционных букв кириллицей. Во-первых, мы выясним, как в российском официальном и общественном дискурсах идентифицировались литовцы. Далее коротко представим историю принятия решения о начале эксперимента по введению русских букв в литовскую письменность, а также ситуацию вокруг истории с запретом традиционных азбук. Наконец, самое большое внимание мы уделим анализу целей языковой политики властей.
Первые две задачи, особенно – вторая, не должны создавать серьезных методологических проблем. Здесь необходимо установить, если можно так выразиться, эмпирические факты: в каких категориях описывались литовцы, как оценивался их культурный и политический потенциал, кто был инициатором введения кириллицы, и как принималось решение о запрете латиницы, а позднее, и готического шрифта.
Ответить же на вопрос о целях языковой политики имперских властей более сложно. Как мы уже писали ранее,^[4] для этого недостаточно просто проанализировать риторику имперской бюрократии. Во-первых, многие термины, описывавшие национальную политику в дискурсах того времени, воспринимались неоднозначно. Например, “обрусение” могло означать как полную культурную ассимиляцию, так и исключительно лингвистическую русификацию или инкорпорирование в российское политическое общество, а не культурную нацию (в современных терминах – это “интеграция”). Во-вторых, российская национальная политика в Северо-Западном крае (в который входили Виленская, Ковенская, Гродненская, Минская, Витебская и Могилевская губернии), особенно после восстания 1863-1864 гг., очень часто описывалась как восстановление исторической справедливости, в противоположность полонизаторской политике поляков. Исходя из такой логики, царские чиновники избегали описывать собственные действия с помощью характеристик, которые они атрибутировали своим врагам – полякам.
Хороший пример подобного избирательного подхода представил А. Миллер: в 1862 г. Александр II был готов говорить об “обрусении” дворян и городского населения, но ни в коем случае не крестьянства, т. е. малороссов и белорусов.^[5] Поэтому анализировать следует не только то, как чиновники разного уровня формулировали цели своей национальной политики, но и их восприятие национальности, т. е. oсновные, с их точки зрения, критерии национальной идентификации (религия, язык, лояльность и т.д.). Рассматривая в этом свете конкретные меры национальной политики, особенное внимание следует обращать на то, как проводимые имперскими властями меры меняли статус этих главных критериев национальной идентификации.

ПРОБЛЕМА ИДЕНТИФИКАЦИИ ЛИТОВЦЕВ В 60-Е ГОДЫ XIX ВЕКА

В российском официальном и общественном дискурсах 1860-х годов, особенно по вопросу о возможности употребления русского языка в богослужении “иностранных исповеданий”,^[6] выкристаллизовались две концепции национальной идентификации. Часть имперской элиты, а также такие публицисты, как И. Аксаков, придерживались традиционного понимания русскости, главным критерием национальной идентификации считая религию. Однако после так называемого Польского или Январского восстания 1863-1864 гг. в российский общественный и официальный дискурс все активнее стало проникать более модерное понимание национальной идентичности, объявлявшее главным атрибутом национальности уже не религию, но язык (ведущим идеологом такой концепции, как известно, был редактор “Московских ведомостей” М. Н. Катков^[7]). Надо сразу оговориться, что сторонники “языковой концепции национальной идентификации” не опровергали значения религии. К тому же, каждый подданный империи Романовых обязательно причислялся к одной из признанных религий. А вот с фиксированием языковой ситуации возникали проблемы, упиравшиеся в вопрос о том, какой язык считать главным – родной, употребляемый в кругу семьи, или используемый в общественном обиходе. Кроме того, некоторые чиновники отмечали, что “за превосходнейшим знанием русского языка и даже полным наружным обрусением весьма часто скрывается непримиримая вражда к России”.^[8]
Имея в виду этот общий контекст дискуссий о национальной идентификации, посмотрим как имперскими идеологами в 1860-х гг. идентифицировались литовцы. Во-первых, эта недоминирующая национальная группа описывалась при помощи разных этнонимов. Хотя собственно термин “литовцы” употреблялся довольно часто, более привычными для российской бюрократии оставались другие понятия – “самогитское племя”, “жмудь” или “жмудины”, “жмудский народ”, а язык – “жмудский” или “самогитский”.^[9] Довольно часто использовался и двойной этноним – “жмудский и литовский народ” или “народность литовская и жмудская”. Одновременное употребление терминов “народ”, “народность” и даже “племя” делало неопределенным статус данной национальной группы. Например, один из лучших, как тогда считалось, экспертов по Западному краю, профессор Петербургской духовной академии М. Коялович, в программе этнографического изучения религиозной жизни Западного края писал как о “литовском народе”, так и о “литовском племени”, говорящем, к тому же, на “жмудском языке”.^[10] Но даже когда для описания этой недоминирующей национальной группы употреблялись разные этнонимы, она все равно воспринималась как одна группа.
