В настоящей рубрике представлены три документа, датируемые 1908 г. Они отсылают к одному из центральных аспектов русско-украинских отношений в поздней Российской империи, отражая точки зрения тех, кто так или иначе участвовал в решении вопроса о допуске украинского языка в школьное преподавание. Представленная в публикуемых документах дискуссия не ограничивалась сферой образования: за ней стояли противоборствующие концепции национальной идентичности, к 1908 году конкурировавшие между собой уже на протяжении полувека.
Первый документ – законопроект 37 депутатов Государственной Думы о введении украинского языка в преподавание для начальных школ в местностях с “малорусским” населением.^[1] К законопроекту прилагается объяснительная записка, в которой депутаты обосновывают цели своей законодательной инициативы, заимствуя аргументы о значении украинского языка из влиятельных украинофильских дискурсов того времени.
Второй документ – письмо министра народного просвещения Александра Николаевича Шварца на имя помощника управляющего делами Совета Министров Николая Вячеславовича Плеве, в котором министр излагает свои соображения в связи с упомянутым выше законопроектом 37 думских депутатов. Шварц решительно отвергает идею проекта, ссылаясь на концепцию “большой русской нации”,^[2] за которой стояло стремление объединить белорусов, “малорусов” и “великорусов” в единую “русскую”, или “всерусскую”, нацию во главе с великорусами. Естественно, что в этом случае отрицалась возможность введения украинского языка – как основного элемента украинской идентичности – в сферу начального школьного образования.
Третий документ – резолюция образованного в 1908 г. в Киеве праворадикального “Клуба киевских националистов”, созвучная по своему содержанию письму А. Н. Шварца и отражающая взгляды и настроения русофилов в украинских землях.^[3] Активисты этого самого крупного на Днепровской Украине русского националистического объединения в своей резолюции предостерегали, что за инициативой 37 думских депутатов в действительности кроется сепаратизм и что любые уступки в украинском вопросе, в конечном счете, сыграют на руку полякам.
Все три документа наглядно демонстрируют особый характер русско-украинских отношений в рамках российского имперского пространства. В то время, как большинство депутатов Государственной Думы было готово пойти на уступки в отношении практически всех национальных языков империи и разрешить обучение в начальных школах на родных языках (что показали думские голосования), украинский (и белорусский) язык воспринимались в качественно ином ключе. Здесь все концентрировалось вокруг одного вопроса: возможно ли удачное завершение уже запущенного процесса воссоединения трех восточнославянских этносов в рамках одной всерусской нации? Ставка на успех предусматривала поддержку только одного общего культурного языка – русского, в то время как признание самостоятельности украинского языка расценивалось как угроза национальному самосознанию русских.
Со второй половины XIX в. повышенная восприимчивость российских правительственных кругов к вопросу об украинском языке стала более чем очевидной. Валуевский циркуляр 1863 года, вводивший запрет на украинский литературный язык, и Эмский указ 1876 года привели к тому, что любое использование украинского языка в публичных и квазипубличных сферах квалифицировалось как политический акт, что поляризовало общество. Дискредитация украинского языка мотивировалась, как правило, тремя основными причинами. Самый радикальный тезис состоял в полном отрицании украинского языка. Речь могла вестись только о “русском наречии”, которое могло бы еще шире распространиться по Российской империи, если бы этот “украинский диалект” не оказался столь сильно испорчен полонизмами.^[4] Представители другой точки зрения исходили из того, что украинский язык, заимствуя терминологию современной социолингвистики, обладал слабым “языковым телом”.^[5] Наконец, в качестве третьей причины русофильские авторы упоминали низкий социальный статус украинского языка. По их мнению, даже среди украинского населения не существовало потребности в укреплении родного языка, так как он рассматривался как помеха на пути социального роста.^[6] За всем этим стояло убеждение, что в Днепровской Украине уже достигнут “ассимилированный билингвизм”, то есть такое состояние, при котором русский вытеснил “местный язык” во всех престижных областях, оставив ему лишь сферу внутрисемейного общения.^[7]
Украинофильская перспектива лучше всего поддается анализу и систематизации в рамках концепции, предложенной Мирославом Хрохом, который выделил пять различных фаз этнолингвистических требований недоминантных этносов Европы.^[8] В рамках первой фазы, которая в украинском случае началась, самое позднее, в середине XIX в., язык приобретает популярность, и активисты воодушевляют членов этнической группы на активную защиту языка. В этой фазе акторы апеллируют как к “верхам”, т.е. к правительственным кругам, требуя от них признания права на существование своего языка, так и к “низам”, т.е. к широким слоям населения, которые должны осознать ценность своего родного языка.
