Современный читатель, увлекающийся историей России, становится все более избалованным качественными изданиями. Он имеет возможность определенного выбора из числа и научных концептуальных монографий, и книг развлекательного характера, и иллюстрированных дайджестов. В этом потоке издательской продукции, кажется, найдется товар на любой вкус, но изощренный взгляд ищет на книжных полках нечто особенное, соединяющее легкость стиля, глубину взгляда и изящество оформления.
Именно к последней категории я и отношу увидевшую свет в издательстве Гарвардского университета книгу “Россия вступает в мир, 1453-1825”. Ее жанр неоднороден: это и иллюстрированная коллективная монография, и академически выполненный каталог выставки. Сами издатели назвали свой труд “сопроводительным томом” (companion volume) к одноименной выставке. Успех изданию обеспечили одновременно три фактора: удачный замысел книги, хорошее финансовое обеспечение проекта и высокопрофессиональный авторский коллектив, работавший под редакцией профессора Синтии Х. Виттекер.
Формальным поводом к проведению выставки послужил трехсотлетний юбилей Санкт-Петербурга. В связи с этим Публичная библиотека Нью-Йорка решила выставить на показ зрителям свои богатые коллекции русских источников. Всего было представлено 250 экспонатов: иллюстрации из редких книг и рукописей, карты, гравюры, акварели, графические рисунки, редкие издания. Чтобы отобрать их и создать единую концепцию экспозиции, ее кураторы Эдвард Казинек и Роберт Дэвис изучили более 3,5 тысяч томов, находящихся в составе библиотечной коллекции. Основа этих фондов сложилась в конце XIX столетия в результате слияния двух книжных собраний – библиотек “Astor” и “Lenox”. В XX веке, уже в постреволюционной России, зимой 1923-1924 гг., Публичной библиотеке удалось сделать самое крупное приобретение русских книг, рукописей и гравюр.
Экспозиция охватила период с середины XVI по первую четверть XIX века. Организаторы признаются, что и тематика выставки, и хронологические рамки определялись содержимым коллекции. Набор экспонатов и тот факт, что выставочная экспозиция была приурочена именно к юбилею столицы Российской империи, побудили научных кураторов сделать упор на визуальной репрезентации великорусской культуры и культуры элит. Впрочем, устроители оговорились, что рассматривали проделанную работу как демонстрацию “одной из сторон в панораме русской истории” и желали таким образом привлечь внимание американцев к неординарным людям и их культуре (P. xii).
К созданию книги были привлечены ведущие русисты: сотрудники Нью-Йоркской Публичной библиотеки, знатоки текстов русской истории Э. Казинек и Р. Дэвис; ведущий специалист по русской графике, книжным иллюстрациям и фотографиям Е. Бархатова (Национальная библиотека Санкт-Петербурга); М. По, основатель и соредактор журнала “Kritika”, автор ряда книг по русской истории; профессоры Э. Олверт, М. Раев, И. Райфман, Р. Уортман (Колумбийский университет), Д. Крейкрафт (Иллинойский университет) и С. Виттекер (Нью-Йоркский университет) – всемирно известные исследователи русской политической и культурной истории, основатели научных школ и направлений.
Устроители выставки просили исследователей выбрать для очерков такие темы, которые бы позволили использовать экспонаты и в качестве источников, и в качестве иллюстраций. Вероятно, выполнить поставленную задачу было не просто, но в итоге предложенный подход оказался плодотворным. Он имеет не только сугубо практическую (издательскую) логику, но и аксиологический смысл. Ведь речь идет о периоде русской истории, для которого характерно доминирование визуальной культуры над письменной. Литературоцентризм в российскую культуру пришел вместе с рождением русских политических элит европейского типа. При анализе проблемы формирования российской идентичности логично было оттолкнуться не от ее вербального концепта, а от визуального образа. Отметим, что такой ракурс позволяет зрителю-читателю воспринимать вербальный и визуальный тексты данного издания в их органическом единстве.
Рецензируемое издание включает 8 очерков и 120 иллюстраций. Во введении Синтия Виттекер представила его концепцию. Сквозным сюжетом книги и фокусом исследования стала проблема идентичности и самоидентификации России. В отличие от других изданий сходной тематики, авторский коллектив постарался избежать в ее освещении европоцентризма. “Мир” представляет здесь не только Запад, но и Восток, то есть у России присутствует глобальное окружение, взаимодействие с которым не сводится к рецепции европейских интеллектуальных ценностей и усвоению россиянами европейского способа рационализации. Как в экспозиции, так и в издании представлены сюжеты, связанные с центральной и северной Европой, с Османской империей и Персией.