Правда, были и исключения. Так, виленский генерал-губернатор В. Назимов при обсуждении плана издания журнала для народа не был уверен, на каком из литовских наречий надо его выпускать, и даже рассматривал возможность “допускать их оба”.^[11] А вот приглашенный местной администрацией на пост редактора журнала П. Щебальский, кажется, не сомневался, что статьи придется публиковать как на литовском, так и на самогитском “диалектах”.^[12]
Но неформальный статус конкретной национальный группы определялся не употребляемым этнонимом, а возможностью создания народом так называемой высокой культуры. Попечитель Виленского учебного округа (далее – ВУО) А. Ширинский-Шихматов хотя и признавал, что “жмудины” имеют “свою письменность”, но тут же уточнял, что она “незначительная”.^[13] Особенно часто на неразвитость литовской письменности указывали сторонники введения кириллицы в литовском языке – чиновники ВУО Н. Новиков, И. Шульгин, В. Кулин.^[14] Пессимистически о будущем литовской культуры отзывался и помощник виленского генерал-губернатора А. Потапов (в 1868-1874 гг. виленский генерал-губернатор): “Австрия могла обеспечить успех своего дела, возвысив национальность и литературу русинов до национальности и культуры польской. В Северо-Западном крае хотя и есть национальность литовско-жмудская, довольно самостоятельная, – но, не имея своей азбуки и тем более литературы, возвысить ее до поляков – немыслимо.-”^[15]
Конечно, высказывания на счет будущего литовской культуры тех российских чиновников, которые энергично выступали за замену букв, можно заподозрить в тенденциозности. Однако, например, попечитель ВУО А. Ширинский-Шихматов принадлежал к той части имперской бюрократии, которая высказывалась за поддержку литовцев как средства отделения их от поляков.^[16]
Насколько адекватно такая оценка соответствовала реальной ситуации? По имеющимся данным, в это время в разных частях Ковенской губернии число грамотных литовцев колебалось между 25 и 60% всего крестьянского населения.^[17] Вместе с распространением грамотности расширялась и издательская деятельность. С 1750 по 1799 г. вышло в свет 285 изданий на литовском языке, с 1800 по 1849 год – 523, а с 1850 по 1864 год – уже 540. Еще более очевидна эта тенденция, если ограничиваться статистикой книг на литовском языке, опубликованных в Российской империи: с 1800 по 1849 г. таких изданий было всего 201, а с 1850 по 1864 год – уже 284. К тому же, увеличились и тиражи. Так, тиражи букварей в середине XIX в. выросли примерно в три раза по сравнению с концом XVIII ст. и достигли цифры 4000-5000 экземпляров. Менялось и содержание литературы на литовском. Если в конце XVIII – начале XIX ст. светская литература составляла около 12,5% всех изданий, то в середине XIX века – уже 36%.^[18]
Несмотря на важность лингвистического фактора, наиболее ярким признаком литовской инаковости для российской бюрократии оставалась религия. Религиозность литовцев, по мнению многих, если не большинства, чиновников, была “фанатичной”.^[19] Именно влияние католических ксендзов делало этот народ опасными для империи.^[20]
В социальном отношении литовцами обычно считались только крестьяне. В российской бюрократии преобладало мнение, что местное дворянство уже настолько ополячилось, что, в сущности, не отличалось от поляков Царства Польского.^[21] Кроме того, в этнографических исследованиях или текстах, описывавших национальный состав западных губерний, в одну национальную группу с литовцами часто попадали и латыши.^[22] Иногда литовцы объявлялись “одной из отраслей племени славянского”,^[23] хотя более распространенным было признание литовцев самостоятельной группой (“племенем” – например, в работах очень уважаемого в России чешского ученого П. Шафарика^[24]). Подобный подход применялся и при оценке письменности белорусов, и латышей, хотя степень “самостоятельности” в каждом случае была разной (так, инаковость белорусов фактически отрицалась).

ВВЕДЕНИЕ КИРИЛЛИЦЫ В ЛИТОВСКУЮ ПИСЬМЕННОСТЬ И ЗАПРЕТ НА ЛАТИНИЦУ

Описанные нами проблемы с идентификацией литовцев в российском официальном и общественном дискурсах помогут понять те мотивы, которые стояли за принятием решения о введении кириллицы в литовскую письменность.
Восточным славянам, т. е. малороссам и белорусам, которые считались неотъемлемой частью так называемой триединой русской нации, в Российской империи, как известно, уже в 1859 г. было запрещено употребление “польского алфавита” в печатных произведениях.^[25] Литовцы, как мы отмечали выше, иногда причислялись к славянам или, по крайней мере, считались близкой к ним этнической группой. Поэтому политика в отношении белорусов и малороссов могла служить моделью и в литовском случае. Однако следует иметь в виду, что в России 1860-х гг. мы встречаем и эксперименты по замене или введению алфавитов, которые, в отличие от языковой политики в среде восточных славян, не преследовали ассимиляционных целей. Так называемая система Н. Ильминского, предполагавшая издание на кириллице книг для народов, не имевших собственной письменной традиции, была направлена на поддержание национальной инаковости крещен (кряшен), чувашей и др. народов Волго-Камского региона – потенциальных объектов исламского влияния. Таким образом, введение кириллицы в разных частях Российской империи могло преследовать различные цели. С другой стороны, распространенность подобных экспериментов на окраинах империи может объяснить одновременность появления идеи замены алфавита в литовской письменности сразу у нескольких чиновников, независимо друг от друга.
