Важной особенностью белорусского национального движения в начале ХХ в. являлось использование его сторонниками в периодической печати и книгоиздательстве двух графических систем – латиницы и кириллицы. Причем уникальность белорусской ситуации заключалась в том, что эти два алфавита долгое время достаточно успешно сосуществовали, а многие издания дублировалось и кириллицей, и латиницей. Данная проблема, по сути, не вызывала особого интереса у историков, и о ней больше писали языковеды. Однако, одновременное использование двух алфавитов не являлось исключительно техническим вопросом, а в значительной степени было обусловлено спецификой социокультурной ситуации на белорусских землях. Территория Беларуси в ХIХ – начале ХХ в. зачастую воспринималась образованными современниками как пространство этноконфессионального и цивилизационного пограничья, как поле противостояния различных государственных и культурных начал. Это накладывало очень сильный отпечаток на процессы формирования белорусской идентичности и на развитие белорусского национального движения. В данной статье нами сделана попытка найти ответ на вопрос: почему проблема выбора алфавита для белорусской письменности в итоге разрешилась в пользу кириллицы? Существовали ли для этого объективные предпосылки, или чаша весов склонилась под влиянием субъективного фактора, а возможно, сыграла свою роль обычная случайность?
Необходимо отметить, что проблема сосуществования латиницы и кириллицы на белорусских землях имела давнюю историческую традицию. Два алфавита продолжительный период использовались параллельно в письменности и книжной культуре Великого княжества Литовского (особенно интересны в этом отношении XVI-XVII века). Правда, именно на кириллице преимущественно создавались рукописные и печатные тексты на руском (как называли его современники) или старобелорусском (этот термин впервые использовал известный языковед Ефим Карский) языке.^[1] Некоторые из этих текстов вошли в канон национальной культуры, конструируемый белорусскими националистами уже в начале ХХ века.
В конце XVII века старобелорусский язык был практически полностью вытеснен из сферы письменности польским языком. Он заметно отличался от современного белорусского языка. Любопытно, что в начале ХІХ в. в среде образованного греко-католического (униатского) духовенства Беларуси возникла идея литературного возрождения книжного руского языка эпохи Великого княжества Литовского,^[2] но идея оказалась неосуществимой в силу его архаизма. Поэтому современный литературный белорусский язык с самого начала формировался, прежде всего, на основе живых народных диалектов.
Первым печатным изданием на белорусском языке в ХІХ в. стал небольшой катехизис, имевший польское название “Krótkie zebranie nauki Ńhrześcijańskiej dla wieśniaków mówiących językiem polsko-ruskim wyznania Rzymsko-katolickiego” (“Краткое собрание христианской науки для сельчан римско-католического исповедания, говорящих на польско-руском языке”).^[3] Он вышел в 1835 г. в типографии виленской римско-католической диоцезии (епархии) на латинице. Почему именно в 1835 г. католическое духовенство решилось издать подобную книгу? Возможно, это была реакция на нарастающую волну правительственной политики обрусения населения Западного края после восстания 1831 г. и начатую властями подготовку ликвидации греко-католической церкви и перевода униатов в православие.
Минский шляхтич Винцент Дунин-Мартинкевич в 1850-х годах издал пять книг на белорусском языке латиницей: “Sielanka” (“Крестьянка” 1846 г.), “Hapon” (“Гапон” 1855 г.), “Wieczernicy…” (“Вечерницы…” 1855 г.), “Ciekawyś? – Przeczytaj” (“Любопытно? – Прочитай” 1856 г.) и “Biełaruski Dudarz” (“Белорусский Дударь” 1857 г.). Первая книга “Sielanka” вышла в Вильно в 1846 г. тиражом в 600 экземпляров, а все остальные книги – в Минске.^[4] Мартинкевич адресовал свое творчество в первую очередь самим крестьянам. Когда в 1859 г. цензура запретила распространение выполненного Мартинкевичем и уже отпечатанного в виленской типографии перевода на белорусский язык поэмы Адама Мицкевича “Пан Тадеуш”,^[5] постановив “не допускать употребления польского алфавита при печатании сочинений на белорусском наречии”,^[6] автор написал в Главный цензурный комитет: “В наших провинциях из ста крестьян, наверное, можно найти 10, которые хорошо читают по-польски, когда, напротив, из тысячи насилу сыщется один, знающий русский язык”.^[7] Так Дунин-Мартинкевич безуспешно пытался объяснить властям, почему перевод Мицкевича надо печатать именно латиницей, а не кириллицей. После 1859 г. и до начала ХХ в. легальное издание белорусских книг латиницей в Российской империи стало невозможным. Впрочем, в 1867 г. Мартинкевич попытался опубликовать свои белорусские стихи в журнале “Виленский вестник” уже кириллицей (“гражданкой”), но получил отказ и совет оставить бесполезные попытки поднять белорусский язык до уровня литературного языка.^[8]