Большинство опубликованных в данной книге очерков относится к истории XVIII в. Раздел, написанный Маршалом По (“Дистанцированный мир: отношения России и Европы до Петра Великого”), является для читателя вводным. На основании текстов, составленных побывавшими в Московском царстве европейцами (З. Герберштейн, А. Шлихтинг, Р. Барберино, Х. фон Штаден, Я. Ульфельдт, Д. фон Бухау, А. Краузе, Е. Таубе, Г. Флетчер, А. Олеариус), исследователь реконструирует тот образ Московии, который формировался при ее восприятии человеком извне. В записях, сделанных иностранцами, Россия предстает в виде восточной деспотии. Люди здесь грубы и рабски лицемерны, политика по отношению к соседям – агрессивна, культура – чужда. Такая репрезентация зафиксирована не только в вербальных текстах, но и в визуальных образах. Географическая дистанцированность Московии воплощена в картах, глядя на которые, зритель видел удаленную от европейского центра (а значит, центра мира) восточную периферию цивилизации с редкими городами и населенными пунктами. В книге воспроизведена одна из ранних русских карт мира (“Книга глаголемая Космография”), а также европейские карты Московии XVI-XVIII веков. Культурная дистанцированность передана через книжные иллюстрации и графические рисунки, сопровождающие записки европейцев о Московии. Среди них есть уникальные экземпляры. Таковым, например, является прижизненный графический портрет царя Алексея, сделанный врачом Самуэллем Коллинзом. Он вынесен дизайнером издания на обложку.
Очерк Джеймса Крейкрафта “Санкт-Петербург: русский космополис” знакомит читателя с историей создания столицы Российской империи и политикой царя-реформатора, внедрявшего в повседневный российский быт европейские культурные нормы. Рассказ иллюстрируют топографические карты Петербурга, портреты Петра I и шведского короля Карла XII, гравюры М. И. Махаева с видами Петербурга, архитектурные проекты Л. Руска, гравюры из альбома Х. Г. Г. Гейслера и Х. Г. Шенберга.
Богатую серию книжной графики представляет читателю текст Ирины Райфман “Екатерина II как покровительница русской литературы”. Виньетки, портреты русских литераторов, обложки периодических изданий, книжные иллюстрации, образцы шрифтов сопровождают рассказ об интеллектуальном наследии екатерининской эпохи и литературном творчестве императрицы.
Поскольку не только литераторы, но и художники внесли свой вклад в конструирование российской идентичности, Елена Бархатова сосредоточила внимание на визуальных репрезентациях империи и россиян европейскими графиками XVIII века. В фокусе ее очерка “Визуальная Россия: Россия екатерининской эпохи глазами зарубежных графиков” – творения А. Дальштейна, Ж.-Б. Лепрейса, Ж. Л. Девильи, Ж. Делабарта, Ф. Кампореси, В. Кокса, Х. Г. Х. Гейслера, Д. А. Аткинсона, а предметом анализа явился характер и способ их визуальных описаний России. Альбомы всех этих мастеров графики имеются в коллекции Публичной библиотеки Нью-Йорка.
Расширяет представление читателей о путях российской самоидентификации очерк Ричарда Уортмана “Тексты исследования и европейская идентичность России”.^[1] Объектом его изучения стали материалы научных экспедиций, карты, описания флоры, фауны и этнических групп, населяющих пространства империи. Посетитель выставки в Нью-Йорке имел возможность познакомиться с изображениями этнографических “костюмов” коренных народов востока и севера России, опубликованными в четырехтомнике И. Г. Георги, с путевыми зарисовками Г. И. Шелехова, А. Е. Мартынова, В. Кокса, Г. А. Саричева, И. Ф. Крузенштерна, Г. Х. Лангсдорфа, Л. А. Чориса, мог видеть первые издания отчетов о путешествиях и экспедициях.
Марк Раев в статье “Появление русского европейца: Россия как полноправный партнер Европы” констатировал, что к началу XIX в. Россия уверенно ощущала себя европейской державой – и таковой признавали ее соседи. Виды респектабельных окрестностей Петербурга с дворцами и ухоженными парками, помпезные обложки императорских грамот, военные карикатуры на Наполеона, мемориальная медаль Ф. П. Толстого, с изображением русского рыцаря, дарующего ветвь мира стоящей на коленях деве-Франции – весь этот визуальный ряд подтверждает выводы исследователя.
“Западная” идентичность русской элиты поддерживалась и воспроизводилась институтами европейского типа: школой, общественной печатью, гражданской и военной службой, интеллектуальными и филантропическими обществами. Европейский союз, в котором участвовала, а порой и лидировала Россия, был воплощен в рисунке неизвестного автора в 1816 г. В центре его композиция из элементов военного обмундирования армий, участвовавших в свержении деспотии Наполеона. Визуальным завершением очерка М. Раева является удачно подобранная картина, изображающая петербургскую набережную, написанная в 1815 г. британским художником. Как и в очерке М. По, это взгляд на Россию извне. Но при сопоставлении “картинок” XVII и начала XIX в. видно как сильно этот взгляд изменился – исчезла дистанцированность. Напротив, “мир” теперь сам устремился в Петербург в виде больших и малых морских кораблей разных стран.
