I.

Канцелярия
Государственной Думы
“3” апреля 1908 г.
№ 1780
Председателю Совета Министров.

На основании ст. 56 Учр. Гос. Думы препровождаю Вашему Превосходительству печатный экземпляр законодательного предположения о языке преподавания в начальных школах местностей с малорусским населением, внесенного 29 минувшего Марта за подписью 37 членов Государственной Думы.

Секретарь Государственной Думы (подп.) И. Созонович.
Временно Заведующий Канцелярией (скреп.) Я. Глинка.

Такого же содержания:
Министру Народного Просвещения. № 1781
Министру Внутренних Дел. № 1782
Верно: Исп. об. Экспедитора [подпись] А. Глор[…]

О ЯЗЫКЕ ПРЕПОДАВАНИЯ В НАЧАЛЬНЫХ ШКОЛАХ МЕСТНОСТЕЙ С МАЛОРУССКИМ НАСЕЛЕНИЕМ

(Заявление 37 членов Г. Д.)
(Внесено 29 марта [1908 г.]; стен. отч, II).

Господину Председателю Государственной Думы.

На основании статьи 55 учреждения Государственной Думы нижеподписавшиеся 37 членов Государственной Думы честь имеют представить при сем для внесения в Государственную Думу проекта основных положений о языке преподавания в начальных школах местностей с малорусским населением.

1. В местностях с малорусским населением с наступлением 1908/9 учебного года в начальной школе вводится обучение на родном языке населения.
2. Русский язык, как язык государственный, составляет обязательный предмет обучения в этой школе.
3. В начальных школах малорусского района употребляются руководства, приспособленные к понятиям и условиям жизни и быта местного населения.
4. Все узаконения, не согласные с настоящими положениями, отменяются.

1) П. Базилевич, 2) В. Гузь, 3) С. Коваленко, 4) В. Солуха, 5) Н. Комарецкий, 6) А. Троицкий, 7) Соколов 3-й, 8) Пурпуров, 9) Г. Удовицкий, 10) А. Маров, 11) Рожков, 12) С. Липягов, 13) Н. Тараненко, 14) М. Барыбин, 15) А. Кропотов, 16) А. Лунин, 17) И. Сторчак, 18) Никольский, 19) Н. Панкеев, 20) В. Харламов, 21) А. Булат, 22) С. Сидоренко, 23) А. Трегубов, 24) Свящ. Н. Лебедев, 25) Н. Неелов, 26) Свящ. С. Богданович, 27) П. Попов, 28) Бергман, 29) (не разобрано), 30) И. Леус, 31) Ф. Шевцов, 32) И. Лучицкий, 33) А. Колюбакин, 34) В. Маклаков, 35) О. Пергамент, 36) М. Аджемов, 37) В. Караулов.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА К ПРЕДЛОЖЕНИЮ 37 ЧЛЕНОВ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ О ПОЛЬЗОВАНИИ МАЛОРУССКИМ ЯЗЫКОМ В НАЧАЛЬНЫХ ШКОЛАХ МЕСТНОСТЕЙ С МАЛОРУССКИМ НАСЕЛЕНИЕМ