В 1862 г. в Варшаве был издан латиницей первый в XIX в. белорусский букварь “Elementarz dla dobrych dzietak katalikou” (“Букварь для хороших детей-католиков”),^[9] автором которого считают чиновника Александра Оскерко. Виленский генерал-губернатор В. И. Назимов встревоженно писал в Санкт-Петербург в феврале 1863 г., что все деревни и застенки в крае заполнены огромным числом “польских” букварей, катехизисов и разных брошюр для простого народа на польском языке и на “местном белорусском наречии” латиницей.^[10] По-видимому, он имел в виду и вышеупомянутый букварь и подпольный листок повстанцев “Mužyckaja Prauda” (“Мужицкая правда”), редактировавшийся Константином Калиновским (в 1862-1863 гг. вышли 7 номеров). Повстанческое правительство в мае 1863 г. издало специальный манифест, адресованный “братьям Белорусам”.^[11] Этот документ также был напечатан на белорусском языке латиницей.
Российские власти попытались организовать контрпропаганду, издавая различные брошюры на белорусском языке кирилличным шрифтом, предназначенные для крестьянского населения. Еще в 1861 г. в Могилеве вышла брошюра “Бяседа старога вольніка з новымі пра іхняе дзела”,^[12] которая, по-видимому, стала первым печатным изданием на кириллице в XIX веке. Позже в Могилеве были напечатаны “Прамова старовойта да сялян аб свабодзе” и “Прамова старовойта” авторства чиновника Ф. Блуса.^[13] Но особенный интерес представляет брошюра “Разсказы на белорусском наречии”, изданная в Вильно в начале 1863 г.^[14] Ее составили четыре небольших рассказа и сказка. Уже названия этих рассказов – “Кто булы наши найдавнійшіи диды и якая ихъ була доля до уніи?”, “Ци добре мы зробили, покинувши унію?”, “Великая помылка нашихъ Бълоруссовъ”, “Розмова на цментари старосты Янка зъ братчикомъ Хвэдосемь”– свидетельствовали о том, что авторы акцентировали внимание на исторических и религиозных вопросах. Герой одного из рассказов, староста Янко, призывал крестьян учить детей именно “русской грамоте”, а не “польской”.
В дальнейшем российские власти отказываются от подобных экспериментов с белорусским языком. В июле 1863 г. вышел известный циркуляр П. А. Валуева, который запрещал выпуск дидактической литературы на украинском языке. Этот циркуляр мог автоматически применяться и к белорусскоязычным изданиям, как латинским, так и кирилличным. В результате, с 1864 г. по 1889 г. в Беларуси не появилось ни одного оригинального печатного произведения на белорусском языке.^[15] Всего же, начиная с восстания 1863 г. и до 1900 г., было издано в Российской империи только 9 белорусских книг морализаторского и фольклористического содержания, которые в сумме составляли всего около 160 страниц небольшого формата.^[16]
В начале 1880-х годов группа белорусских народников в Петербурге организовала издание гектографическим способом ряда агитационных обращений и нелегального журнала “Гомон”, где впервые в истории была достаточно четко сформулирована белорусская национальная идея. Первый номер “Гомона” с подзаголовком “Белорусское социально-революционное обозрение” вышел в марте 1884 г. “Гомоновцы” считали белорусов самостоятельным славянским народом, который в силу исторических обстоятельств отдает свои лучшие силы Польше и России. Только самостоятельная областная жизнь могла, как считал Данило Боровик (литературный псевдоним одного из авторов), помочь белорусскому народу развиваться в соответствии с его родными началами.^[17] Все народнические издания печатались на русском языке и предназначались, прежде всего, для образованной части белорусского общества. Правда, издательская деятельность народников вскоре была пресечена усилиями полиции.
Важным событием в развитии белорусского национального движения стало издание виленским адвокатом Франтишеком Богушевичем в 1891 г. в заграничном Кракове поэтического сборника на латинице “Dudka Biełaruskaja Macieja Buraczka” (“Дудочка белорусская Матея Бурачка”).^[18] Тираж этой книги составил 3000 экземпляров. В предисловии к ней Богушевич так объяснял потенциальным читателям (а книга адресовалась, прежде всего, крестьянам), что для него означает Беларусь: “Там, братцы, она, где живет наш язык: она от Вильна до Мозыря, от Витебска за малым не до Чернигова, где Гродно, Минск, Могилев, Вильно и много городов и сел…”.^[19] Для Богушевича именно язык являлся фундаментом белорусской идентичности, и всей силой своего слова он стремился придать простому, как его понимали современники, крестьянскому языку идейную ценность: “Не оставляйте же языка своего белорусского, чтобы не умереть”. При этом автор убеждал читателя, что он лично “читал много бумаг двести, триста лет тому написанных на нашей земле, и написанных великими панами, а чистейшим нашим языком, как бы вот теперь написаны”. Здесь Богушевич, безусловно, допускал натяжку, оправданную в его глазах национально-просветительской миссией книги.
Через два года после выхода в свет “Дудочки белорусской” во Львове был издан перевод на белорусский язык “Пана Тадеуша” Адама Мицкевича, сделанный помещиком Минской губернии Александром Ельским.^[20] Ельский одним из первых поднимает проблему выбора алфавита для белорусской письменности:

“Что же касается алфавита для белорусского языка, то мы бы ничего не имели против так называемой “гражданки”, но поскольку она: 1) не имеет очень характерной для белорусского языка гласной [h], 2) поскольку букву “ять”, излишнюю даже в русском языке, бесконечно трудно укрепить в белорусском правописании, а к тому же отсутствует в гражданке краткое согласное ў, в связи с этим, а также и по других лингвистических соображениях как минимум необходимо было бы в последнем случае произвести в гражданке, которая не соответствует самым необходимым фонетическим требованиям белорусского языка, модификации к вящей пользе этого родного, любимого языка нескольких миллионов людей.”^[21]

Таким образом, Ельский рассматривал проблему выбора алфавита с практической точки зрения, не придавая ей какой-либо идеологической окраски.
В конце 1902 – начале 1903 г. представители Польской социалистической партии (ППС) напечатали в Лондоне несколько агитационных антиправительственных брошюр на белорусском языке кирилличным шрифтом, предназначенных для распространения среди крестьян. Правда, в июне 1904 г. конференция ППС в Вильно приняла решение о прекращении издания агитационной литературы на белорусском языке. Автор предложения, Юзеф Пилсудский, считал, что подобная литература не пользовалась популярностью у белорусского населения.^[22] В 1902 г. группа молодых энтузиастов попыталась создать первую в истории Белорусскую революционную партию. Среди них активностью и организаторскими способностями выделялся студент Петербургского технологического института Вацлав Ивановский, который происходил из семьи помещика Виленской губернии и крупного царского чиновника Леонарда Ивановского. Старший брат Вацлава Ежи был видным деятелем ППС и близким соратником Юзефа Пилсудского. По мнению белорусского историка Юрия Туронка, именно Вацлав Ивановский в 1902 г. в отцовском имении Лебедка попытался напечатать на гектографе газету “Свобода” на белорусском языке.^[23] Почти весь тираж газеты (200 экземпляров) оказался уничтожен при невыясненных обстоятельствах (возможно, это сделал внезапно нагрянувший отец молодого революционера). В том же 1902 г. в Петербурге возникло первое белорусское издательское общество “Круг беларускі, або гурток беларускае народнае прасветы” (“Кружок белорусского народного просвещения”), которое в 1903 г. выпустило сборник стихов Янки Лучины (настоящее имя Ян Неслуховский) “Вязынка” и в 1904 г. – сборник “Казки” (“Сказки”). Обе книги были отпечатаны кириллицей (использовалась российская орфография без всяких изменений) с согласия цензуры в петербургской польской типографии К. Пионтковского довольно солидным тиражом в 5.000 экземпляров. Сохранились свидетельства, согласно которым издатель представил их цензурному ведомству как книги на болгарском языке.^[24] Также силами данного издательского кружка были напечатаны на гектографе “Kaladnaja pisanka na 1904 hod” (“Калядная писанка на 1904 год”) и “Великодная писанка” (1904), в которые вошли произведения белорусских поэтов Каруся Каганца (наст. имя Казимир Костровитский), Янки Лучины, Тетки (наст. имя Алоиза Пашкевич) и других авторов. “Калядная писанка” вышла перед Рождеством (по-белорусски – Коляды) и представляла собой всего шесть страничек текста, написанных от руки латиницей. “Великодная писанка” вышла перед праздником Пасхи (по-белорусски – Вяликдень), насчитывала семь страничек, но уже набранных кириллицей на машинке. Эти “писанки” распространялись среди белорусских крестьян студентами, которые выезжали из Санкт-Петербурга в родные края на каникулы.^[25]
В 1904 г. студент Ягеллонского университета Стефан Богушевский организовал издание нескольких белорусских брошюр в Кракове. Из них одни были напечатаны латиницей – “Janko Muzykant” (“Янко Музыкант”) и “Wiedźma” (“Ведьма”), другие же гражданкою – “Песни” и агитационное обращение к крестьянам “Царская гаспадарка” (“Царское хозяйство”).^[26] Богушевский также попытался, правда, безуспешно, зарегистрировать в своем университете Белорусское общество. Потенциальные члены общества заполняли анкету, в которой был следующий пункт: “Как может быть воспринята в вашей местности народная литература на белорусском языке, напечатанная на латинице и не ограниченная российской цензурой?”^[27]
Вацлав Ивановский так видел проблему использования двух алфавитов в белорусском книгоиздании:

“Все мы знаем, что среди нас, Полешуков, Белорусов или – как еще себя называем – тутэйших, есть католики и православные; католики больше привыкли к латинским буквам, которые неправильно называют польскими, православные же к славянским, или, как говорят, русским. Эти русские – то наши испокон веку белорусские, а латинскими теперь пишет весь мир. Часто возникают у нас споры: встретятся католик с православным и спорят – ах ты, говорит, Поляк, а ты – Москаль. И оба не знают, что говорят: а ни тот Поляк, а ни тот Москаль, оба хоть и разной веры, но одного народа, поскольку оба выросли на здешней земле нашей полесско-белорусской и первое слово услышали от родных на нашем отечественном языке, а спорят только во вред себе и на позорище, а людям на посмешище. Поэтому специально издаем букварь двумя шрифтами, выбирай, что тебе нравится, лишь бы знал каждый, что хоть буквы и разные, но звуки, силабы и слова те же самые, язык тот же и люди, которые разговаривают одним языком, это родные братья.”^[28]