Во второй фазе происходит разработка и кодификация языка. Эти акции, связанные в украинском случае с переводом и редактированием Библии (см. статью Р. Вульпиус в этом номере Ab Imperio), направлены, прежде всего, “вовнутрь”, на самих адептов языка. В этот период упорядочивается орфография, стандартизируются лексика и грамматика с целью установления четких внешних и внутренних границ сообщества носителей языка. Как правило, фаза кодификации языка сопровождается острыми “внутренними” дебатами, поскольку представители различных региональных наречий стремятся отстоять интересы родного диалекта.
В рамках третьей фазы происходит “интеллектуализация” языка. Это время, когда на языке начинают издаваться не только газеты и образовательная литература, но и лирика, и переводы, пишутся народные песни, драмы, рассказы и повести. Чаще всего последними в этом списке оказываются научные труды, которые на данном этапе начинают издаваться на маргинализированном до сих пор языке.
Четвертая фаза достигается при условии, если – как это прописано в публикуемом законопроекте 37 думских депутатов – язык вводится в школьное обучение. В этот период осуществляется окончательный переход языкового вопроса на уровень высокой политики, так как значение языка в сфере школьного обучения перевешивает его значение в сфере обыденной коммуникации.
Наконец, в пятой фазе речь идет о требовании (и о реализации принципа) равноправия для всех наличных в государстве языков. Здесь оказываются задействованными все сферы общественной деятельности, начиная с суда и государственных учреждений разных уровней и вплоть до парламента.

ЧЕТВЕРТАЯ ФАЗА: ТРЕБОВАНИЕ ВВЕДЕНИЯ УКРАИНСКОГО ЯЗЫКА В ШКОЛЕ КАК ПРЕДМЕТА И КАК ЯЗЫКА ШКОЛЬНОГО ПРЕПОДАВАНИЯ

В 1904 г., после почти полувековой борьбы украинофилов, сначала Академия наук, а затем и Совет Министров, и, в конце концов, сам царь высказались в поддержку издания украинского перевода Библии. Это дало повод подольскому священнику Антону Гриневичу предположить, что настал момент, когда необходимо прекратить преследование украинского языка. Теперь авангарду украинофильской интеллигенции представилась возможность перейти от глухой обороны и интеллектуализации украинского языка к его активной защите на уровне “высокой политики”.
Все началось с Подольской духовной семинарии. С 1880-х гг. здесь, как и во многих других семинариях украинских епархий, украинский язык являлся ключевым объектом приложения сил деятелей тайных украинофильских кружков.^[9] Несмотря на существующий официальный запрет, семинаристам удалось сыскать поддержку у своих отцов, принадлежавших в большинстве случаев к духовному сословию, а также у многих других священников, поддерживавших легализацию преподавания на украинском языке и открытие кафедр украинского языка, литературы и истории в духовных семинариях и церковно-учительских школах.^[10] С назначением в 1904 г. украинца Парфения (Левицкого) подольским епископом эти требования получили частичное удовлетворение. Уже в конце 1906 г. вновь назначенный министр народного просвещения разрешил всем учителям на начальном этапе занятий давать объяснения на “малорусском наречии”.^[11] После многолетнего давления на Святейший Синод в 1907 году Епископ Парфений смог добиться официального разрешения преподавать “малорусскую” литературу (и язык), а также историю Подолья и Украины в старших классах подольской духовной семинарии. Однако эти предметы могли изучаться только во внеурочное время и с оплатой преподавателей из местного бюджета.^[12] Что же касается украинского как языка преподавания, то Святейший Синод придерживался здесь более жесткой позиции. Только на первых занятиях со вновь принятыми учениками в церковных школах в местностях с преобладающим “малорусским” населением разрешалось использование украинского языка для пояснений. Официальным языком преподавания во всех школах и по всем предметам оставался по-прежнему русский. В 1912 г., когда в Святейшем Синоде вновь возобладали реакционные настроения, высший церковный орган отказался от всех своих уступок.^[13]
Временный триумф украинофилов в церковной сфере создал претекст для законопроекта 37 депутатов Государственной Думы. Риторика законопроекта, выбор аргументации фактически дословно воспроизводили обстоятельное выступление подольского священника Антона Гриневича – депутата Государственной думы второго созыва. За год до этого “Подольские епархиальные ведомости” опубликовали статью Гриневича, в которой он выступал за введение украинского как языка преподавания в школе.^[14] Невозможно с полной уверенностью сказать, являлся ли Гриневич действительно автором законопроекта, поскольку, например, член санкт-петербургской Громады Александр Лотоцкий в мемуарах приписывал авторство этого документа себе.^[15] Во всяком случае, наряду с Гриневичем и Лотоцким, инициаторами законопроекта были также думцы В. И. Дзюбинский и И. В. Лучицкий, представлявшие трудовиков и кадетов.