Среди других местностей нашего отечества обращает на себя внимание слабым развитием просвещения среди населения район малорусских губерний. По данным всеобщей переписи,^[1] средний процент грамотности среди всего населения России составляет 21,2%, причем в некоторых великорусских губерниях процент этот повышается до 36%, тогда как в малорусских губерниях он, наоборот, понижается до 9%. Если сравнить, затем, грамотность среди самих малороссов, то оказывается, что в первом случае, процент грамотности несравненно выше, чем во втором. Так, в губернии Волынской процент всего грамотного населения составляет 17,2%, а грамотных малороссов здесь пишется всего лишь 9,4%; в Киевской губернии соответствующие числа – 18,1% и 11,8%, в Подольской – 15,5% и 10,7%, в Херсонской – 25,9%, и 15,3%, в Екатеринославской 21,5% и 14,4% и т. д. Цифры эти тем более поразительны, что когда-то украинский народ удивлял иностранцев своей высокой культурностью. Так, архидиакон Павел Алеппский,^[2] проезжавший через Украину в 1652 г. вместе с патриархом Maкaрием Антиохийским,^[3] в следующих словах высказывает удивление по поводу замеченной им любви малорусского населения к образованию: “начиная с этого города (Рашкова – в нынешней Подолии), – пишет он, – и по всей земле казаков мы заметили возбудившую наше удивление прекрасную черту: все они за исключением немногих, даже большинство их жен и дочерей, умеют читать... Кроме того, священники обучают сирот и не оставляют их шататься по улицам невеждами... Дети многочисленнее травы и все умеют читать, даже сироты” (“Путешествие Антиохийского патpиapxa Макария, в переводе проф. Муркоса”^[4]). И в XVIII веке, вся Малороссия также была покрыта густою сетью народных школ. Из данных переписи 1732 г. видно, что в Слободской (восточной) Малороссии был такой же процент учеников по отношению ко всему населению, какой существовал в Харьковской губернии уже в 1882 г.; по переписям 1741-1748 гг. в семи полках гетманщины на 1.094 населенных пункта (в том числе 792 села и 206 деревень) было 866 школ; по румянцевской описи в Черниговском полку на 142 села было 143 школы. Таким образом, каждое село – хотя села эти были гораздо меньше нынешних – имело школу. Как бы ни было скромно обучение во всех этих школах XVII-ХVШ вв., но не может не поражать нас то, что сознание пользы науки и склонность к ней лежали так глубоко в народной натуре, что без всякой организации, без всякого принудительного воздействия Правительства школьное дело достигло таких результатов, как густая сеть школ и почти всеобщая грамотность. Народ, видимо, сочувствовал этим школам и поддерживал их существование, так как они были его самостоятельным созданием среди самых неблагоприятных условий. Но затем введенное здесь в XVIII веке крепостное право явилось непреодолимым препятствием для народного образования. Последнее не только не развивается, но даже, наоборот, приходит в явный упадок. В этом можно убедиться хотя бы из следующего краткого сопоставления данных румянцевской описи с более поздними данными: на пространстве нынешних Черниговского, Городнянского и Сосницкого уездов в 1768 г. было 134 школы, причем одна школа приходилась на 746 душ населения, а в 1875 г. на этой территории числилось уже только 52 школы, из которых одна приходилась на 6.730 душ (“Основа”, V; “Киевская старина”, 1904, I Земcкий Сборник Черниговской губ., 1877 г. 17).
Главной причиной столь поразительного упадка просвещения среди малорусского населения явилась оторванность здесь школы от народа. Образование народа не на том языке, на котором он думает, чувствует и говорит и на котором непосредственно выражается вся его духовная жизнь, не может быть прочно. Родной язык – это могущественнейший фактор народного просвещения, и этот фактор должен получить применение к малорусской школе, если действительно иметь в виду просветительные интересы народа. Сама жизнь стремилась разрешить вопрос в таком именно направлении. Еще с половины 50-х годов появляются малорусские буквари – Кулиша,^[5] Шевченко,^[6] Золотова,^[7] Шейковского,^[8] Гатцука,^[9] Ященко,^[10] Конисского^[11] и др., были составлены учебники и по другим предметам школьного обучения – Закону Божию, арифметике. Фактически обучение на малорусском языке осуществлялось в воскресных и ежедневных школах, а также во временной педагогической школе в Киеве. Но затем вскоре, в начале же 60-х годов, по обстоятельствам, далеким от соображений педагогического свойства, все эти народно-просветительные начинания были внезапно запрещены, и с тех пор применение в малоpoccийcкой школе народного языка в качестве естественного орудия обучения стало невозможным. Мотивы, вызвавшие эти мероприятия в наше время, конечно уже не имеют значения, но тем не менее положение дела остается неизменным и теперь, когда Правительство обнаруживает более терпимые взгляды по отношению к национальным требованиям школьного преподавания. Так, допуская польский и литовский языки в число предметов преподавания народной школы в губерниях с коренным польским или литовским населением, ведомство Министерства Народного Просвещения не распространяет этой меры на местности с малорусским населением. Уже в самое последнее время Министерство Народного Просвещения издало правила, которыми допускается родной язык для преподавания в инородческих школах; а школа для населения, говорящего на малорусском языке, остается в прежнем положении. Вопрос о языке преподавания должно разрешать исключительно с точки зрения просветительных и вообще культурных интересов местного населения, а при этом условии преподавание на родном языке одинаково желательно и для малорусской школы. Все почти известные педагогические авторитеты, деятельность которых проходила на территории малорусских губерний, с замечательным единодушием высказывались за обучение в малорусской школе на местном народном языке. Член ученого комитета Министерства Народного Просвещения г. Вессель^[12] писал, что общее образование без опоры на местный элемент невозможно, и находил необходимым, чтобы была “составлена книга чтения и на малороссийском языке, которой, хотя бы несколько сносной, до сих пор у нас не существует, так что в Малороссии в приходских и уездных училищах не по чему и учить детей родному языку. А не обучать народ родному языку значить не дозволять развиваться мысли народной, всем духовным силам народа, значить оставлять народ в постоянном младенчестве. Если же мы начнем обучать народ не его языку, то сделаем еще хуже; мы извратим самостоятельное умственное развитие народа, мы извратим всю духовную природу его” (“Учитель”, 1862 г.).^[13] То же самое высказывали и другие известные педагоги – барон Корф^[14] (в своем руководстве для земских гласных и народных учителей: “Русская начальная школа”),^[15] В. И. Водовозов,^[16] К. Д. Ушинский.^[17]
Общественные учреждения, так или иначе сталкивающиеся с вопросами народного образования, так же настойчиво выдвигали вопрос о преподавании в украинских школах на народном языке. В Черниговском земстве вопрос этот ставился несколько раз, начиная с 1870 г., причем последний раз соответствующее ходатайство возбуждено было в 1900 г. Такие же ходатайства возбуждались Херсонским и Полтавским губернскими земствами и некоторыми из уездных земств. О том же ходатайствовали Полтавская и Одесская городские думы. Сельскохозяйственные комитеты о нуждах сельскохозяйственной промышленности – хотинский, бердянский, ананьевский, лубенский, полтавский, дохвицкий, черниговский, конотопский, воронежский также находили необходимым введение в той или иной форме в народную школу украинского языка.
Мысль эта является достоянием не только интеллигентных слоев малорусского общества, но глубоко проникла и в coзнание народной массы, живо ощущается самим народом; опросы крестьян не оставляют в этом случае места сомнению. Один из таких опросов был произведен еще в 60-х годах в Полтаве; недавно опубликован был подобный опрос, сделанный в 1905 г. в Золотоношском уезде, Полтавской губ. Спрошенные – поголовно, крестьяне, за исключением нескольких единиц – высказывались за необходимость школы и книги на родном малорусском языке.
Пренебрежение живым народным языком в школе создает неодолимые преграды правильному естественному развитию учащихся. Вместо того, чтобы всецело сосредоточивать свое внимание на трудном механизме чтения и письма, на усвоении содержания изучаемого, школьник главную долю своего внимания уделяет на изучение неизвестных слов. Все время, таким образом, умственные силы школьника разбиваются в двух направлениях – в сторону изучения непонятных слов и в сторону усвоения знаний. Такая сложная и трудная работа для рядового школьника непосильна, и в результате ни одна из двух указанных целей не может быть достигнута сколько-нибудь удовлетворительно.
Прежде всего не достигается изучение русского языка, к чему, однако, фактически направляется все обучение в украинских школах. Русский язык, изучаемый без помощи постоянного разговорного языка учащихся, и по окончании школы продолжает оставаться для бывшего школьника собранием более или менее непонятных слов. “Есть у нас, – говорят учителя Полтавской губ. – взрослые, окончившие, которые читают Пушкина, Лермонтова, Достоевского и несут о них такую околесную, что странно слушать (“Очерк состояния народного образования в Полтавской губ.”)”. То же утверждают учителя Черниговской губ. (“Отношение народа к грамотности” Земск. сб. Черниговской губ. 1899 г.)