По мнению Ю. Туронка, именно Ивановский в соавторстве с Марьяном Фальским летом 1905 г. подготовили белорусский букварь латинским шрифтом. Хотя в этом букваре было очень много заимствований из польского букваря авторства Казимира Промыка, но вместо употребляемых в польской грамматике знаков cz, sz, ż авторы использовали чешские знаки č, š, ž. Это имело целью дистанцировать белорусскую латиницу от польской графики.
После завершения работы над латинским вариантом белорусского букваря Казимир Костровитский занялся его переработкой уже на “гражданку”.^[29] В апреле 1906 г. Ивановский писал Александру Ельскому: “Несколько здешних людей, жителей Петербурга, основали издательское общество. Сейчас печатается уже букварь, будет на двух алфавитах, что значит, проще говоря, сразу будут два букваря”.^[30] Ивановский имел в виду издательское общество “Загляне сонца і ў наша ваконца” (“Заглянет солнце и в наше оконце”), официально зарегистрированное в мае 1906 г. Его руководителем стал Ивановский, секретарем – петербургский чиновник Владислав Столыгва, членами правления: Бронислав Эпимах-Шипилло – преподаватель римско-католической духовной академии и работник университетской библиотеки, Винцент Валейко – студент Горного института, Владислав Калашевский – учитель школы при лютеранском костеле св. Петра и др.^[31] В июле 1906 г. появилось на свет первое издание – “Biełaruski lementar abo pierszaja nawuka czytania” (“Белорусский букварь или первая наука чтения”) латинским шрифтом. Вскоре вышел уже вариант этого букваря “гражданкой”, а также учебное пособие Алоизы Пашкевич “Pierszaje czytannie dla dzietak biełarusau” (“Первое чтение для детей белорусов”) латиницей и кириллицей. Третий учебник “Гутаркі аб небе и зямлі” (“Беседы о небе и земле”) авторства Казимира Костровитского и Станислава Шавловского вышел в начале 1907 г. только в кирилличном варианте. В том же 1907 г. было начато издание серии “Белорусские песняры”, которую составили книги Франтишка Богушевича, Винцента Дунина-Мартинкевича, Адама Мицкевича. Всего вышло в свет семь томов, напечатанных латиницей, причем довольно большим тиражом по 4300 экземпляров.^[32]
В 1903 г. была создана, по сути, первая в истории белорусская политическая партия – Белорусская революционная громада, которая, вероятно, уже в 1904 г. трансформировалась в Белорусскую социалистическую громаду (далее – БСГ). Руководящие позиции в партии заняли братья Иван и Антон Луцкевичи. БСГ в большей степени напоминала политический клуб и не имела достаточного потенциала, чтобы выступать в качестве самостоятельной силы на выборах в Государственную Думу Российской империи. Но главным достижением белорусского движения в те годы стала организация национальной периодической печати. В сентябре 1906 г. в Вильно появляется первая легальная белорусская газета “Наша Доля”. Причем она выходила двумя шрифтами – кириллицей и латиницей. Первый номер был отпечатан достаточно большим тиражом в десять тысяч экземпляров, из них 6000 кириллицей и 4000 латиницей. Появление еженедельной газеты на белорусском языке стало определенной сенсацией в виленском обществе. На протяжении двух дней в Вильно было продано 3 тыс. экземпляров, 5 тыс. выслано в провинцию, а остальные конфисковала полиция.^[33] По причине излишнего политического радикализма большинство номеров газеты были арестованы властями, а редактору грозило тюремное заключение. Поэтому “Наша Доля” в ноябре 1906 г. прекратила свое существование.^[34]
Но с ноября 1906 г. начала выходить новая еженедельная газета на белорусском языке “Наша Нива”, которая сыграла исключительную роль в развитии национального движения. “Наша Нива” также печаталась двумя шрифтами – кириллицей и латиницей, или, как писала сама редакция – “русскими и польскими буквами” (3 тыс. экземпляров – на кириллице и 1,5 тыс. – на латинице, хотя эти пропорции, как и сам тираж, могли меняться). Периодическое издание черносотенного направления “Окраины России” утверждало, что белорусские газеты служат политической агитации в польском духе, а недавно вышедший букварь – распространению среди белорусов польского алфавита, а значит, белорусские печатные издания отражают польские интересы и подогревают антиправительственные настроения.^[35]
При редакции газеты “Наша Нива” было создано также одноименное издательство. В 1907-1912 г. оно выпустило в типографии Мартина Кухты (который происходил из белорусской крестьянской семьи из Ковенской губернии) 31 книгу, причем 12 были продублированы латиницей.^[36] Но через пять лет, из-за финансовых трудностей, редакция газеты вынуждена была поднять вопрос о переходе на один шрифт, поскольку издание сразу на кириллице и латинице обходилось слишком дорого. В № 50 за 1911 г. издатели обратились к своим читателям:

“Приступая к изданию “Нашей Нивы” пять лет тому назад, редакция должна была преодолеть много препятствий, решить много сложных вопросов, с которыми ей сразу же пришлось столкнуться. Прежде всего возник вопрос: какими буквами печатать белорусскую газету? Одни доказвали, что белорусам необходимо сразу использовать латинские (польские) буквы, поскольку они используются во всем культурном мире, другие же утверждали, что с древнейших времен белорусские книги, документы, письма и т.п. писались руcскими буквами, поскольку так учат в школах, а когда еще заведут всенародное обучение, то тогда не будет человека, который не знал бы русской грамоты. Редакция все-таки не могла остановиться на том, что советовали сторонники латинского алфавита, ни на советах сторонников “гражданки”; выпуская в свет первую белорусскую газету, мы понимали, что она дойдет до читателя только тогда, когда будет печататься двумя шрифтами. Этого требовала сама жизнь: в нашем крае много католиков, которые не ходят в казённую школу и учат только латинскую (или польскую) грамоту, а потому русскими буквами читать не умеют: опять же православные белорусы, если бы и желали, совсем не смогли б научиться латинским, или польским буквам. И “Наша Нива” от самого своего рожденья, вот уже шестой год, выходит в двух изданиях: печатается в них одно и то же, одинаковый в обоих изданиях язык белорусский, только разными шрифтами.”^[37]

Таким образом, редакция “Нашей Нивы” объявляла о проведении своеобразного голосования среди своих читателей для выяснения того, каким шрифтом она должна выходить. С № 4 за 1912 г. в газете стали публиковаться читательские отзывы. Большинство голосов было подано за кириллицу. Наиболее основательно аргументировал свою точку зрения один из самых талантливых белорусских публицистов того времени Мечислав Бобрович (лит. псевд. Лявон Гмырак):

“Весьма для меня удивительно и очень печально, что есть еще люди, которые имеют такую оригинальую любовь к латинскому шрифту. Ведь они отрекаются от традиций прошлого своего отечества, от того шрифта, которым писали наши славные князья времен национальной независимости, который использовало правительство Великого княжества Литовско-Белорусского, которым пользовались раньше все, кто не отрекся от своего народа. И так все наши традиции, все наши национальные святыни, все, что должен любить каждый белорус, достойный этого имени – все это говорит, что русский шрифт для нас глубоко родной, потому что это одно из наших ценнейших сокровищ, которое нам отцы наши оставили вместе с родным языком и которое мы должны стеречь и ценить. На какие же традиции, на что в нашем славном национальном прошлом могут опереться сторонники латинских букв? – Разве что на традиции национальной измены и отречения от своего “простого”, мужицкого… Но этого наверное ни один искренний белорус не выставит. Значит, если посмотреть со стороны традиции – прошлого, нужно подавать голос за русские буквы.”^[38]