Вполне вероятно, что она оформилась еще до приезда в Северо-Западный край нового попечителя ВУО И. П. Корнилова в начале 1864 года. Уже упоминавшийся И. Шульгин утверждал, что он с такой идеей обращался к прежнему попечителю А. Ширинскому-Шихматову.^[26] В январе 1864 г. ту же мысль высказал В. Кулин в своеобразной рецензии на статью известного славянофила А. Гильфердинга: “Несколько замечаний о литовском и жмудском племени”.^[27] Примерно в то же время проект замены букв литовского алфавита заинтересовал назначенного на пост попечителя ВУО И. Корнилова. Если верить его воспоминаниям, эту меру он обсуждал в Петербурге перед своим отъездом в Вильну с одним из литовских интеллигентов.^[28]Кажется, вполне независимо от дискуссий по поводу языковой политики в Северо-Западном крае и в столице, идея реформы алфавита созрела в Варшаве, где экспертами Н. Милютина в области образования “инородцев” были уже упоминавшийся А. Гильфердинг и малоизвестный С. Микуцкий.^[29] Еще раньше, в 1859 году, подобную возможность обсуждали между собой представители немногочисленной литовской интеллигенции.^[30]
История первых кириллических изданий на литовском языке и первых запретов на печатание отдельных видов литовских книг латинскими буквами детально описаны в историографии,^[31] что позволяет сосредоточить наше внимание на окончательном запрете печатать литовские издания латинскими, или, как говорили тогда, “польскими” буквами.
Литовские историки, особенно в советский период, утверждали, что запрет на печатание литовских изданий традиционным алфавитом ввел виленский генерал-губернатор М. Н. Муравьев устным указанием, последовавшим в период между 20 января и 25 марта 1865 года.^[32] Историки основывались на том обстоятельстве, что последняя книга на литовском языке, подготовленная латинскими буквами, вышла 20 января 1865 года. Устный запрет упоминается в Отношении попечителя ВУО И. Корнилова от 10 августа 1865 г. к новому генерал-губернатору К. П. Кауфману, а позднее эта информация повторяется и в документах, подписанных самим генерал-губернатором.^[33] Так как Муравьев покинул “столицу” Северо-Западного края 25 марта и больше туда не вернулся, историки делали вывод, что устный запрет последовал как раз в это время.
Параллельно в исторической литературе существовала и другая версия, атрибутировавшая “честь” окончательного запрета латинских букв в литовской письменности не М. Муравьеву, а его приемнику, К. Кауфману – автору циркуляра от 6 сентября 1865 года, подтвержденного 23 сентября министром внутренних дел П. Валуевым.^[34] Более поздние свидетельства вряд ли могут прояснить ситуацию. Например, сложно довериться утверждению И. Корнилова, сделанному в конце столетия, согласно которому не Муравьев, а Кауфман запретил традиционный шрифт в литовской письменности.^[35] Ведь в это время уже было ясно, что этот эксперимент провалился.
Попытаемся заново рассмотреть источники, связанные с обсуждением и реализацией реформы литовского алфавита. В первую очередь наше внимание следует обратить на “политическое завещание” Муравьева, т. е. на его предложения по дальнейшей политике в Северо-Западном крае, адресованные Александру II и датированные 5 апреля 1865 года. Оставляя пост виленского генерал-губернатора, Муравьев среди других мер предложил “ввести окончательно русские буквы в жмудских букварях и молитвенниках, сделать то же и в отношении латышской грамотности, как это уже исполнено в некоторых школах в Инфляндских уездах”.^[36] Именно такая формулировка позволила литовскому историку Римантусу Вебре утверждать, что М. Муравьев намеревался запретить использование латинских букв лишь при печатании литовских букварей и молитвенников.^[37] На первый взгляд, с этой версией можно было бы согласиться, ведь к 1860-м гг. на литовском языке издавались не только молитвенники и буквари, но и другая литература. Однако формулировка Муравьева могла пониматься как им самим, так и читателями Записки как предложение о тотальном запрете латинской письменности. Как уже отмечалось, в российском официальном и общественном дискурсах доминировало мнение, что литовской письменности или фактически нет, или она очень слаба. Поэтому упоминание двух наиболее важных видов печатных изданий на литовском могло быть отождествляемо с литовской письменностью как таковой. Не исключено, что и термин “окончательно”, который употребил Муравьев, подразумевал запрет на другие алфавиты.