Затем обучение на неродном языке затрудняет и задерживает общее развитие учащихся. “Школа (с чужим языком преподавания) не пользуется языком учеников как главным образовательным средством, но, обучая их новому языку, тратит время на то, чтобы приготовить из сознания учеников род палимпсестов. Очевидно, что воспитанники такой школы, при равенстве прочих условий, будут во всех отношениях ниже тех, которым при поступлении в нее нужно было не забывать, а лишь учиться, прилагая школьные крохи к огромному дошкольному запасу мыслей” (проф. А. Потебня^[18] “Язык и народность”^[19]). У малорусского школьника прежний запас мысли развивается слабо. Новые слова, относящиеся к знакомым понятиям, представляют их в каком-то новом, неестественном виде и освещении и, в сущности, производят путаницу даже в том достоянии эмпирического опыта, с каким ребенок поступил в школу. Движение вперед совершается медленно, пассивно, апатично и не дает вполне устойчивых результатов. “Приобретение знаний на языке, мало понятном, ведет к чисто механическому их усвоению с малым участием ума, рассуждения, логики и без всякого участия воображения, фантазии, ассоциации идей. Отсюда, – говорит докладчик одного из южных сельскохозяйственных комитетов, – вытекают неизбежные печальные последствия, отсутствие любви к знаниям, слабое развитие грамотности, рецидивизм безграмотности”. Наибольший процент рецидивистов безграмотных замечается также в украинском районе военных округов Харьковском и Киевском (Доклад Хотинского сельскохозяйственного комитета). Рецидивизм безграмотности явление среди малорусского населения слишком обычное и наблюдается уже спустя 3-4 года по выходе из школы. “По условиям нашей сельской жизни, грамотность, приобретаемая обыкновенно в возрасте от 8-12 лет, по выходе из школы иногда забывается совершенно”. (Доклад школьной комиссии Черниговскому губернскому земскому собранию сессии 1880 г.). “При посещении школ в качестве члена училищного совета, – говорил председатель Черниговской земской управы г. Хижняков, – я встречал в селах примеры, что 3-4 года по окончании школы совсем забывали читать (Педагогические курсы для учителей Черниговской губ.)”.
Вредные последствия применения стеснений по отношению к украинскому слову к народно-просветительной области констатированы даже органами самого Правительства. Так, Комитет Министров, обсуждая в конце 1904 г. вопрос об отмене этих стеснений, высказал, что они “препятствуют повышению нынешнего низкого культурного его (украинского населения) уровня”. Великий русский педагог К. Д. Ушинский, говоря об отрицательных сторонах украинской школы, пренебрегающей родным языком учащихся, рисует такую поразительную яркую картину. “Мало успеха будет иметь та школа, – пишет он, – в которую дитя переходит из дому как из рая в ад, и из которой он бежит домой как из темного ада, в котором все темно, чуждо и непонятно, в светлый рай, где все ясно и понятно и близко сердцу; а почти такое впечатление должна производить школа на дитя малороссиянина, когда оно начинает посещать это странное место, в котором одном только в целом селе и говорят на непонятном языке. Дитя, не слышавшее дома ни одного великорусского слова, начинают в школе с первого же дня ломать на великорусский лад, и добро бы еще на чисто великорусский, а то на тот отвратительный жаргон, который вырабатывается у малообразованного малоросса при старании говорить по-великорусски. Такая школа с первого же дня и весьма неласково напомнит ребенку, что он не дома, и, без сомнения, покажется ему букою. Если такая школа не пустит корней в народную жизнь и не принесет для нее полезных плодов, то чему же здесь удивляться. Иначе и быть не может. Такая школа, во-первых, гораздо ниже народа; что же значит она с своею сотней плохо заученных слов пред той бесконечно-глубокой, живой и полной речью, которую выработал и выстрадал себе народ в продолжение тысячелетия; во-вторых, такая школа бессильна, потому что она не строит развития дитяти на единственно плодотворной душевной почве – на народной речи и на отразившемся в ней народном чувстве; в-третьих, наконец, такая школа бесполезна: ребенок не только входит в нее из сферы, совершенно ему чуждой, но и входит из нее в ту же чуждую ему сферу. Скоро он позабывает несколько десятков великорусских слов, которым выучился в школе, а вместе с тем позабывает и те понятия, которые были к ним привязаны. Народный язык и народная жизнь снова овладевают его душою и заливают и изглаживают всякое впечатление школы, как нечто совершенное им чуждое. Что же сделала школа. Хуже, чем ничего. Она на несколько лет задержала естественное развитие дитяти; остается, правда, грамотность или, лучше сказать, полуграмотность, и то не всегда, и может пригодиться к тому, чтобы на полурусском наречии написать какую-нибудь ябеду; душу же человека такая школа не развивает, а портит”. (Собрание педагогических сочинений К. Д. Ушинского).
Задержка поступательного хода духовного развития украинского населения, как результат ненадлежащей постановки народного образования, самым неблагоприятным образом отражается на всех сторонах жизни народа, и в том числе на экономической. Нынешнее жалкое экономическое положение украинского населения, занимающего богатейшие области России и терпящего хроническую нужду на своей благословенной земле, не будучи в состоянии вследствие невежества и вытекающей отсюда инертности перейти от первобытных способов хозяйства к более рациональным, – в значительной мере имеет в своем основании те духовные путы, которыми связано развитие даровитого народа вследствие пренебрежения наиболее естественными и правильными путями этого развития. “Крестьянин-украинец читает гораздо меньше, чем великорусс и даже в большинстве случаев совсем отказывается от книг по сельскому хозяйству и медицине, совершенно их не понимая и, следовательно, лишается могучего средства для поднятия своей сельскохозяйственной культуры и для ограждения своего здоровья от бича болезней. Неудивительно, что книжки, издаваемые для народа, хотя и украинскими просветительными обществами, но на русском языке (Харьковское и Киевское), имеют сбыт главным образом не в украинских селах, а в отдаленных северных великорусских губерниях. Неудивительно, что при таких условиях беспристрастные наблюдатели констатируют факт слабого культурного роста малоросса, а в связи с этим стоит и низкое развитие его сельскохозяйственной и промышленной культуры”. (Доклады Лохвицкой комиссии).
Крайне вредные последствия пренебрежения местных элементов в украинской школе слишком очевидны. Принятие здесь малорусского языка, как наиболее удобного средства сообщения знаний, особенно на первых порах занятий со вновь поступившими в школу детьми, и даже как средства обучения русскому языку, безусловно необходимо. Лишь в таком только случае будут устранены преграды для естественного духовного развития малорусских школьников и будет дана последним возможность стать в одинаковые педагогические условия и на одинаковый духовный уровень с их великорусскими собратьями. Равным образом, при этом лишь условии – при посредстве живого разговорного языка населения – может быть с успехом изучен и русский язык, составляющий, как язык государственный, обязательный предмет преподавания в начальной школе. Пережив столь значительные потрясения, внешняя и внутренняя Россия нуждается в возможно более полном использовании самодеятельных сил населения, так как только при этом условии может быть достигнуто лучшее будущее, когда условия политической жизни придут в нормальное состояние. Для развития этих сил – духовных и материальных – среди малорусского населения одним из существенных условий является допущениe в школу народного языка, как могущественнейшего орудия школьного обучения, усвоения знаний и вообще культурного и экономического прогресса народной массы, а равно приспособление здесь школьных руководств к понятиям и условиям жизни и быта местного населения. Путь для такого именно решения данного вопроса уже открыт ведомством, проявившем в этом случае наибольшую чуткость к потребностям местной жизни и школы – Святейшим Синодом, который, по ходатайству духовенства Подольской губернии, разрешил учителям церковных школ в местностях с малорусским и молдавским населением пользоваться в преподавании родным языком учащихся, а также предоставил подольскому епархиальному начальству ввести во второклассных школах епархии в Винницкой церковно-учительской школе преподавание малорусского языка. Вместе с тем Святейший Синод поставил на очередь и общий вопрос о приспособлении школьных учебников и руководств, применяемых в церковных школах юго-западного края, к потребностям местного населения и к бытовым его особенностям (Указ Св. Синода на имя Парфения еп[ископа] Подольского и Брацлавского, от 12 октября 1907 г.). Когда, таким образом высший орган церковного управления – Святейший Синод – ввел употребление малорусского языка в школах малорусского района, когда им признано необходимым издать на малорусском языке слово Божие, в целях истинного содействия духовным интересам местного населения, то по тому же пути наиболее целесообразных способов просвещения народной массы следует пойти и ведомству народного просвещения.

