Распад Советского Союза, являвшегося главным конституирующим элементом общности советский народ, сопровождался разворачиванием процессов национально-культурного возрождения. 1990-е годы были отмечены мучительными поисками новых дискурсов идентичности и языка, соответствующего возникшим реалиям и задачам. Новые языки описания и обоснования единства национальных сообществ конструировались, в первую очередь, интеллектуальной элитой, что находило отражение в СМИ, научных публикациях, художественных текстах. В ситуации отсутствия или неразработанности некой сформулированной “национальной идеи” основанием новой идеологической программы нередко становился исторический миф о славных героях или былых государственных образованиях. Эта ситуация сама по себе достаточно универсальна для обществ, недавно обретших политическую самостоятельность и вовлеченных в процессы нациестроительства. Однако очень интересны случаи, когда в поисках исторической легитимации национального единства обращаются к фигурам наднациональным, когда национальную государственность пытаются укоренить в традиции имперской политии. При этом происходит ретроспективная “национализация” имперского/наднационального прошлого, однако и современный национальный проект, в основу которого закладывается, по сути, имперский архетип, обретает амбивалентный характер.
Сегодня в общественном сознании многих монгольских народов актуализируются представления о былом величии, славных страницах истории – “Золотом веке” XIII столетия. Особую роль в этом процессе играют тропы “Монгольской империи” и “Чингисхана”, которые структурируют неразвитую сферу политического дискурса: архетипические символы государственности и героя (культурного, исторического, политического). Они включаются в систему политической мобилизации, основным двигателем которой является этническая солидарность, и становятся элементами новой “этноидеологии”, апеллирующей к этнической политической памяти с расширительным или даже абстрактным толкованием пространства истории и его элементов. Модерный феномен идеологии и средневековые исторические фигуры и политические образования находят точку пересечения в мифологизации общественного сознания, которое модернизирует исторические феномены, вменяя им свойства и логику современного общества, и одновременно перекодируя реальность на языке мифопоэтического мышления. “Этноидеология” выдвигает в качестве центрального мифа этничность с соответствующими атрибутами (этногенез замещает космогенез традиционной мифологии, а исторически подкрепляемая легитимация прав на территорию – космологию). При этом границы “этничности” конструируются символически (во многом в зависимости от того, разделяют ли члены сообщества историческую мифологию этноса),^[1] а исторический миф модифицируется в соответствии с современными территориально-политическими и этнодемографическими реалиями (когда искажаются или забываются элементы мифа, не подтверждающие эксклюзивные права наследия претендующей на них группы). На наших глазах происходит окончательная институционализация “этноидеологии”, когда историческая мифология получает санкцию на государственном уровне. 2006 год объявлен правительством Республики Монголия официальной датой 800-летия образования Чингисханом Монгольской империи, в Республике Бурятия это событие также будет отмечаться как важная часть истории бурят.
Не отказываясь формально от гражданской российской принадлежности, идеологи бурятского национального возрождения пытаются сконструировать “воображаемое сообщество”, между членами которого существовали бы более близкие отношения, основанные на общности “земли и крови”. Причины укрепления/изобретения этнической идентичности следует искать и в истории взаимоотношений с русскими на протяжении веков, и в страхе ассимиляции-русификации, и в специфике самой России как полиэтнического общества. Новый национальный проект не ориентирован изначально на конфликт с легитимностью российской политической нации. Однако идентификация с историей монголов, с цивилизующим воздействием буддизма, позволяющего расширить границы культурной принадлежности не только до общности монгольских народов, но и до Центрально-Азиатского региона в целом, в перспективе выводит бурятское “изобретаемое сообщество” за рамки Российской Федерации. Таким образом, имперское наследие Чингисхана играет двусмысленную роль: оно сплачивает этнос, защищая от размывающего воздействия глобализации и ассимиляции, но оно же и провоцирует расширительную интерпретацию границ этноса, игнорируя многие племенные различия ради гипотетической “монгольской общности” и преодолевая существующие границы политических наций. Хотя история не знает сослагательного наклонения, в работах бурятских ученых можно встретить недвусмысленные заявления:

“Считаем, что наши проблемы не приняли бы столь болезненного характера, если бы мы регулярно общались с Монголией, с монгольским миром и опирались на их помощь и поддержку. Нам надо понять, что если мы пойдем вместе с другими монгольскими народами, то мы, буряты, сохранимся как бурят-монгольский этнос. Ради сохранения этноса решительно сблизиться и тесно сотрудничать с ними, в первую очередь в культурном и языковом отношении, – такова одна из наших насущных задач.” ^[2]

Имперское наследие, воплощенное в образе Чингисхана, сплачивает этнос – и одновременно подчиняет его более широкой общности, например “монголосфере” или “евразийскому пространству”. Этот процесс совсем недавно наглядно продемонстрировал прошедший 28 октября – 4 ноября 2005 года в г. Улан-Удэ Первый кочевой^[3] международный театральный фестиваль “Желанный берег”, тема которого – “Лики Чингисхана”.^[4] За год до фестиваля его организатор Андрей Борисов в интервью Валерию Коровину говорил:

“Самый лучший способ организоваться – это заразиться одной идеей. …Нам нужно по всей России собирать эти духовные силы, нам нужен “список” талантливых людей. …Этих людей надо искать и объединять. И самое главное – идея, вокруг которой мы соберёмся. В частности, какие-то проекты, наподобие фильма о Чингисхане. ^[5] Я на днях встречался с министром культуры РФ Соколовым, и он меня поддержал в этом стремлении, согласился с тем, что за Уралом, на северо-востоке, нужно проводить фестивали. Эти территории как-то культурно оказались отделены. Я предложил провести “кочующий фестиваль”, который будет перемещаться из города в город. …Олонхо – это якутский эпос… Мать Чингисхана была из племени Олонхосутов. Олонхосут – это эпический певец… всё есть в Олонхо – опера, балет. Хотя мы всё это фрагментарно берём с Запада. При этом основное отличие в том, что в эпосе есть сакральность, которая в современном искусстве утрачена, остаётся только форма... Это и есть фундамент для Евразийского творческого союза.” ^[6]