Далее Бобрович обращался к тем сторонникам латиницы, кто ссылался на преобладание латинского алфавита среди культурных европейских народов:

“Вот и выходит, что россияне, украинцы, болгары, греки, японцы, евреи и т.д. и т.д., имея свой, а не латинский шрифт, будто бы и не принадлежат к цивилизованному миру. Неужели это все дикие народы, что стоят далеко от культуры? И даже если бы было так, все равно нельзя отрекаться от национальной традиции, и тогда нужно дать миру первый пример народа, что имеет иной, чем общемировой шрифт.”^[39]

Отсюда Бобрович переходил к следующему своему аргументу: православных белорусов примерно в пять раз больше, нежели католиков. Кроме того, автор утверждал, что даже если “Наша Нива” будет печататься только кирилличным шрифтом, она все равно не будет изолирована от белорусов-католиков: “Среди них знающих русcкие буквы найдется не менее, чем среди православных… Таких же, которые знают только латинские буквы, не так уж и много, и уж наверное в десятки раз меньше, чем тех, которые знают только русcкую грамоту”. По мнению Бобровича, каждый сознательный белорус должен был подать свой голос именно за “русские буквы”. Его заключительный аргумент звучал так:

“Обращу внимание на то, что хотя я сам… католик, да и воспитывался в польском духе (мать моя из Польши), но все-таки имею смелость не отрекаться от своего родного, от прошлого и делать такие выводы, которые только и может дать логика и искренний гражданский долг.”

Мечислав Бобрович действительно происходил из католической семьи, а его мать была коренной полькой. В детстве он воспитывался в польском национальном духе, много читал польскую литературу. Затем загорелся социалистическими идеями. Позже осознал себя белорусом и стал одним из наиболее активных авторов “Нашей Нивы”. За кириллицу высказался и будущий классик белорусской литературы поэт Иван Луцевич (лит. псевд. Янка Купала). Он тоже происходил из мелкой шляхты римско-католического исповедания. Вначале Луцкевич освоил именно латинскую грамоту и первые свои стихи писал и публиковал на польском языке.
Проанализировав читательские отзывы, редакция “Нашей Нивы” (№ 42 за 1912 г.) объявила свое решение:

“Чтобы не закрыться совсем, необходимо отказаться от одного шрифта. По решению наших читателей отказываемся от латинских букв. С этого времени газета будет печататься только русскими буквами. Приложения и календари – двумя шрифтами, как и прежде.”^[40]

С октября 1912 г. и по август 1915 г. главная белорусская газета печаталась уже только кириллицей.
Существовали ли объективные факторы, предопределившие выбор в пользу кириллицы? В соответствии с данными переписи населения 1897 г. в пяти губерниях (Виленской, Витебской, Гродненской, Могилевской и Минской) насчитывалось 5.408.420 белорусов, т.е. тех, кто своим родным языком назвал белорусский.^[41] Среди них православные составляли 81%, а римо-католики – 18,4%. Абсолютное большинство белорусов принадлежало к крестьянскому сословию – 92%, наследственных дворян среди них было только 1,57%, а мещан – 5,86%. Всего 2,54% белорусов проживало в городах. Умеющих читать среди белорусского населения было 794.341 (14,7% от общего числа), что составляло 40,5% от числа всех грамотных людей в пяти губерниях. Данные цифры достаточно наглядно иллюстрируют ситуацию, в которой белорусским лидерам приходилось вести свою национальную агитацию.
В пользу перехода на кириллицу действовали и исторические аргументы, ведь белорусские деятели активно употребляли термин “возрождение”. Имелось в виду возрождение прежнего величия белорусской национальной культуры, утраченного в результате полонизации шляхетских элит в конце XVI – XVII вв. Важными символами этого величия считались древние тексты на старобелорусском языке, который использовался канцелярией Великого княжества Литовского для издания государственных законов. Причем наиболее важные тексты, которые являлись своеобразным историческим оправданием национального движения в глазах его лидеров, были написаны или напечатаны в свое время именно на кириллице. Древних белорусских текстов на латинице, могущих также войти в формирующийся канон национальной культуры, было очень мало.
В 1910 г. на кириллице и на латинице вышла первая книга по истории Беларуси, написанная на белорусском языке одним из наиболее активных деятелей национального движения Вацлавом Ластовским. Автор, который происходил из обедневшей шляхты римско-католического исповедания, отметил в предисловии: “История – это фундамент, на котором строится жизнь народа и нам, чтобы отстроить свою жизнь, нужно начинать с фундамента, чтобы здание было прочным. А фундамент у нас крепкий, история наша богата”.^[42] Любопытно, что проблема выбора алфавита для белорусской письменности Ластовского, насколько можно судить по его публикациям, не особенно волновала. Зато он являлся убежденным сторонником замены этнонима “белорусы” на этноним “кривичи”. В своем письме профессору Дерптского университета Андерсону в начале 1920-х годов Ластовский писал:

“В настоящее время мы стремимся освободиться от нелепого термина “белоруссы”, который, однако, глубоко вкоренился в массах, стремясь заступить его термином “крывічы”, – по примеру украинцев, эволюционировавших из Малороссов.”^[43]