(РГИА. Ф. 1276. Оп. 4. Д. 701. Лл. 28-30 об.)

II.

Министр Народного просвещения,
29 Апреля 1908 года. № 11143

Милостивый Государь,
Николай Вячеславович^[20]

В ответ на письмо Ваше от 28 Апреля сего года за № 2126 позвольте препроводить Вам мои соображения по поводу заявления 37 членов Государственной Думы о языке преподавания в начальных школах местностей с малорусским населением.

Прошу принять уверение в отличном уважении и преданности.

А. Шварц^[21]

Составители объяснительной к заявлению записки исходят из того основного положения, что “малорусское население” (как говорится в ст. 1 проекта) или иначе “украинское население” (стр. 5а записки), есть особый “украинский народ” (стр. 1б записки), отличный от русского народа, и что язык этого народа, называемый в записке то малорусским (стр. 2б, 5б), то украинским языком (4б) или украинским словом (там же), есть особый язык, отличный от русского государственного языка (стр. 2 проекта). Между народами русским и “украинским” авторы записки находят такие глубокие различия в духовном складе и в условиях жизни и быта, что требуют установления особым законом, чтобы “в начальных школах малорусского района употреблялись руководства, приспособленные к понятиям и условиям жизни и быта местного населения”, очевидно, полагая, что элементарное педагогическое правило относительно приспособленности руководств к пониманию учащихся в школе недостаточно обеспечивает должное внимание со стороны педагогов составителей руководств к духовным и бытовым особенностям “украинского народа”.
“Украинский” или малорусский язык авторами записки представляется столь отличным от “русского”, что изучение последнего для малорусских детей признается равносильным изучению иностранного языка. На стр. 3б процесс обучения на русском языке описывается так: “Вместо того, чтобы всецело сосредоточивать свое внимание на трудном механизме чтения и письма, на усвоении содержания изучаемого, школьник главную долю своего внимания уделяет на изучение неизвестных слов. Все время, таким образом, умственные силы школьника разбиваются в двух направлениях – в сторону изучения непонятных слов и в сторону усвоения знаний”. Ниже, говоря о результатах изучения русского языка в “украинской” школе, авторы записки утверждают, что “русский язык, изучаемый без помощи постоянного разговорного языка учащихся, и по окончании школы продолжает оставаться для бывшего школьника собранием более или менее непонятных слов”. В другом месте записки (стр. 2б и 3а) “украинский” язык приравнивается к инородческим языкам Российской империи и поставляется в такое же отношение к русскому языку как языки польский и литовский. “Так, допуская польский и литовский языки в число предметов преподавания народной школы в губерниях с коренным польским или литовским населением, ведомство Министерства Народного Просвещения не распространяет этой меры на местности с малорусским населением. Уже в самое последнее время Министерство Народного Просвещения издало правила, которыми допускается родной язык для преподавания в инородческих школах; а школа для населения, говорящего на малорусском языке, остается в прежнем положении”.
Но с таким определением отношения “украинского народа” к русскому народу и “украинского” языка к русскому языку никоим образом нельзя согласиться, так как этого не позволяют ни история, ни языковедение. История показывает, как единый даже в начале исторической эпохи русский народ, представлявший собой одно из славянских племен, разделен был силою событий на три части, вошедшие в различные политические группы и утратившие в силу этого на некоторое время внешнюю связь между собой, но никогда не терявшие внутренней связи, обусловленной общностью православной веры, церковного славянского языка и языка письменности. При изменившихся обстоятельствах все эти три части вновь соединились и политически, образовав вновь общерусское государство. Таким образом великороссы, малороссы и белоруссы исторически представляют собой части одного и того же русского народа, но не являются особыми народами в том смысле, в каком таковыми могут быть признаваемы в известном отношении отдельные славянские племена, как русские, болгары, сербы, поляки, чехи и т. д. Еще менее оснований приравнивать малороссов к таким народностям, как литовцы, в их отношении к славянским народностям; литовцы, вместе с латышами, по отношению ко всем славянским народностям составляют такую же самостоятельную группу, как и, напр., народы германские, романские и разные другие, т. е. те народы, которые представляют собой отдельные ветви того общего родоначальника всех этих народов, который носит условное название индоевропейского.
Стремление известной части малорусской интеллигенции к признанию малороссов особым “украинским народом” и к включению малороссов в число инородцев по отношению к русскому народу, т. е. собственно к великорусской части этого народа, не имеют за собой никаких исторических оснований. Предвзятую мысль о коренном этнографическом различии между малороссами и великороссами некоторые лица пытались обосновать якобы научными данными и соображениями о том, что великороссы представляют собой группу финских и некоторых других не славянских племен, принявших русский язык, между тем как малороссы образуют собой чистое славянское русское племя. Но соображения такого рода, опирающиеся на некоторые действительные данные, указывающие на присутствие в русском народе обрусевших элементов из инородческих неславянских племен, представляют собой не что иное, как явно тенденциозное и преувеличенное толкование чисто научных данных. Смешение племен и народов – явление очень частое во всех периодах жизни человечества; из существующих народов очень немногие могут считаться, и то лишь до известной степени, народами чистыми, несмешанными; русский народ точно также не избег смешений с различными племенами нерусскими, причем эти смешения происходили не только в позднейшие времена, когда более или менее стали обнаруживаться различия в частях русского народа, но также и в древнейшее время, когда этот народ был единым по своему составу. Таким образом, оставаясь на почве объективных данных, можно утверждать лишь тот факт, что весь русский народ, во всех трех его частях – великоруссах, белороссах и малороссах, заключает в себе некоторое количество обрусевших инородческих элементов, но для определения того, сколько именно этих элементов и какие именно из них вошли в состав целого народа и отдельно в каждую из частей его, никаких бесспорных и объективных данных нет.
Итак, бесспорно можно утверждать лишь то, что, великороссы, белоруссы и малороссы представляют три части одного и того же народа, до известной степени обособившиеся друг от друга под влиянием известных исторических обстоятельств, но ныне пришедшие опять в непосредственное соприкосновение между собой и ведущие одну общую жизнь. Но насколько все эти три части русского народа являются обособленными? Прежде всего надо иметь в виду, что различия между тремя частями русского народа не могут быть сводимы к тем древнейшим различиям между разными русскими племенами, память о которых сохранила нам летопись: эти древнейшие русские племена при многочисленных перемещениях, которые они испытывали в своем передвижении с юго-запада на северо-восток и восток, смешивались между собой и образовали в известный период одну общую массу русского народа. В последующее время эти народные массы подверглись новой дифференциации, в результате которой явились три наиболее крупные части народа, образовавшие затем великороссов, белоруссов и малороссов. Таким образом различия между этими тремя частями русского народа не очень древнего происхождения и в силу этого уже не могли сделаться глубокими. Различия эти могли бы стать более резкими, когда все три части русского народа разъединились между собой политически и вошли в более тесные соприкосновения с другими народами, частью славянскими, частью неславянскими, когда великороссы подпали под власть татар, белоруссы и малороссы вошли в состав польского и литовского государства. Однако и эти внешние силы, которые могли бы резко обособить между собой три части русского народа, с одной стороны, действовали недостаточно продолжительное время, а с другой – эти разъединяющие силы встретили во всех трех частях народа сильное противодействие в сознании единства всего русского народа, которое уже укрепилось в них веками предшествующей истории и основывалось на единстве православной веры и языка церкви и письменности. Таким образом во всех трех частях сохранились все основные черты русского народа, в его отличии от соседних народов, в такой полноте, что последующее соединение этих частей в одно политическое целое не только не пробудило в них противодействующих стремлений, но, наоборот, вызвало к жизни ассимилирующие силы, стремление к сглаживанию тех неглубоких различий, которые образовались за короткий период внешнего разъединения частей народа. Экономические условия новейшего времени вызывают вновь перемещения народных масс и племенные смешения и таким образом идет новый процесс образования общей массы русского народа, в которой в самом недалеком будущем исчезнут различия между великороссами, белоруссами и малороссами.