Казалось бы, давняя мечта российской власти осуществилась: империя стала частью Европы. Но в тот момент, когда “западная” идентичность России фактически состоялась, начинается раскол и трансформация. Определенную роль в этом сыграли восточные приобретения империи. На протяжении XVIII в. Восток существовал в российском сознании как утопический проект, как земля роскоши и сказочных чудес, отмечает Эдвард Олверт в статье “Восточная ориентация России: колебания в отношении западной Азии”. Продвижение империи в Азию побудило одних россиян рассматривать собственную культуру как продукт взаимодействия восточной и западной цивилизаций или приписывать ей роль “моста” между ними, а других – начать скорбеть об утрате славянской или московской особости. “Восточная тема” в русской жизни предстает перед читателем в видах азиатских городов, картах Османской империи и Персии, гравюрах с изображением двора шаха и султана, книжных миниатюрах арабских изданий, запечатлевших образы русских людей.
Во введении Синтия Витекер изящно перекинула мост из исследуемого русского прошлого в постсоветское российское настоящее, объяснив читателю, что правительственный проект формирования русского европейца имел противоречивые последствия для самой власти. Участвуя в войне с Наполеоном, тысячи русских солдат в 1813-1814 гг. побывали на Западе, и многие из них вернулись с желанием участвовать в общественной жизни. Однако правительство воспрепятствовало дальнейшей европеизации. После восстания декабристов, и власть, и интеллигенция заговорили об опасности перенятия и использования “западных” культурных и политических моделей. И сейчас в России все еще продолжаются споры о приобретениях и потерях национальной культуры, связанных с ее взаимодействием с окружающим миром. В начале XXI в. “страна борется за то, чтобы стать ‘нормальной’, так же, как в начале XVIII в. она стремилась стать ‘современной’” (P. x). Устроители выставки и создатели книги считали важным показать предысторию этих дебатов, их смысл и значение для идентичности россиян и адекватного восприятия современной России.
Завершает книгу очерк Эдварда Казинека и Роберта Дэвиса “Послесловие: Славянская коллекция Нью-Йоркской Публичной библиотеки”. По сути, этот очерк является своеобразным ответом на возможные вопросы удивленных посетителей выставки и читателей о том, каким образом все эти богатства оказались в Нью-Йорке. Это рассказ о судьбах книжных фондов и библиотекарях, увлекательная история странствий книг и рисунков. Одновременно очерк позволил предоставить на страницах издания место тем “картинкам”, которые выпали из сферы внимания других авторов. В их числе оказались учебные книги по арифметике и военному делу XVII-XVIII вв., гравюры с видами европейских городов из частных собраний россиян, уникальные этнографические зарисовки, манускрипты царских указов, лубки, фривольные сатирические рисунки, а также иллюстрации из редких факсимильных изданий. Все эти культурные ценности были приобретены библиотекой на пожертвования благотворителей и оказались в фондах благодаря компетентности нескольких поколений библиотекарей. “Важно подчеркнуть, – пишут авторы, – что Славянская и Восточноевропейская коллекции не являются собранием дорогих вещей. Как раз наоборот” (P. 183).
Издание сопровождено справочным аппаратом – каталогом выставленных экспонатов, указателем имен, хронологической таблицей, каждую иллюстрацию сопровождает научный комментарий, приведены справки об авторах очерков. В целом издание сделано с большим уважением и к русской культуре, и к читателю.
И все же… Неблагодарное дело – критиковать за то, чего в книге нет. В этой связи я предпочитаю судить не столько об “отсутствующем”, сколько о “наличествующем”. Закрыв последнюю страницу, читатель ощущает эффект “послевкусия” от увиденного и прочитанного. У меня же осталось неутоленное чувство “интеллектуального голода”. Изданию такого уровня явно не достает размышлений об источниковых особенностях визуального текста вообще и “русских” экспонатов из коллекции Нью-Йоркской библиотеки, в частности. По моему мнению, выставка задает именно такой ракурс рассмотрения темы. Собранные же под единой обложкой оригинальные исследования, так или иначе, могли бы органично коррелировать с ней. Без данного сюжета выставочные экспонаты выглядят собранием случайно оказавшихся вместе книг и рисунков, коллекцией произведений литературы и искусства, связанных лишь общностью происхождения и фактом пребывания в стенах одного депозитария. Между тем, это, конечно, не так.
“Картинки” прочно “спаяны” между собой единым “генетическим кодом”. Раскрыть его – значит ответить на вопросы о том, что и как визуализировалось в Российской империи. Например, каковы были онтологический статус изображения, ресурс его достоверности и, наконец, что скрывалось за намерением художественной передачи реальности? Каким был эстетический канон в Московском государстве XVI-XVII вв., и как он изменился в XVIII-XIX столетиях? Какие приемы стилизации и обобщения использовали художники, и как их творения прочитывали современники? Позволяет ли коллекция Нью-Йоркской библиотеки судить о визуальных поисках идентификации россиян?
Отсутствие данного сюжета в рассматриваемой книге побуждает воспринимать текст как научное сопровождение-комментарий к юбилейной экспозиции, изысканный вариант экскурсии, вместо того, чтобы воспринимать выставку как основу и повод к исследованию. Конечно, поднятые вопросы могут показаться в данном случае излишними, но к публикациям выдающихся русистов, привлеченных к работе над данным изданием в одном коллективе, мы привыкли относиться как к прорывам, открывающим новые области для исследований, поэтому читательские ожидания в отношении материалов, выходящих из-под их пера, всегда завышены.