Сакральный текст олонхо, исполнение которого создает пространство своего мира^[7], – его исполнитель олонхосут (центральная фигура) – приписывание генетического родства с ними матери Чингисхана – Чингисхан как центральная идея фестиваля – вот мифологемы, через которые моделируется Евразийское пространство фестиваля и культуры, которую он репрезентирует и одновременно моделирует.
На сайте “Евразия” пропагандируется “Чингизидская миссия Андрея Борисова”:

“Андрей Саввич Борисов, министр культуры Якутии и культовый режиссер, один из организаторов ёрдынских обрядов (летний общебурятский ритуал. – Авторы), стал не только сценаристом действа. Он приехал из Якутии во главе самой многочисленной делегации для того, чтобы начать съемки эпохального фильма о Чингисхане. Этот фильм – суть сакрального делания самого Борисова. Он относится к искусству так, как относились к нему в Традиции: это инструмент сакральной ритуализации. Эпопея Чингисхана – не только дань истории и даже не только героическая личность. Это также надвременной завет, вечная ось, организующая бытие великого континента. Тот, кто прикасается к теме Чингисхана, трогает тайную онтологию империи. Сам Борисов говорит об этом так: Это фильм о рождении Империи. О рождении Империи в сознании одного человека, а потом о рождении, становлении Империи разных племен, разных родов. О том, как и почему им, разрозненным ранее, необходимо было объединиться. Объединиться и создать эту великую Империю, а впоследствии и великую Евразию. Для нас это важно. Я смотрю сейчас разные фильмы, в том числе западные, с названиями “Последний император”, “Гибель империи”, “Падение Империи” и т. д. А сегодня в России стоит вести разговор о создании и становлении Империи. В позднесоветское и перестроечное время образ “империи” имел отрицательное значение. А сегодня для нас ясно, что все изменилось. Не в том, конечно, понимании, в каком это слово толковалось в СМИ в постсоветское время… А в положительном понимании, что без Империи малые народы не могут жить. Ведь империя оберегает, Империя охраняет. Поэтому я и взялся за такой фильм, как “Повеление Чингисхана о рождении Империи”.”^[8]

По мнению организаторов фестиваля, его проведение “способствует ощущению родства по крови и духу народов тюрко-монгольской семьи накануне грядущего 800-летия образования под властью Чингисхана единого монгольского государства”.^[9] Границы общего пространства – евразийского, центром которого стала фигура Чингисхана, – моделировались географией театров, приехавших на фестиваль, что постоянно подчеркивалось в интервью, публикуемых в газетах.

“Фестиваль, как бы объединяя родственные по духу и происхождению монголо-тюркские народы, приурочен к 800-летию образования монгольской государственности, которая будет отмечаться в Монголии в следующем году… “Как родственные народы, мы решили внести вклад в увековечение памяти Чингисхана”, – сказал А. Н. Ким-Кимэн (заместитель председателя Государственного Собрания Республики Саха (Якутия). – Авторы). – “Ибо корни наши идут отсюда, с берегов Байкала”.”^[10]

При этом подчеркиваются политическая лояльность проекта национального возрождения и гражданская миссия фестиваля, выходящая за рамки художественных задач: “Целью проведения фестиваля явилась консолидация духовных сил России”.^[11]
Постоянное смешение регистров описания этнического-лингвистического-геополитического единства характерно для стихов Есугея Сындуева, он как будто говорит языком фестиваля, параллельно с которым в газете “Правда Бурятии” печатались его произведения: “Сестра моя Якутия, / Якутия Саха”; “Я братством с калмыком / горжусь неспроста. / И – схожестью однолицей… / Мне жаждой полета / Крылья свело, / До него^[12] взлететь мне бы, / Чтоб реять с ним крыло о крыло, / Под Вечным Синим небом”; “Эй, бурят русскоязычный, / Евразийский стык! / Где же твой гортанный, зычный, / Песенный язык? / Он на городские стены / Предков вел твоих, / На просторах Ойкумены / Он звучал как стих”.^[13] И словно переложение этих стихов в прозе звучит рецензия на спектакль “Чингисхан”:

“И только беспредельная вера во всемогущество Великого Вечного Синего Неба помогла Чингисхану с честью пережить все испытания. Так в нем рождалась и крепла непреклонная вера повелителя, потрясателя вселенной, который мечтал установить на Земле царство справедливости, верховенства закона во имя мира и покоя.” ^[14]

На наших глазах формируется единый метатекст, основанный на тропах Монгольской империи и личности Чингисхана. В связи с приближающимся юбилеем этот метатекст все активнее превращается в универсальный язык культурных практик, порождая новую мифологию современного идентификационного дискурса. Авторы публикуемых ниже статьей предлагают анализ языка дискурса национально-культурного возрождения монгольских народов. Представляя разные научные традиции и демонстрируя различные научные подходы, предлагаемые вниманию читателей статьи реконструируют амбивалентную картину. Монгольское имперское наследие и легендарная фигура Чингисхана оказываются могущественными факторами национальной мобилизации, но в то же время “имперская специфика” обретаемого национального наследия постоянно смещает фокус нового национального дискурса, релятивизируя уже, казалось бы, выстроенные этнические, территориальные, лингвистические и историко-культурные границы.