При таких данных истории русского народа говорить о каком-то особом “украинском народе”, об его обособленности от русского народа настолько резкой, что требуется даже составление особых руководств для “украинских” учащихся в начальной школе, можно только в ослеплении порывом бессознательной глубокой вражды к установившемуся складу русского государства.
История народа отражается на его языке. История русского народа также отразилась на истории русского языка. Первоначально единый русский язык, составлявший собой одно из славянских наречий или языков, впоследствии распался на части, различные наречия, которые сводятся к трем главным группам: великорусская, белорусская и малорусская. Каждая из этих групп, нося общее соответственное название по общим признакам сходства между отдельными ее составными частями, распадается на части – наречия и говоры. Таким образом, можно сказать, что общерусский язык распался на три главных наречия – великорусское, белорусское и малорусское, из коих каждое, в свою очередь, распадается на большее или меньшее количество наречий и говоров. Каждое из этих трех наречий можно называть и языками, но не следует при этом забывать, что название это будет относительным: великорусский, белорусский и малорусский называются отдельными языками, будучи рассматриваемы по отношению к звуковым и грамматическим различиям между ними и без отношения к их происхождению; но рассматриваемые в отношении звуковых и грамматических сходств и в отношении к происхождению их из одного общерусского языка, они будут называться отдельными наречиями этого последнего языка.
Отсюда ясно, что если можно говорить об особом малорусском или “украинском” языке, в его отличии от “русского”, т. е. собственно великорусского, то отнюдь не в том смысле, в каком мы говорили, напр., о языке польском, чешском, сербском и т. д. в их отличии от русского языка вообще: эти славянские языки по происхождению представляют собой также отдельные наречия общеславянского языка, но они обособились друг от друга еще в доисторическое время, между тем малорусский язык есть только наречие общерусского языка, которое явилось в историческую эпоху существования русского языка, наряду с двумя другими его наречиями – великорусским и белорусским. Понятно затем, что еще менее оснований малорусский язык в его отношении к великорусскому сопоставлять, напр., с литовским языком, который по отношению ко всем вообще славянским языкам занимает такое же положение как, напр., языки германские и все вообще языки, происшедшие из общего праязыка, называемого условно индоевропейским.
Итак, малорусский или “украинский” язык есть не что иное, как часть, как одно из наречий русского языка, на которые распался этот язык в связи с распадением русского народа на соответствующие части. Но насколько обособились эти части, эти наречия русского языка, насколько они стали несходными между собой? По мнению составителей записки, “украинский” язык и “русский”, т. е. собственно великорусский, настолько различны между собой, что для “украинца” великорусский язык является уже совершенно чужым и непонятным языком. Такое представление о различии между малорусским и великорусским языками настолько же преувеличено, как и представление тех же составителей о различии между малороссами и великороссами. В действительности дело обстоит так. Все три наречия русского языка имеют обширный общий лексический состав, унаследованный из общерусского языка, слова различные, явившиеся в них большей частью путем позднейших заимствований из других языков, славянских и неславянских, в эпоху раздельной жизни трех частей русского народа, составляют во всех них настолько незначительную часть, что никоим образом не могут составить серьезной помехи для взаимного понимания частей народа, говорящих этими языками. Грамматический строй всех этих русских наречий один и тот же, с незначительными и редкими различиями для каждого из них, так что эти различия никакого влияния на удобопонятность каждого из них не оказывают. Остается звуковой состав этих наречий. В этом отношении все русские наречия представляют наиболее заметные различия, как и вообще различия между наречиями всяких языков выражаются заметнее всего и прежде всего именно в звуковом составе их. По различиям в звуковом составе и каждое из трех главных наречий русского языка распадается на большое число новых наречий и говоров, причем в пределах далее одного и того же языка наречия и говоры нередко очень заметно отличаются друг от друга; например, в великорусском языке очень заметно отличаются наречия южно-великорусские и северно-великорусские, точно также есть крупные различия по звуковому составу и между некоторыми наречиями малорусского языка. Это факт общеизвестный.
Следовательно, нельзя придавать звуковым различиям между малорусским и великорусским языками такого значения, что эти различия делают эти языки совершенно особыми друг от друга и взаимно непонятными; усвоить диалектические отличия великорусского языка для малоросса почти так же легко, как и, например, для южного великоросса усвоить диалектические особенности северно-великорусского наречия. Таким образом и в этом отношении великорусский язык не может быть признан для малоросса чуждым и непонятным языком.
Ввиду этого теряют свое значение ссылки составителей записки на педагогические авторитеты, требующие обучения в школе на родном языке. По поводу этих ссылок на педагогические авторитеты нельзя не заметить, что, оценивая факты беспристрастно, надо признать, что не только для малороссов, но даже и для таких более далеких славянских народностей, как поляки, чехи, сербы, болгары и т. д. первоначальное обучение на русском языке не может составлять серьезных затруднений.
Затем нельзя не указать на то, что составители записки говорят о пренебрежении в школе “живым народным языком” (стр. 3е). Но всякому известно, что в школах языком преподавания у всех культурных народов является не живой народный язык, а тот искусственный язык, который называется литературным. Литературный язык есть общий для всего народа, язык, при помощи которого объединяются все многочисленные живые наречия языка и становится возможным участие в культурной работе для всех частей данного народа, какими бы различными наречиями эти части ни говорили. В основе литературного языка лежит, обыкновенно, какое-нибудь одно наречие данного языка; но, входя во всеобщее употребление, оно пополняется постепенно элементами из разных других наречий и таким образом получает значение общего языка данного парода. Это мы находим и у нас: современный русский литературный язык имеет в основе московское наречие великорусского языка, но пополненное значительным числом элементов церковно-славянского языка и затем постепенно пополняемое заимствованиями из других наречий как великорусских, так и невеликорусских. Этот искусственный литературный язык таким образом получил значение общерусского языка, объединяющего все диалектические различия живых русских наречий. Этот язык и употребляется в нашей школе как язык, так сказать, нейтральный для всех частей русского народа. Усвоение этого языка для всех разновидностей русского народа, в том числе и для малороссов, является, понятно, еще менее затруднительным, чем усвоение какого-нибудь отдельного великорусского наречия.
Введение в школу “живых народных языков” было бы гибельно для культуры данного народа. Поэтому все культурные народы заботятся о народном общем языке и не допускают в школы местных наречий; напр., на всем пространстве Германской империи господствует в школе один литературный немецкий язык и исключаются из школы все даже наиболее крупные немецкие наречия, которые в иных случаях гораздо больше отличаются от общенемецкого литературного языка, чем у нас малорусский язык от литературного русского.
В новейшее время украйнофилы, правда, стремятся создать и такой общий литературный “украинский” язык, но этот язык, не имея под собой исторической почвы и являясь лишь механическим набором малорусских и иностранных слов, “удивительным малорусско-польско-немецко-латинским волапюком”, по меткому выражению профессора Флоринского,^[22] не имеет никаких зачатков жизненности, и для школы, во всяком случае, являлся бы более непонятным, чем литературный русский язык.