Более веские доказательства, опровергающие версию о наличии устного запрета М. Муравьева, мы находим в документах “Комиссии для рассмотрения польских и жмудских книг, продаваемых в г. Вильне”, которую в 1865 г. создал генерал-губернатор К. Кауфман. По утверждению цензора П. Кукольника, на его запрос по поводу печатания всех литовских книг русскими буквами, Муравьев ответил, что “с этим надо еще обождать. Пусть они напечатают эти [т.е. религиозные – Д.С.] книги польскими буквами! Насчет же введения печати Русскими буквами Вы получите особое письменное предписание”.^[38]
Хотя и этому свидетельству безусловно довериться нельзя. Дело в том, что как раз в это время Кукольник обвинялся в пропуске через цензуру опасных книг, и поэтому был заинтересован в поиске оправдательных аргументов. С другой стороны, приписывать Муравьеву слова, которых он не говорил, было очень опасно. Хотя Муравьев уже покинул Вильну, всегда можно было связаться с ним и уточнить факты, что Комиссия и сделала. Она обратилась к К. Кауфману с просьбой встретиться в столице с бывшим виленским генерал-губернатором и узнать, какие устные распоряжения были сделаны насчет литовских книг.^[39] Насколько мы можем судить, комиссия никакого ответа не получила. Видимо, Кауфман даже не обращался к Муравьеву. Комиссия также отправила в виленский цензурный комитет запрос о подтверждении существования устного запрета Муравьева, который упоминался в циркуляре Кауфмана от 6 сентября 1865 г.^[40] В ответе цензора А. Мухина никакой информации о запрете не содержалось.^[41]
Версию о том, что М. Муравьев не собирался немедленно вводить запрет на все литовские издания, напечатанные латинским шрифтом, подтверждает и подготовка некоторых книг религиозного содержания. 5 февраля 1865 г. виленский генерал-губернатор приказал “предложить епископу Волончевскому, под личным его наблюдением немедленно распорядиться составлением сборника или перевода на жмудский язык проповедей Бялобрежского и Филипецкого”.^[42] Никаких указаний насчет печатания этих проповедей русскими буквами тогда не последовало. Вопрос о том, какими буквами должны быть напечатаны проповеди, стали обсуждать только после окончания перевода, т. е. в 1868 году.^[43] К середине 1865 г. были подготовлены на литовском языке “Кантычки”, и уже упоминавшийся Н. Новиков стал убеждать попечителя ВУО И. Корнилова издать эту книгу, “но русскими буквами”.^[44] Если бы к тому моменту существовало устное указание Муравьева не пропускать через цензуру литовские книги, набранные латинскими буквами, зачем бы Новиков доказывал своему начальнику полезность такой меры? Также и Тельшевский епископ Волончевский утверждал, что он, “узнав о сделанном предположении печатать литовския книги русскими буквами”, при личном свидании с Муравьевым добился обещания, что генерал-губернатор разрешит напечатать литовский молитвенник латинскими буквами. По утверждению епископа, генерал-губернатор просто не успел этого сделать.^[45]
Все эти факты позволяют нам усомниться в существовании устного запрета М. Муравьева на латиницу в литовской письменности или, по крайней мере, в том, что он, однажды решив ввести запрет, впоследствии не изменил своего мнения.^[46]

ВВЕДЕНИЕ КИРИЛЛИЦЫ – МЕРА К ПОДДЕРЖАНИЮ ЛИТОВСКОСТИ?

Далее в этой статье мы постараемся уяснить, какие цели преследовали имперские власти при замене букв в литовском алфавите.
Хотя полагаться на официальные “разъяснения” вряд ли можно, следует упомянуть, что виленский генерал-губернатор К. Кауфман в уже упомянутом циркуляре “объяснял”, что замена букв должна “избавить народные массы от полонизации, образовать их, сделать вполне грамотными, научить писать на племенных наречиях и на русском языке”^[47] (такая аргументация позже воспроизводилась в циркуляре Валуева от 23 сентября 1865 года^[48]). Таким образом, ревизия алфавита должна была не только способствовать распространению русского языка, но и содействовать тому, чтобы литовцы научились писать на “племенных наречиях”. Возможно, для Кауфмана такое “объяснение” имело декларативный характер, и он просто предлагал формулировки, не противоречившие взглядам министра внутренних дел.