Еще одно свидетельство того значения, которое подольское духовенство придавало вопросу о языке, обнаруживается в объяснительной записке, приложенной к законопроекту. Ссылка на уступки Святейшего Синода подольскому архиепископу Парфению венчала аргументацию авторов записки, ратовавших за введение украинского как языка преподавания в школе. Однако подольские украинофилы праздновали пиррову победу. Как и ожидалось, Совет Министров не только последовал доводам министра народного просвещения Шварца, отклонив чрезмерные требования думских депутатов, но и пришел к заключению,

“что означенные распоряжения [Святейшего Синода по Подольской епархии] находятся в противоречии… с началом о том, что начальное школьное обучение детей во всех местностях с русским населением должно вестись исключительно на обще-русском языке. В виду этого, Совет счел нужным просить Синодального Обер-Прокурора предложить Святейшему Синоду войти в обсуждение вопроса об отмене упомянутых распоряжений.”^[16]

Те уступки, на которые Святейший Синод пошел в 1906-1907 гг. под давлением улицы, находясь под впечатлением от украинского перевода Библии, а также благодаря активным действиям украинофила-архиепископа, уже в 1908 году казались Совету Министров недопустимыми. Через несколько дней после отрицательной резолюции Совета Министров помощник управляющего делами Совмина Плеве обратился к обер-прокурору Святейшего Синода Петру Петровичу Извольскому с неотложной просьбой отменить разрешение использовать украинский как вспомогательный язык преподавания и как самостоятельный предмет. Плеве апеллировал при этом к “общим положениям”, согласно которым преподавание в школе должно было осуществляться исключительно на государственном языке.^[17]
Обер-прокурор Извольский, без сомнения, один из самых либеральных руководителей Святейшего Синода (смещенный с этой должности буквально через полгода, в феврале 1909 г.), решительно воспротивился вмешательству Плеве в дела своего ведомства, ссылаясь на то, что использование родного языка как вспомогательного языка обучения разрешено во всех инородческих школах. Таким образом, Извольский прибег к интерпретации, согласно которой украинцы относились к категории инородцев и которую отвергали как правительство, так и русофилы и часть украинофилов.^[18] Как бы то ни было, обер-прокурору Извольскому удалось продлить украинофильский курс в Подолье еще на четыре года.
Развернувшаяся в Думе борьба за украинский язык в школьном обучении отнюдь не завершилась с внесением публикуемого ниже законопроекта 37 депутатов. Хотя после негативного заключения Совета Министров упомянутый законопроект был направлен “для дополнительных совещаний” в думскую комиссию по народному образованию,^[19] отклонившую его окончательно в начале декабря,^[20] внесенный в конце 1910 г. в Думу законопроект о введении всеобщего обязательного начального образования в Российской империи вновь дал повод для обсуждения возможности преподавания на украинском языке в младших классах. Основанием для новой инициативы украинофилов стал текст, составленный октябристами и кадетами в ноябре 1910 г. как приложение к проекту закона о всеобщем обязательном образовании. В нем содержался пункт, согласно которому “в местностях с польским, литовским, немецким, татарским, эстонским, латвийским, армянским и грузинским населением” разрешалось преподавание на родном языке в том случае, если не меньше 50 учеников принадлежали к перечисленным национальностям.^[21] Ни украинцы, ни евреи не включались в этот список. В ответ видный либерал и государственный деятель Павел Милюков, украинский профессор И. В. Лучицкий (кадет), а также подольский священник Сендерко (прогрессист) подали в Думу заявление о включении украинского языка в законопроект. Это заявление было отклонено относительным большинством голосов в Думе (171 против 132), в то время как сам законопроект и поправки к нему, касавшиеся преподавания на языках других этнических меньшинств, были приняты. Однако некоторое время спустя Государственный Совет отменил постановление Думы, и закон так и не вступил в силу.^[22]
В последний раз тема украинского как языка преподавания обсуждалась в IV Думе в течение ее последнего законотворческого периода. На этот раз дело не дошло до стадии обсуждения законопроекта в парламенте, поскольку не нашлось необходимых 30 подписей для начала формальной процедуры внесения законопроекта. Свою негативную роль в этой истории сыграл волынский викарий Никон (Безносов), который принципиально отрицал эксклюзивную концепцию украинской идентичности и помешал украинофильским депутатам провести голосование для внесения составленного ими законопроекта в Думу.^[23] Таким образом, русофильская позиция оставалась главенствующей в вопросе об украинском как языке преподавания вплоть до падения Российской империи.