В результате нельзя не признать, что стремление обособить малорусскую школу путем введения в нее особого малорусского языка, в виде ли какого-нибудь живого народного наречия, или в виде того искусственного “волапюка”, о котором было сказано выше, есть не что иное, как проявление слепой и бессмысленной вражды к установившемуся уже единству русского государства и русского литературного языка. И нельзя назвать эту вражду иначе как бессмысленной, нельзя ничем оправдать ее: в то время как культурные народы, говорящие действительно различными и взаимно непонятными языками, делают попытки создать хотя бы искусственным путем общий язык для объединения своих сил в культурной работе, наши украйнофилы пытаются разрушить уже установившееся историческое единство всех частей русского народа, предлагая устранение из народной школы общего русского языка и заменяя его местными наречиями в частях русского народа.
В заключение нельзя не остановиться отдельно на некоторых из тех доводов, которые составители записки приводят в пользу предлагаемого ими законопроекта.
Так, составители записки ставят в вину русскому языку преподавания в школах Малороссии малую грамотность местного населения.
Малое распространение грамотности в России среди всех населяющих ее народностей есть факт общеизвестный и доказывать его, как это делают авторы законопроекта, относительно губерний с малорусским населением, представляется излишним; Правительство, идя навстречу всеми сознанной потребности в широком распространении начального образования, уже внесло в Государственную Думу законопроект о введении всеобщего обучения, принятие которого обеспечит населению удовлетворение его насущной духовной нужды.
Во всяком случае, малое распространение грамотности в так называемых малорусских губерниях не может быть поставлено в связь с языком преподавания в начальных школах. Грамотности мало и недостаточно по всей России, и причин этого надо искать в политических и общественных условиях прошлого времени, а не в языке преподавания.
Ссылка авторов законопроекта на счастливое старое время, когда на Украине была чуть ли не повсеместная и поголовная грамотность, основывается на очень доверчивом отношении к сообщению чисто риторического характера. Архидиакон Павел Алеппский, известиям которого придается столь важное значение, говорит, ведь, не только, что в Малороссии, “все они (т. е. казаки), за исключением немногих… умеют читать”, но и что их “дети многочисленнее травы” и что в Московии в Коломне “гул колокольного звона, подобного грому, восходил до небес”, и что “в каждом приходе все присутствуют в своей церкви, мужчины, малые дети и женщины, при чем всякий приносит, по их обычаю, для церкви одну или несколько свечей, из коих к каждой приклеена копейка” и т. п. Совершенно иначе, чем приведенный первоисточник, говорит о второй половине XVII века исследователь истории Украины профессор М. Грушевский,^[23] один из столпов современного украинского сепаратизма. “Культурное оживление, литературное и просветительное движение, проявившееся в конце XVI и в начале XVII века, прошло бесследно. Оно не успело выйти из тесного круга чисто религиозных, полемических интересов… Даже народного языка не ввело оно в литературу… Школы уцелели в конце концов только сельские – где учил дьячок; несколько лучшие монастырские, так называемые базилианские, были сильно ополячены, как и сами базилиане вообще. И вообще всё, хотя немного образованное среди украинского общества, – даже не разорвавшее со своей национальностью, говорило и писало по-польски: это был “культурный язык” самого украинского населения”.
Таким образом, вряд ли исторические свидетельства говорят в пользу особой просвещенности населения былой Малороссии.
Что же касается обособленности малорусского языка от русского, то даже признаваемые украйнофилами ученые смотрят на этот вопрос иначе, чем составители записки. Так, профессор Е. Огоновский^[24] выражается так о происхождении русского языка: “нынешний русский язык произошел из смеси московского наречия, русинского (т. е. малорусского) и церковно-славянского”.
А профессор Потебня, глубочайший исследователь русского языка на почве сравнительного славянского языкознания, пишет: “русский язык, в смысле совокупности русских наречий, есть отвлечение: но, возводя теперешние русские наречия к их древнейшим признакам, находим, что в основании этих наречий лежит один, конкретный нераздробленный язык, уже отличный от других славянских”.^[25]
По вопросу же об обособленности малорусской и великорусской народностей и возможности их слияния между собой профессор и академик А. Соболевский^{[26] [27]} высказывается следующим образом: “малоруссы держатся крепко за свой язык и свои бытовые особенности. Столетие близкого соседства малоруссов с великоруссами не превратило их в великоруссов; полной ассимиляции не последовало, но начало ей положено. Как ни много еще малорусского у астраханских, саратовских, ставропольских, сибирских малоруссов, но судьба их ясна: процесс ассимиляции не может остановиться и не может идти в их пользу. Даже там, где сплошная масса малоруссов соприкасается с великоруссами, – ассимиляция наклоняется в пользу великоруссов. Так, в Воронежской губернии даже малоруссы патриоты указывают на такое направление ассимиляции”.
Говорить нечего, если бы русское Правительство пошло на уступки представителям того направления, которое хочет отколоть от 100-миллионного русского народа его четвертую часть, дело ассимиляции прекратилось бы и, возможно, что создалась бы враждебная русскому государству племенная группа, которая стремилась бы к отделению от единого государственного тела.
Проповедь о том, что малоруссы – особая народность, значительно отличающаяся от русских, подобно тому как от них отличаются западные и южные славяне, пошла из Австрии. В интересах австрийского правительства было внушать эту мысль подвластному ему русскому населению Галиции. После подавления венгерского восстания 1848 г. граф Стадион^[28] прямо заявил представителям галицкого народа, что они ничего не дождутся от правительства, если будут выдавать себя за русских. Ему приписывают создание немецкого термина “Ruthenen” в приложении к малороссам Галиции. Другой представитель австрийского правительства – Агенор Голуховский^[29] энергично поддерживал мысль о необходимости ограничения “рутенской” речи и письма от великорусских – путем введения латинского алфавита. Немало усилий приложил генерал ордена Воскресения Семененко^[30] в проповеди культурного различия и обособленности малороссов Галиции и Южной России от великоруссов. Его мысли усердно пропагандировались перед третьим польским восстанием: доказывалось, что великоруссы не славянского происхождения, тогда как малороссы, поляки и литовцы составляют одно целое. В словах, полных ненависти против русского народа и государства, ту же мысль повторял генерал Мерославский,^[31] вождь польских инсургентов. Для отдаления русских Галиции, Буковины и Угорской Руси от великоруссов придумано было малорусское фонетическое правописание. В периодической зарубежной печати стали сеять ненависть против России и русской культуры, проповедуя идею казацкой республиканской Украины. Дело, наконец, дошло в 1890 г. до провозглашения Романчуком,^[32] после сделки с поляками – Казимиром Бадени^[33] и кардиналом Сембратовичем,^[34] самостоятельности рутенского народа с особым национальным и политическим характером.
Под влиянием идей, возникших на австро-польской почве, и в России создалось течение, защищающее отдельность и “самостийность” малорусского племени. Представители российского украйнофильства в последние годы стали усиленно стремиться к введению преподавания на малорусском языке и в южных русских университетах, претендуя не только на отдельные кафедры, но на полное превращение этих университетов в очаги малороссийской культуры. В настоящее время авторами записки предлагается то же самое относительно народной школы.
Но Малороссия не нуждается во введении преподавания на малороссийском наречии. Это новшество нужно исключительно украинцам-сепаратистам, а не малорусскому народу, который дорожит знанием общерусской грамоты и стремится к приобретению этого знания.
Попытки к разделению двух народностей и их общего литературного языка на самостоятельные части вызывали и в настоящее время вызывают резкий протест со стороны многих галицко-русских патриотов. Так, депутат рейхстага Дмитрий Марков^[35] считает это стремление ничем иным, как только глупостью и варварством.
На основании всего вышеизложенного, я полагаю, что внесенный 37 членами Государственной Думы законопроект о языке преподавания в начальных школах местностей с малорусским населением должен быть отвергнут.