Ластовский прилагал очень большие усилия для популяризации своей “кривичской” теории, но успехов не достиг.
Среди лидеров белорусского национального движения в начале ХХ в. преобладали выходцы из шляхты римско-католического исповедания, получавшие в детстве образование на польском языке и, конечно, знавшие латиницу. Из этой среды, традиционно оппозиционной по отношению к российской власти, в Беларуси преимущественно формировалась та часть интеллигенции, которая состояла из представителей так называемых “свободных профессий”. В новых социально-экономических условиях дети бывших арендаторов и экономов крепостнической эпохи становились юристами, врачами, инженерами и т.п., поскольку имперская власть, по сути, закрывала им дорогу на государственную чиновническую службу. Но потенциал белорусской национальной агитации в этой среде был, как нам представляется, все же, достаточно ограничен. Белорусская идея вступала здесь в конкуренцию с очень сильным чувством польского патриотизма. Тем более, что польскость в среде мелкой, белорусскоязычной в домашнем быту шляхты по-прежнему воспринималась как важнейший критерий благородного происхождения. Те представители римско-католической интеллигенции шляхетского происхождения, кто делал выбор в пользу белорусской национальной идентичности, зачастую воспринимались своим окружением как чудаки. Впрочем, следует признать, что подобная ситуация наблюдалась и среди православных. Православные интеллигенты местного происхождения считали и называли себя белорусами, но обычно понимали свою белорусскость в “западнорусском” духе, как региональную особенность общерусской национальной культуры. Практически все интеллигенты, вышедшие из католической шляхетской среды, хорошо владели русским литературным языком и, соответственно, знали кириллицу. Среди православной интеллигенции в Беларуси знание латиницы и польского языка также было достаточно распространено, но к началу ХХ в. количество билингвов в этой среде значительно сократилось.
Как нам представляется, объективно белорусская национальная идентичность имела наиболее благоприятные шансы для успешного распространения среди интеллигенции крестьянского происхождения, которая достаточно динамично росла в начале ХХ века. Для представителей этой социальной группы белорусский язык действительно являлся материнским языком. Необходимым условием социального успеха для выходцев из деревни было усвоение русского литературного языка, на котором только и можно было получить образование в государственной школе. Среди интеллигенции крестьянского происхождения большинство составляли народные учителя. Учительские семинарии являлись самыми доступными учебными заведениями для крестьян, они давали профессию и позволяли изменить социальный статус. Правительство рассматривало учительские семинарии как центры подготовки “обрусителей” сельского населения Западного края, но в реальности значительная часть семинаристов в ходе учебы впитывала революционные антиправительственные идеи. Важно, что после окончания семинарии молодые учителя в большинстве своем вновь возвращались в белорусскоязычную крестьянскую среду. Усвоенное за время обучения романтическое мироощущение подталкивало многих из них к активной общественной деятельности. По условиям проводившейся имперским правительством в Беларуси конфессиональной политики, практически все народные учителя должны были быть православными по вероисповеданию. Таким образом, в начале ХХ в. именно народные учителя становятся главными агитаторами белорусского движения в массах крестьянского населения. К их числу принадлежал и будущий классик белорусской литературы Якуб Колас (наст. имя Константин Мицкевич). В 1906 г. он попытался организовать нелегальный союз учителей в Минской губернии, за что лишился работы и попал в острог.^[44] Находясь под следствием, К. Мицкевич подготовил школьный учебник на белорусском языке “Другое чытанне для дзяцей беларусаў”, который был опубликован издательством “Загляне сонца і ў наша ваконца” в Санкт-Петербурге в 1909 г. на кириллице тиражом 6.000 экземпляров.^[45] Якуб Колас вышел из православной крестьянской семьи, а свои первые стихи в Несвижской учительской семинарии пытался писать по-русски. В “Нашей Ниве” печатали свои литературные произведения многие сельские учителя: Янка Журба (Иван Ивашин), Констанция Буйло (Констанция Калечиц), М. Арол (Степан Петельский), Янук Д. (Иван Дорошкевич), Кондрат Лейка, Левон Лобик и др.
Во время переписи 1897 г. 8.469 представителей интеллигенции Беларуси назвали родным языком белорусский. В государственной администрации, судах и полиции они составляли 32,1% (3.533 человека), среди юристов – 10% (105), среди учителей – 20,9% (3.502), среди литераторов, художников и ученых – около 8% (105).^[46] Если исключить из числа интеллигенции чиновников (архивные материалы убеждают, что белорусский язык признавали родным почти исключительно служащие низжего звена государственного аппарата), то получим примерно около пяти тысяч белорусскоязычных интеллигентов, что составляло менее 0,1% от всего белорусского этнического сообщества. Причем среди них около 70% составляли учителя. Таким образом, социальную базу белорусского движения могли составлять, прежде всего, сельские наставники, а поскольку почти все они выходили из среды православного крестьянства и учились грамоте в государственных школах, то наиболее эффективно национальная агитация в их среде шла с помощью кирилличных изданий. Следует также помнить, что в правительственных школах и учительских семинариях велась активная антипольская и антикатолическая пропаганда, зачастую в черносотенном духе. Следы этой пропаганды оставались в сознании бывших семинаристов, заставляя настороженно относиться ко всему, что ассоциировалось с коварной польско-католической интригой.
К употреблению кириллицы подталкивали белорусских деятелей католического происхождения и те условия, в которых им приходилась жить и действовать. Например, Казимир Костровитский просил своих родных писать ему в тюрьму “русскими буквами”, потому что этого требовала тюремная администрация. Сам же он вынашивал идею кирилличного шрифта, который был бы универсальным для всех белорусских диалектов и успешно передавал их фонетические особенности. В отличие от М. Бобровича, Костровитский приводил в пользу кириллицы аргументы практического характера:

“Издавна люди стараются так усовершенствовать письменность, чтобы она была как можно более простая, а затем и легкая для обучения. Некоторые считают, что чем в алфавите меньше знаков, тем он легче, а по моему разумению немного не так, потому что если мало гласных знаков, то на один знак приходится ставить столько знаков согласных, как, примером, у англичан или французов. Да и зачем далеко идти искать, когда у наших соседей поляков, если надо поставить х, ч, ш, то необходимо писать ch, cz, sz, что сильно усложняет обучение грамоте. Если же принять на всякий звук особенный знак, то хотя будет немного труднее научиться этим знакам, но писать будет намного легче. И славянская азбука и есть лучшей со всех европейских, поскольку она подходит ко всем славянским языкам, а подражая какой-то моде, стараются писать латинскими знаками, которые ни одному из современных языков не подходят, а тем более к белорусскому языку, который богат звуками.”^[47]

Как и Бобрович, Костровитский был римо-католиком и происходил из древнего шляхетского рода. Родился он в сибирском Тобольске, куда его отец был сослан за участие в восстании 1863 г.
Тем не менее, нельзя приуменьшать и значение латиницы. Тексты, изданные латиницей, также были затребованы белорусским читателем. Сохранились письма в редакцию “Нашей Нивы”, авторы которых просили выслать им газету “рускими и польскими буквами”. Некто М. Тумащик из далекого Нерчинска желал получать в 1911 г. газету в двух вариантах. В 1913 г. Петр Филанович из российского Руденска просил прислать ему 50 белорусских календарей – “30 рускими буквами и 20 польскими”. Но главной проблемой было то, что кириллическая белорусская литература имела очень мало шансов на успешное распространение в католической деревне. Для крестьян-католиков латиница являлась неотъемлемым элементом их сакрального мира. Согласно данным переписи 1897 года, среди белорусов-католиков показатель грамотности составлял 29,1% от всего населения, в то время как среди православных – 11,4%. Подобная ситуация была обусловлена влиянием католического приходского духовенства. Несмотря на угрозу репрессий со стороны властей, крестьяне основывали нелегальные “польские” школы, и не потому, что таким образом надеялись достичь успеха в жизни, а потому, что ксендз требовал от них умения самостоятельно читать молитвенник. Русская же грамота и кириллица отождествлялись у крестьян-католиков с православием и антикатолической политикой имперских властей.
О своем наставничестве в католической деревне на Гродненщине рассказывал анонимный автор (по видимому, политический деятель и литератор Макар Костевич) на страницах газеты “Беларускі звон” в 1921 г. Когда в 1912 г. он первый раз пришел в школу, дети сразу же задали ему вопрос: “Вы, Панич, руски или поляк?” Школьники имели ввиду вероисповедание учителя. На что молодой наставник ответил: “Я не руски и не поляк, а такой же как все вы”. Через некоторое время он начал читать на уроках белорусские тексты:

“Получая каждую неделю свежий номер “Нашей Нивы”, я в субботние дни жертвовал один час на то, чтобы почитать из нее детям рассказы, сказки, шутки… дети были необычайно удивлены тем, что и “простым” (как они понимали) языком печатаются газеты. О “Нашей Ниве” от детей узнали и родители, были среди них и такие, что на нее подписались, попросив меня, чтобы я выписал им “нашу простую газету, но лучше отпечатанную польскими буквами”.”^[48]

Поэтому неудивительно, что в 1913 г. группа белорусских деятелей начала издавать латиницей еженедельник религиозной направленности “Biełarus. Tydniowaja katalickaja hazeta” (“Белорус. Еженедельная католическая газета”). Причем издатели этой газеты (редакторами были Антон Бычковский и Болеслав Пачобка) использовали без изменений польский вариант латинской графики, что обусловливалось ориентацией издателей на консервативного читателя из католической деревни. Еще в 1907 г. в Вильно был издан для крестьян-католиков тиражом в десять тысяч экземпляров “Karotki katechizm” (“Краткий катехизис”) на белорусском языке латиницей.^[49] В конце 1913 г. издательство “Беларус” выпустило в свет небольшую брошюру “Алкоголь”, а за два последующие года еще восемь книг общим тиражом свыше 15 тыс. экземпляров.^[50] Все эти книги выходили только латиницей. Они находили своего читателя, конкурируя в католической деревне с польскими изданиями. Известный белорусский деятель ксендз Винцент Годлевский вспоминал о своем отце:

“Когда началось белорусское движение, мой отец примкнул к нему с искренней душой и как только мог, старался поддерживать. Бывало, станет в Порозово у костела с “Белорусом” в руках и читает, а около него целая толпа людей. Слушают, удивляются “простой” газете, а отец говорит им о необходимости белорусских книг.”^[51]