Другой сторонник этого эксперимента, Н. Милютин, как известно, предлагал фактически содействовать укреплению национального самосознания не-польского населения Царства Польского. С этой целью предлагалось создавать школы для национальных групп, в том числе и для литовцев.^[49] Главным консультантом Н. Милютина в сфере образования был уже упоминавшийся А. Гильфердинг, который не только поддержал введение кириллицы в литовскую письменность, но также предложил целую серию мер, направленных на укрепление “литовскости”. Он рекомендовал учить детей литовских крестьян в начальных школах на литовском языке, преподавать этот язык как отдельный предмет в средних учебных заведениях, учредить кафедры литовского языка в русских университетах. Правда, в то же самое время он указывал на пример Пруссии, где “литовский элемент находится уже в состоянии вымирающей народности: литвины выучиваются немецкому языку и, мало-помалу забывая свой, сливаются с немцами”.^[50] Меры, предлагавшиеся Гильфердингом, были введены в Августовской губернии (Царство Польское) после так называемого Январского восстания: литовский язык там преподавался не только в начальных школах, но также и в гимназиях и в учительской семинарии, а в 1866 г. учредили еще и так называемые литовские стипендии.^[51]
Предложения некоторых других сторонников введения кириллицы в литовскую письменность также свидетельствуют, что они не хотели подорвать позиции литовского языка. Напротив, А. Петкевич (Antanas Petkeviиius) наряду с использованием кириллицы предлагал и другие меры, которые должны были фактически привести к созданию литовского литературного языка. Петкевич исходил из того, что в каждом из уездов Ковенской губернии употреблялись разные “наречия” и предлагал избрать от каждого уезда по два или три человека, “основательно знающих жмудский и литовский языки” в специальный комитет. Руководствуясь программой, подготовленной в учебном округе, этот комитет должен был составить общую литовскую грамматику, букварь, краткий и обширный словарь.^[52] Как показывают новейшие исследования филологов, составители первых литовских книг, напечатанных русскими буквами, старались приспособить их к литовской фонетике.^[53]
Представители этого направления в языковой политике ни сколько не сомневались в том, что печатание литовских книг кириллицей не помешает изучению литовского языка в учебных заведениях. Например, уже упоминавшийся С. Микуцкий в 1868 г. предлагал “ввести преподавание литовского языка в средних учебных заведениях Ковенской губернии и в Духовной Литовской Семинарии в Вильне, распространять среди литовского народа твердые элементарные знания на литовском языке”.^[54] Кроме того, похоже, что Микуцкий был причастен к учреждению так называемых литовских стипендий,^[55] о которых упоминалось выше.
Реакция на эти предложения со стороны архиепископа Литовского Макария подтверждает версию о том, что, по мнению его современников, литовская письменность могла вполне благополучно развиваться и на основе кириллического алфавита. “Одни мы, русские, – писал Макарий, – должны заботиться не о том, чтобы обрусить литовцев, а о том, чтобы сохранить и разрабатывать их язык, дать им грамматику и словарь их языка и чрез то содействовать поддержанию их национальности…”^[56]
Итак, по крайней мере часть инициаторов этого эксперимента (А. Гильфердинг, Н. Милютин, С. Микуцкий) воспринимала замену “польского” алфавита в литовской письменности кириллицей как меру, предназначенную для “защиты” литовцев от полонизации, которая должна способствовать укреплению литовскости. Конечно, речь шла только о “культурной” литовскости, но ни в коем случае не о формировании политического литовского самосознания.^[57]Итогом такой лингвистической политики должна была стать замена “польской цивилизации” в Западном крае русской/российской.^[58] Здесь, кажется, уместно привести цитату из книги Джоффри Хоскинга о новой форме русификации, ставшей результатом Январского восстания:

“Этот тип русскости не всегда предполагал полный отказ от нерусской локальной идентичности. Многие из тех, кто на практике проводил русификацию, рассматривали русскую идентичность как включающую в себя, а не разрушающую другие этнические (или “племенные”, как они их называли) идентификации.”^[59]

ВВЕДЕНИЕ КИРИЛЛИЦЫ – ПУТЬ К АССИМИЛЯЦИИ?

Существовал и другой подход к замене букв в литовской письменности. Реализация эксперимента попала в руки чиновников ВУО, которые интерпретировали лингвистическую политику на местах. Чтобы выявить их видение целей этой политики, следует изучить, как учреждались так называемые народные школы в Ковенской губернии (где преобладало литовское католическое население), как подбирались учителя и, наконец, какая роль в этих школах отводилась литовскому языку и литовским книгам.
Как уже отмечалось, российские чиновники объясняли антиправительственные настроения литовских крестьян деятельностью католических ксендзов, превращавших в принципе лояльных крестьян в фанатичных сторонников “полонизма”. Еще до назначения попечителем ВУО И. П. Корнилова местные чиновники обсуждали способы отстранения католического духовенства от дел народного образования. Они рассматривали несколько возможностей: учредить педагогическое отделение при Поневежской гимназии, где дети крестьян готовились бы к педагогической работе,^[60] либо подготовить русских учителей для работы в народных школах.^[61] Но на подготовку образовательных кадров требовалось время, и результаты новой политики могли проявиться лишь в будущем. После назначения попечителем ВУО И. П. Корнилова проблема с учителями для народных школ Ковенской губернии стала еще более актуальной. Теперь еще категоричнее, чем ранее, отвергались любые проекты, в которых существенная роль в народном образовании отводилась католическому духовенству.^[62]
В начале лета 1864 года, после того, как местные власти решили, что “мятеж” подавлен, в Ковенской губернии стали учреждать так называемые народные школы для литовского населения.^[63]Учебу в них предполагалось начать уже с нового учебного года.^[64]По указанию Корнилова, в июне 1864 г. для своеобразной подготовки к учреждению школ в разные уезды Ковенской губернии были отправлены два инспектора гимназий – Д. Каширин и С. Попов.^[65]
В то же время М. Муравьев решил, что сложная ситуация в Ковенской губернии требует назначения особого (окружного) инспектора,^[66] которым стал уже упоминавшийся в этой статье инспектор Московской синодальной типографии Н. Н. Новиков.^[67] По прибытии в Ковно 13 августа 1864 г. он начал руководить процессом учреждения народных школ в Ковенской губернии и сразу же столкнулся с проблемой поиска учителей для этих школ. Инструкция генерал-губернатора предписывала, “насколько это окажется применительным”, руководствоваться Временными правилами от 23 марта 1863 г. и подбирать учителей в “иноверческие приходы” из “лиц не польского происхождения”. Это позволяло, пусть теоретически, рассматривать в качестве учителей литовцев.