А. Шварц

(РГИА. Ф. 1276. Оп.4. Д. 701 Лл. 13-19 об.)

III.
РЕЗОЛЮЦИЯ “КЛУБА РУССКИХ НАЦИОНАЛИСТОВ”^[36] (В КИЕВЕ) ПО ПОВОДУ ПРОЕКТА ПРЕПОДАВАНИЯ В ШКОЛАХ МАЛОРОССИИ НА “УКРАИНСКОМ” ЯЗЫКЕ, ПРИНЯТАЯ ОБЩИМ СОБРАНИЕМ ЧЛЕНОВ КЛУБА 12 МАЯ 1908 Г.

Клуб
Русских националистов
в Киеве.

Рассмотрев внесенное 37 членами Государственной Думы предложение о введении в народные школы губерний с малорусским населением преподавания на “украинском” языке, с оставлением изучения русского литературного языка только как языка “государственного”, Клуб русских националистов в г. Киеве находит, что такое предложение всецело противоречит как здравым историческим и политическим взглядам, так и истинной пользе населения южно-русских губерний по следующим основаниям:

I. В предложении 37 членов Государственной Думы о преподавании на “украинском” языке признается необходимым наряду с обучением на малорусском языке обучение в начальных школах русскому языку, как языку государственному. Ст. 2 предложения гласит: “Русский язык, как язык государственный, составляет обязательный предмет обучения в этой школе”.
Такое противопоставление двух языков следует считать совершенно неверным и недопустимым. Общерусский книжный язык, конечно, является языком государственным для поляков, немцев, армян, грузин, татар и других инородцев, живущих на территории Русского государства; но для малоруссов и белоруссов он не только язык государственный, а свой, родной, близкий немного меньше, чем для великоруссов. По своему строю и происхождению он не может быть рассматриваем как принадлежность одних великоруссов, так как составляет общее культурное достояние всех ветвей русского народа, в том числе и малоруссов. Это положение составляет такой же бесспорный факт науки и жизни, каким признается племенное единство великоруссов, малоруссов и белоруссов. Чтобы убедиться в этом, достаточно припомнить главнейшие моменты истории развития общерусского литературного языка, имеющие себе соответствие в тысячелетнем ходе политической и культурной жизни русского народа.
Русский книжный и образованный язык создавался постепенно в течение длинного ряда столетий при живом участии всех ветвей русского народа, из которых каждая внесла из своего диалектического разнообразия свою лепту в общерусскую духовную сокровищницу. В древнем периоде (X-XIV в.) в письменности господствовал язык церковно-славянский или так называемый славяно-русский язык, служивший одним из главных средств культурного единения дробных русских племен, мелких княжеств и народоправств. Только в памятниках из сферы юридической и государственной выступает в более чистом виде живая народная речь, притом с различными диалектическими оттенками. Однако в этот период ни один из областных диалектов не получил гегемонии над прочими и не возвысился до роли самостоятельного языка. Зато между всеми ими поддерживался самый живой и непрерывный взаимный обмен. В среднем периоде (XV-XVII в.), когда Русь в политическом отношении делилась на две половины – восточную и западную, московскую и польско-литовскую, в каждой из половин сохраняет свое значение языка литературного язык церковно-славянский, но рядом с ним развиваются и к концу периода получают условную устойчивость два особых, довольно искусственных книжных языка – восточнорусский и западнорусский. Сходство между ними заключалось в том, что и тот, и другой содержали в себе значительное количество церковнославянизмов, а различие состояло в том, что в западнорусском языке к церковнославянским элементам примешивались, кроме многочисленных полонизмов, элементы народных говоров, то белорусских, то червонорусских, то украинских, причем последние в конце концов возобладали, а в восточнорусском церковно-славянская основа речи была испещрена элементами живых великорусских говоров, преимущественно московского. Дуализм этот, однако, не мешал и в средний период известному взаимодействию областных говоров, так что не было полной обособленности между восточнорусским и западнорусским книжными языками. Так, напр., князь Курбский, выходец из Москвы, принимал деятельное участие в западнорусской литературе, наряду с князем Острожским,^[37] конечно, приспособляясь к нормам местного книжного языка. Церковнославянская грамматика западно-русса Мелетия Смотрицкого^[38] (1619 г., в Вильне), Катихизис Лаврентия Зизания^[39] и Краткое исповедывание веры (1645 г., Киев) были переизданы в Москве вскоре после появления оригиналов в пределах Западной Руси и пользовались широким распространением на востоке не только в XVII в., но и в XVIII в. Киевские ученые: Епифаний Славинецкий,^[40] Симеон Полоцкий,^[41] Дмитрий Ростовский,^[42] Стефан Яворский,^[43] Феофан Прокопович,^[44] Гавриил Бужинский,^[45] Симеон Кохановский^[46] работали в области литературы в Москве с не меньшим успехом, чем в Киеве, и содействовали перенесению в Москву не только западнорусской учености, но также некоторых особенностей западнорусского книжного языка. Новый период в развитии русского образованного языка (XVIII-XIX в.) ознаменовался прежде всего слиянием западнорусского языка с восточнорусским в один общерусский язык. Это слияние последовало непосредственно за политическим соединением Малороссии с Московским царством. Затем с Петровской эпохи постепенно прекратился старый книжный дуализм в пределах Русского государства: язык деловой (грамот, актов, статейных списков, судебников и проч.), пропитанный элементами народных говоров, мало-помалу сливается с славяно-русским, захватывая вместе с тем всю область не только государственной и общественной, но и литературной жизни. Дальнейший процесс развития русского образованного языка, завершившийся выработкой того типа его, какой наблюдается в настоящее время, состоял в том, что, благодаря замечательной литературной деятельности Ломоносова, Карамзина, Крылова, Пушкина и многочисленных их последователей, церковно-славянские элементы отошли на задний план, уступив свое место стихиям живой народной речи.
Совершенно естественно, что, в силу исторических и политических условий, великорусское наречие (преимущественно московский его говор) заняло первенствующее положение в ново-русском образованном языке, определив его тип главнейше в звуковом отношении. Так всегда бывает при образовании литературных языков: одно наречие или говор вследствие чисто внешних причин возвышается над другими, получает над ними гегемонию и составляет фон возникающего литературного языка. Но, помимо основной великорусской стихии, наш образованный язык принял в себя немало стихий из малорусских и белорусских говоров. Передатчиками этих стихий, помимо уже раньше полученного наследия, были многочисленные ученые и поэты, выходцы из Западной Руси, писавшие на том же книжном языке, средоточием которого была Москва и вообще Восточная Русь. Так, для ХVIII в. достаточно назвать: духовных писателей Амвросия Юшкевича,^[47] Кирилла Флоринского,^[48] Анастасия Братановского,^[49] Иоанна Леванду,^[50] проповедника и историка Георгия Конисского,^[51] путешественника Василия Григоровича-Барского,^[52] поэта Ипполита Богдановича^[53] и друг., для XIX в.: Капниста,^[54] Нарежного,^[55] Гнедича,^[56] Гоголя,^[57] С. Глинку,^[58] Гребенку,^[59] Некрасова,^[60] Костомарова,^[61] Гр. Данилевского,^[62] Вс. Крестовского,^[63] Марка Вовчка,^[64] Мордовцева^[65] и мн. друг. Таким образом, современный русский литературный и образованный язык нужно считать плодом многовековой культурной работы передовых людей всего русского народа. Он создан общими усилиями всех его ветвей и потому составляет для всех их одинаково драгоценное достояние. Для всех их он есть нечто свое, близкое, родное, а не только официальный, государственный язык. Так и смотрят на русский литературный язык, язык Пушкина и Гоголя, малоруссы как в массе своей, так и среди широких образованных кругов. Только единицы и небольшие партийные кружки оспаривают правильность этого взгляда, опирающегося на историю и сознание всего русского народа.^[66]

II. Простой житейский опыт, помимо всяких научных исследований, учит нас тому, что русский южанин прекрасно понимает русского северянина и наоборот, и что никогда еще не возникало вопроса о том, чтобы при сношениях малоруссов с великоруссами требовалась помощь переводчиков. Как звуковые, так равно и словарные отличия южных наречий от северных в сущности настолько незначительны, что нисколько не препятствуют свободному словообмену между представителями тех и других. Это обстоятельство отметил еще основатель русского литературного языка Ломоносов, который писал: “Народ Российский, по великому пространству обитающий, невзирая на дальнее расстояние, говорит повсюду вразумительным друг другу языком в городах и в селах. Напротив того, в некоторых других государствах, напр., в Германии, Баварской крестьянин мало разумеет Мекленбургского, или Бранденбургский Швабского, хотя все того же немецкого народа”. А из того, что говоры русского народа, раскинувшегося на громадном пространстве Восточной Европы и Сибири, несколько разнятся один от другого, отнюдь не следует, чтобы было необходимо, жертвуя единством русского народа, разрабатывать для каждого говора особый литературный язык, выдвигая вперед все отличия, которыми он разнствует от родственных говоров, и тщательно затирая все черты сходства. Такая ковка новых искусственных литературных языков была бы делом самоубийственным для народного духа, требуя бесцельной затраты огромного труда, и противоречила бы современному стремлению не только отдельных народов, но и целых групп человечества к возможно тесному взаимному сближению.