В Гродно в 1909 г. в губернской гимназии был организован белорусский кружок, который опекал католический ксендз Франтишек Гринкевич. В 1913 г. этот кружок своими силами издавал на латинице с помощью шапирографа газету “Kołas biełaruskaj niwy” (“Колос белорусской нивы”) тиражом 50 экземпляров.^[52]
Не всем представителям белорусского движения такая ситуация представлялась безобидной. Политический деятель и ученый Аркадий Смолич эмоционально писал в 1914 г. в издавашийся в Санкт-Петербурге альманах “Молодая Беларусь”: “Долго ли еще будет висеть над нами проклятие двух шрифтов – никто сейчас не знает”.^[53] В том 1914 г. было издано 17 белорусских книг кириллицей и 12 латиницей.^[54] С началом первой мировой войны баланс немного изменился в пользу латиницы. Возможно, свою роль сыграл и тот факт, что когда немецкие войска заняли Вильно, командующий Пауль фон Гинденбург приказом от 16 января 1915 г. признал официальный статус белорусского языка именно в латинской версии белорусской письменности.^[55] В изданном в Германии в 1918 г. международном словаре белорусские слова были представлены в их написании латиницей, в то время как русские слова были напечатаны кириллицей.^[56]
В 1916 г. белорусских книг латинским шрифтом было издано даже больше, чем на кириллице. В том году в Вильно начало выходить новое белорусское периодическое издание “Homan. Biełaruska-Wilenski czasopis” (“Гомон. Белорусско-Виленский журнал”), а в Петрограде – католическая газета “Świetač. Biełaruskaja štotydniowaja hazeta” (“Светоч. Белорусская еженедельная газета”). В 1917 г. в Петрограде появилась еще одна белорусская католическая газета латиницей – “Krynica” (“Родник”). В 1915-1918 гг. Вацлав Ластовский издает в Вильно целый ряд учебников на белорусском языке, предназначенных для возникших в тот период белорусских школ. Намного позже один из близких соратников Ластовского, Константин Езовитов, вспоминал: “К сожалению, все издания этого времени печатались В. Ластовским исключительно латиницей, а потому могли быть использованы только в некоторых уездах Виленщины, поскольку и Гродненщина, и Белостотчина, и Пинщина, не говоря уже о Центральной и Восточной Беларуси, были решительно против латиницы”.^[57] С 1921 г. Ластовский стал издавать учебники кириллицей, что значительно содействовало, по мнению Езовитова, росту их популярности.
По подсчетам белорусского исследователя С. Х. Александровича, в 1901-1917 гг. было издано 245 книг на белорусском языке, из них 158 – на кириллице и 87 – латиницей.^[58] И в дальнейшем проблема сосуществования латиницы и кириллицы сохранялась. Правда, в советской Беларуси латиница отмерла, поскольку объективно имела здесь очень узкий круг потенциальных читателей. Хотя на научной конференции по проблемам белорусского правописания, проходившей в Минске в ноябре 1926 года, некоторые участники высказывались в пользу латиницы, они не получили поддержки большинства участников.^[59]
Победа кириллицы в БССР привела к ее доминированию в белорусской письменности. В 1921-1939 гг. латиницу использовали в своих печатных изданиях представители Белорусской христианской демократии в Западной Беларуси. Это крыло национального движения, лидерами и идеологами которого являлись представители католического духовенства, имело опору, прежде всего, среди католической части белорусского населения в межвоенном польском государстве. Согласно данным Ежи Трачука, с 1918 по 1939 г. в Западной Беларуси всего выходили 233 периодических издания на белорусском языке. Из них 4 – на латинице, а 10 изданий – одновременно на латинице и кириллице.^[60] В условиях государственной политики национально-культурной ассимиляции белорусского населения во ІІ Речи Посполитой использование латиницы иногда давало поводы для обвинений в полонофильстве.^[61]
Общая ситуация с белорусской письменностью (как латинской, так и кириллической) во II Речи Посполитой к концу 1930-х годов представлялась катастрофической даже по сравнению с Восточной Беларусью, которая жила в условиях сталинского террора, ведь в БССР система школьного образования функционировала на белорусском языке, хотя и значительно унифицированном с русским языком реформой 1933 года. Споры о преимуществах латиницы или кириллицы продолжаются среди белорусских литераторов и ученых по сей день. Правда, они касаются, прежде всего, вопроса о том, какой алфавит в большей степени передает фонетические особенности белорусского языка.
В целом, как нам представляется, выбор между кириллицей и латиницей в сознании белорусских национальных деятелей начала ХХ в. являлся в общем-то маргинальным и не приобретал особой остроты. В пользу этого вывода свидетельствует незначительная интенсивность обсуждения темы алфавита в публицистике того времени, а также в дневниках и личной переписке. Использование сразу двух алфавитов воспринималось белорусскими националистами как насущная необходимость, обусловленная спецификой конфессиональной и социокультурной ситуации в обществе. Среди зачинателей белорусского движения главную роль играли выходцы из интеллигенции католического исповедания, зачастую воспитанные в польскоязычной среде, которые отождествляли себя с ценностями западноевропейской культуры. Но если бы они использовали в своих изданий исключительно латиницу, то существенно ограничили бы возможности национальной агитации. И дело не только в том, что в Беларуси начала ХХ в. число знающих кирилличную грамоту значительно превосходило количество тех, кто учился читать латинскими буквами. В глазах образованного белоруса алфавит имел также символическое значение, являл собой идеологическую ценность, а для простого крестьянина был важным элементом его сакрального мира. Для белорусских националистов выбор в пользу кириллицы совсем не означал отказ от европейской идентичности и демократических ценностей и идеалов. Поэт и публицист Максим Богданович, большую часть своей короткой жизни проведший в Ярославле (многие его произведения написаны на русском языке), в статье “Белорусское возрожденье” (1914) утверждал, что “торговый город европейского типа, организованный на основах магдебургского права… сделал белорусскую культуру более красочной, многогранной, ввел ее в оборот западно-европейской жизни и стал, таким образом, передовым форпостом Западной Европы на востоке”.^[62] Подобного рода рассуждения встречаются в белорусской публицистике того времени достаточно часто. Проблему же выбора алфавита тот же Богданович вовсе не затрагивал. Белорусские националисты начала ХХ в. огромные усилия направляли на популяризацию и нобилитацию белорусского языка в глазах крестьянского населения. Главной задачей им виделось преодоление широко распространенного среди самих же белорусов мнения, что это – грубый, “простой” крестьянский язык, не имеющий литературного потенциала. С этой точки зрения проблема выбора между кириллицей и латиницей казалась не такой уж важной, имеющей, скорее, второстепенный характер.