Важна и оговорка, позволявшая руководствоваться Временными правилами “насколько это окажется применительным”. Вполне может быть, что Муравьев в этом случае допускал возможность учить детей на литовском языке. Уже после принятия Временных правил виленский генерал-губернатор в одном из своих циркуляров (от 1 января 1864 г.) разрешал “независимо от русского языка обучение языку жмудскому как местному наречию, а также и катехизису на этом языке”.^[68] Но И. Корнилов внес коррективы в эти указания, предписав назначать учителями “благонадежные лица православного исповедания (курсив мой – Д.С.), знающие русский и литовский языки”. К тому же в инструкции попечителя предлагалось выяснить на местах, где можно открывать “чисто русские училища”, а где нельзя обойтись без литовского языка.^[69]
Итак, летом 1864 г. руководство ВУО пришло к твердому решению, что учителями в учреждаемых народных школах Ковенской губернии могут быть только русские. Позднее решение устранить от учительской деятельности не только “лиц польского происхождения”, но и литовцев, начали оправдывать податливостью последних влиянию католического духовенства.^[70]Кроме того, стало ясно, что литовскому языку отводилась в лучшем случае вспомогательная функция. С этого момента в официальной переписке фигурируют только Временные правила, в которых было указано, что все предметы, кроме Закона Божия, должны преподаваться на русском языке.^[71]
Решив проблему учителей в пользу православных, местные чиновники встали перед новой проблемой: среди русских учителей нужно было найти знающих “местные наречия” или, по крайней мере, готовых выучить литовский язык. Некоторые из чиновников ВУО действительно начали приискивать таких кандидатов.^[72] Однако для их воспитания требовались время и деньги. Чиновники ВУО считали, что у них нет не того, ни другого.^[73]Поэтому, посоветовавшись с “православным городским духовенством”, Новиков предложил пойти на то, чтобы набирать в учителя “людей, не знающих местных наречий”. Якобы, школы для государственных крестьян имели положительный опыт такого рода, а местное население, в первую очередь – мужское, знало русский язык,^[74] “а потому и для детей русский язык не будет чем-то неслыханным”. Чтобы не оставалось сомнений в неизбежности подобного решения проблемы, Новиков сообщал, что среди местного населения ему удалось обнаружить только пять потенциальных учителей, знающих и русский, и литовский языки, а всего Ковенской губернии требуется не менее 100 православных наставников.^[75]Вначале даже думали пригласить учителей из других губерний ВУО,^[76]но потом от этой идеи отказались: власти не видели возможности укреплять русские школы Ковенской губернии за счет белорусских местностей.
Итак, на работу в народных школах Ковенской губернии стали приезжать преимущественно воспитанники православных духовных семинарий из “внутренней России”. Вначале они прибывали в Ковну, где под руководством Новикова и Шульгина проходили подготовку к учительской деятельности.^[77] Однако времени, отводившегося на их обучение в Ковно, не хватало для усвоения литовского языка и даже для знакомства с основами педагогической методики.
Тем не менее, чиновники ВУО с энтузиазмом взялись за проведение школьной реформы в Ковенской губернии. Крестьянские волости должны были составлять мирские приговоры, в которых давали согласие не только на открытие школ, но и на их содержание. В отчетах Каширина и Новикова подчеркивалось, что почти во всех случаях крестьяне выражали благодарность царю и виленскому генерал-губернатору и изъявляли желание обучать своих детей русскому языку и Закону Божию на литовском языке.^[78] Эти сведения о расположении литовских крестьян к русским школам и к имперским властям вообще подтвердить или опровергнуть довольно сложно. Свидетельств самих крестьян почти не сохранилось.^[79]
Между тем, то обстоятельство, что как раз в Ковенской губернии крестьяне активнее, чем в других местах участвовали в восстании 1863-1864 годов, позволяет усомниться в правдивости донесений чиновников. К тому же, некоторые учителя и чиновники ВУО сообщали, что крестьяне не позволяют своим детям ходить в русские школы, на основании чего требовали ввести обязательность обучения.^[80]
Возможны случаи, когда крестьяне сначала соглашались на открытие школ, а потом, под влиянием католического духовенства, меняли свое отношение. Но тогда возникает вопрос: действительно ли крестьяне понимали, на что соглашались, когда речь шла об учреждении школы? Ведь чиновники ВУО (Новиков, Каширин, Попов), общавшиеся с крестьянами, не знали литовского языка, а литовцы, как утверждают в некоторых случаях те же самые чиновники, – русского. К тому же, известно, что власти использовали различные уловки. Так, Попов, который уже в Тельшевском и Шавельском уездах столкнулся с негативной реакцией крестьян на новость о предполагаемом печатании католических молитвенников русскими буквами,^[81] в Поневежском уезде предпочел не показывать крестьянам литовский букварь на кириллице до составления ими приговора. Даже после принятия нужного документа он “говорил, что введение этого шрифта дело еще переменное, что, может быть, его и не введут”.^[82] Поэтому правомерно усомниться в сообщениях чиновников ВУО о повсеместной положительной реакции литовских крестьян на открытие русских школ.