III. “Украинский” язык, о введении которого в школы хлопочут 37 членов Государственной Думы, создан в последнее десятилетие галицкими украинофилами, с г. Грушевским во главе. Он построен совершенно искусственно на почве той обильной польской примеси, которая внедрилась в малороссийские говоры во время многовекового подчинения Малороссии и Юго-Западного края политическому главенству Польши, и не только по духу, но и по словарю, фразеологии и синтаксису стоит ближе к языку польскому, нежели к русскому. Жители южно-русских сел совершенно не понимают этого уродливого языка, в чем каждый может убедиться собственным опытом. Усвоение грамотности на этом языке будет для сельских детей гораздо затруднительнее, чем на языке русском. А одновременное преподавание в народной школе двух книжных языков, общерусского, уже сложившегося, и “украинского”, еще вырабатываемого по особым приемам, притом с применением к последнему новопридуманного запутанного фонетического правописания, должно создавать непреодолимые трудности для усвоения детьми русской грамоты. При соблюдении первого требования предложения 37 членов Госуд. Думы, о преподавании на родном, т. е. малорусском языке, оно должно свести на нет обязательное обучение общерусскому языку.

IV. Толки украиноманов о том, будто поднятие образования в народной среде тормозится преподаванием на русском языке – тенденциозное измышление, которое опровергается сорокалетним опытом земских училищ южно-русских губерний; сотни тысяч учащихся были обучены грамотности на русском языке и с успехом пользуются этой грамотностью на всех поприщах жизни. Книги и газеты на “украинском” языке не находят себе читателей не только в малорусских селах, но даже и среди интеллигентных малоруссов, так как деланный книжный “украинский” язык равно непонятен ни малорусским крестьянам, ни интеллигентам. Введение “украинского” жаргона гг. Грушевских может вызвать серьезные затруднения в преподавании, так как указанный жаргон переполнен не только польскими, но даже латинскими и немецкими словами, которые потребуют от учителей продолжительных объяснений. Теперь же учителю легко объяснить какие-либо неудобопонятные сельскому дитяти слова из книжки, ибо их сравнительно очень немного.

V. Полная внутренняя несостоятельность предложения 37 членов Государственной Думы подтверждается характерным явлением современной жизни, наблюдаемым на территории Зарубежной Руси. В восточной, русской части Галичины, при содействии поляков и центрального венского правительства, уже лет пятнадцать назад введено во всех школах, между прочим, и начальных, преподавание на том “украинско-русском” языке, который теперь предлагают узаконить для народных школ Малороссии. Что же оказывается? В настоящее время значительная часть галицко-русского народа открыто выражает свое недовольство этим школьным языком, находя его трудным для усвоения и видя в нем тормоз для успехов народного просвещения. С лета прошлого года по всей области происходят народные собрания, на которых составляются резолюции о введении во всех школах русской Галичины преподавания на общерусском литературном языке, а венский рейхсрат завален сотнями петиций от русских сел с ходатайствами в том же духе. Таким образом, авторы законопроекта настаивают на заведении у нас в Малороссии того порядка вещей, который в Галичине принес свои горькие плоды и осужден значительной частью самого народа, как явление не только не полезное, но прямо вредное. Галицкие русские стремятся к установлению тесного культурного общения с остальной Русью, а мы будем стараться о том, чтобы разрушить сложившееся веками культурное единство русского народа.

VI. При нынешней густой сети железных дорог население чрезвычайно легко и охотно передвигается с места на место, ища заработков, вступая в деловые сношения вне зависимости от расстояния и т. д. Непривычка с школьного возраста к русскому языку только стесняла бы малорусское население в его насущнейших интересах. Рынок труда и поприще деятельности для него сузились бы в угоду фантастическим прихотям нескольких заеденных политиканством украиноманов.

VII. Совершенно ясно и бесспорно, что предложение 37 членов Думы преследует цели не педагогические, которыми прикрываются авторы предложения, а исключительно политические. Цель украиноманов – создание политически независимой Украины, так называемой “самостийной Украины”. Для этого украиноманам надо создать отдельный и независимый украинский народ, который бы считал себя не имеющим ничего общего с великоруссами. Для этого же в свою очередь надо было создать самостоятельный украинский язык. Над этим украиноманы и трудились, выковав в Галиции тот жаргон, о котором говорилось выше. Но этот “язык” в России оказался без применения. Малоруссы, живущие в пределах России, считают себя русскими, а русский язык – своим родным языком и читают и пишут на этом языке. Брошюры и газеты на малорусском языке никакого распространения не получили, несмотря на все старания украиноманов, ибо народ совершенно не понимает жаргона гг. Грушевских. И вот при таких условиях украиноманы в основу своей политической программы поставили введение преподавания в школах на украинском языке. Такая школа имеет назначением отучать малороссов от русского языка и приучать их к украинскому жаргону. Другими словами, назначение украинизированной школы заключается в разрушении народного сознания о единстве русского народа, в внедрении в умы малоруссов мысли о полной отдельности русского народа, в воспитании их в чувствах духовной розни с великоруссами и национального и политического сепаратизма. Вот истинная цель проектируемого введения преподавания в Малороссии на совершенно непонятном народу галицком книжном жаргоне.

VIII. Мечты украиноманов о создании “самостийной” Украины совершенно беcпочвенны и неосуществимы. Но введение преподавания на “украинском” языке в школах Южной России, если бы таковое осуществилось, было бы радостно приветствуемо всеми врагами России и славянства по той же причине, по которой украинофильство в Галиции всегда пользовалось самой деятельной помощью австрийского правительства. В частности, осуществлению проекта 37 членов Думы порадовались бы и поляки: они даже помогут вогнать этот клин в общерусское национальное и политическое тело. Не говоря уже о том, что всякий раздор между двумя ветвями единого русского народа им очень на руку (ведь гибель Польши обусловливалась, главным образом, воссоединением Малороссии с Великороссией), поляки ведь мечтают тоже об “отбудовании” независимой Польши, притом непременно Польши “от моря и до моря”, т. е. с включением в состав ее правобережной Малороссии. И вот тогда для поляков преподавание на “украинском” языке явилось бы превосходным средством для облегчения полонизации малорусских сел. Главное – отучить малороссов от русского языка, а от жаргона Грушевского до польского языка – один шаг. Но до самостоятельной Польши, слава Богу, так же далеко, как и до “самостийной” Украины.

(РГИА. Ф. 1276. Оп. 4. Д. 717. Лл. 1-3 об.)