Однако ситуация, когда в народные школы Ковенской губернии посылались православные учителя, совсем не знавшие литовского языка, требовала особых учебников. Новиков и другие чиновники ВУО настаивали на приготовлении учебников (в первую очередь букварей), которые были бы напечатаны в два столбца – в одном содержание излагалось бы на литовском языке русскими буквами, а в другом – в переводе на русский.^[83] Такие учебники, по официальной версии, помогали бы наставникам осваивать литовский язык, а детям – и литовский, и русский. Хотя тот же Новиков не скрывал, что “было бы желательно, чтобы жмудяки доучивались до понимания языка наставника, а не наставник – до понимания жмудскаго языка”.^[84]
Итак, с середины 1864 г., когда судьба языковой политики в Западном крае перешла в руки чиновников ВУО, довольно ощутимо изменился предполагаемый статус литовского языка – ему в народных школах стала отводиться только вспомогательная функция. Это обстоятельство свидетельствует о том, что и замена традиционно принятых букв в литовской печати кириллицей должна была восприниматься иначе, чем на начальном этапе.
Один из самых ярых сторонников пересмотра изначального подхода, Н. Новиков, порой указывал, что главная проблема властей в Западном крае не национальная или политическая, но социальная.^[85] Однако вряд ли он и его коллеги действительно считали, что введение кириллицы в литовский язык и учреждение русских школ более важно в социальном отношении, чем в национальном.^[86] В официальных донесениях и в частной переписке Новиков увлеченно подчеркивал, что литовский язык как таковой не существует, что в разных местностях Ковенской губернии крестьяне говорят на различных наречиях, и вообще литовцы утратили свои истинные народные черты.^[87] Этот “эксперт” в области языковой политики, который, как уже упоминалось, совсем не знал литовского языка, не только выносил вердикт о состоянии этого языка, но и прогнозировал будущую языковую ситуацию: “Эта смесь говора дает надежду на возможность создать на развалинах разных говоров русский и жмудский языки”.^[88] В другом случае он писал уже не о “создании”, а о “воссоздании” литовского языка: “Позволю себе не в первый раз повторить, что настоящее состояние литовского языка в Ковенской губернии допускает возможность и воссоздать его из развалин, и на этих развалинах создать какой угодно другой язык (слово “язык” зачеркнуто)”.^[89] Несложно предположить, что в этом случае речь шла не о грамматическом “создании” или “воссоздании” этих двух языков, ведь русский язык уже существовал.^[90] Скорее всего, Н. Новиков имел виду, что “эту смесь говора” должен был сменить русский язык.
Чтобы лучше уяснить логику Н. Новикова, посмотрим, как чиновники ВУО понимали связь между языком и алфавитом. Некоторые представители местных властей утверждали, что “латино-польская азбука” полонизировала литовцев,^[91] а готические буквы “онемечивали” их.^[92] Согласно этому взгляду, “польская азбука” прокладывала путь польскому языку не только в случае с литовцами,^[93] но также и для белорусов.^[94] Иначе говоря, литовские, а также латышские или белорусские книги, напечатанные латиницей, фактически приравнивались к польской литературе. Так, один из помощников в составлении латышских книг русским алфавитом И. Спрогис пояснял, что через латиницу в латышскую письменность попадали не только отдельные польские слова, но и “вся конструкция польской речи”.^[95]
Итак, полонизация литовцев, а также латышей или белорусов, в понимании местных чиновников происходила таким путем: в эти языки вводились “польские буквы”, слова и, наконец, конструкция речи. Таким образом, литовский, латышский или белорусский языки становились как бы наречием польского языка. Как же объяснялось ВУО введение кириллицы в литовскую письменность?
После того, как с середины 1864 г. инициатива в “литовском вопросе” перешла в руки работников ВУО, изменилась и орфография литовских изданий: если первые книги печатались на модифицированной кириллице (с диакритическими знаками, апострофом), то впоследствии использовалась только “коренная русская азбука”. Употребление других знаков рассматривалось как признание того, что тому или иному языку недостаточно привычных русских букв, на что представители имперской власти не могли согласиться.^[96] К тому же, транслитерация осуществлялась таким образом, чтобы вид литовских слов как можно больше напоминал их русское соответствие,^[97] и практически не обращалось внимание на фонетическое соответствие звукам литовского языка.^[98] И, наконец, предлагалось допустить русское “словоуправление” в литовском языке.^[99] Иногда даже и не скрывалось, что введение кириллицы в литовскую письменность поможет литовцам скорее научиться русскому языку.^[100]
В общественной жизни, по мнению чиновников ВУО, должен был функционировать русский язык, а литовский допускался только в домашнем быту.^[101] Да и, например, издание религиозных книг на литовском языке русскими буквами понималось как временная мера.^[102] Хотя были и еще более радикальные высказывания. В начале 1866 г. директор Ковенской дирекции училищ спрашивал у подчиненных ему смотрителей уездных учебных заведений, что делается “для общественного образования в духе русской народности” и пояснил, что он имеет в виду: “т.е., чтобы поляки в домах своих перестали говорить по-польски”.^[103] И хотя в этом случае имелись в виду “поляки”, для нас важно, что местные чиновники мыслили в националистических категориях.
Итак, вводя кириллицу в литовский язык, чиновники ВУО хотели придать процессу ту же траекторию, которую они приписывали воздействию на литовский польского языка: литовские слова, написанные кириллицей, должны были напоминать их русское соответствие. Так же сближались конструкции языков; литовский становился чем-то вроде наречия русского языка, и ему отводилась только сфера бытового общения.
Иногда сами местные чиновники называли свою политику, в том числе в сфере образования, “обрусением”,^[104] или сетовали на то, что пока из этих новых школ не вышел ни один “русский жмудяк”.^[105] Но ни введение кириллицы в литовскую письменность, ни использование термина “обрусение” для характеристики этих мер сами по себе не позволяют определять эту лингвистическую политику как “тотальную ассимиляцию”. Термин “обрусение”, как уже отмечалось, в середине XIX столетия использовался неоднозначно, к тому же чиновники ВУО, которые с таким энтузиазмом занимались введением кириллицы в литовскую письменность, были склонны главным атрибутом народности считать не язык, а религию.^[106] Даже самые радикальные меры в сфере языка могли для них означать только частичную, но ни в коем случае не тотальную ассимиляцию.
С другой стороны, мы знаем, что в дискурсах XIX в. часто постулировалась очень тесная связь между алфавитом и религией (“латино-польская азбука” ассоциировалась с католицизмом, готические буквы – с протестантизмом, кириллица – с православием). И чиновники ВУО высказывали подобные же мысли: “для племени, не имеющего силы притязать на самобытное существование, азбука нередко служит проводником идеи, и преимущественно религиозной” (Н. Новиков).^[107] В этом свете вполне логично выглядят предложения некоторых местных деятелей о переводе православной литургии на литовский язык и совершении на этом языке богослужения.^[108] То обстоятельство, что чиновники пока не предлагали конкретных мер по обращению литовского населения в православие, можно объяснить по-разному. С одной стороны, религиозная сфера не была в подчинении ВУО. С другой, Н. Новиков и его единомышленники могли считать такую меру делом более отдаленного будущего: “Мы печатаем эту книжку [католические кантычки на литовском языке, но русскими буквами – Д.С.] поневоле, потому что не настала пора открытой борьбы с католицизмом (курсив мой – Д.С.), потому что без этой книжки народ был бы как без рук, потому просто, что книжка стала священною, несмотря на то, что происхождение её нисколько не церковное.”^[109]Чиновники ВУО во главе с попечителем И. П. Корниловым размышляли и о том, как “ассимилировать край на основе религии.”^[110]А значит, введение кириллицы понималось как первый шаг на пути “обрусения”. Следующим шагом должна была стать “открытая борьба с католицизмом”.

* * *

Различия в подходах между двумя группами российских чиновников, занимавшихся введением кириллицы в литовскую письменность, не стоит преувеличивать. Ведь даже А. Гильфердинг, предлагавший поддержать литовскую идентичность, примером для российской политики считал Пруссию, где “литовский элемент находится уже в состоянии вымирающей народности”. В обоих случаях, как введение кириллицы, так и другие меры национальной политики должны были способствовать тому, чтобы преобладание польского языка и польской цивилизации в этом крае сменились русским влиянием. Но все же для Н. Милютина и А. Гильфердинга, работавших в Царстве Польском, или для тех немногочисленных литовских интеллигентов, которые в начале поддержали кириллизацию литовского алфавита, введение русских букв мыслилось как мера, предназначенная для “деполонизации” литовцев и для создания более выгодных условий для развития их национальной культуры. А для многих чиновников ВУО и, в первую очередь, Н. Новикова, замена латиницы на кириллицу в литовском языке означала, по крайней мере, частичную ассимиляцию.