Одним из важнейших “национальных” образов, сохраняющих свое конституирующее значение для исторического и национального сознания как бурят, так и монголов, является образ Чингисхана, активно используемый в современном конструировании национальной идентичности (мы-образа).^[1]

“Великое деяние Чингисхана по объединению всех монгольских народностей, его легендарная биография и мудрые наставления, героические заслуги его верных сподвижников, совершенная философия и культура кочевников не могут не вызывать гордости не только монгольского, но и других народов нашей земли, служат неиссякаемым образцом подражания. Тема Чингисхана, которая в недавнем прошлом была одной из запретных, в настоящее время обрела такую свободу, что вышла далеко за рамки научных изысканий.”^[2]

Под образом Чингисхана в настоящей статье имеются в виду генеральные черты мифа, конструируемого бурятскими интеллектуальной и творческой элитами в процессе национально-культурного возрождения. Выявление того, какие элементы этого образа “работают” на сотворение новых коллективных идентичностей, и является нашей задачей. Исследование образа Чингисхана в контексте бурятской политической мифологии ХХ века демонстрирует его полисемантичность и изменчивость, трансформация этого образа определяется разнонаправленностью дискурсов этнической, культурной, религиозной идентификаций.
В современном бурятском историческом сознании миф-образ Чингисхана стал основой формирования двух уровней идентичности: бурят в границах общемонгольского мира (бурят-монголы) и бурят, включенных в буддийскую цивилизацию. Последнее направление можно обнаружить уже в бурятской историографии XIX века, однако разрабатывалось оно только в контексте политической истории, где актуальной оставалась династическая связь государственности (Тибет – Монголия – Бурятия) как механизм сакрализованной трансляции власти. Включенность бурят в буддийскую цивилизацию остается одной из парадигм современного дискурса национально-культурного возрождения.^[3] Интерпретация же сакральной мифологии, характерная для монгольской исторической литературы: Чингисхан как перерожденец Ваджрапани, чакравартин и т.п. – не получила развития в современном бурятском дискурсе. (Хотя справедливости ради необходимо заметить, что старые ламы, по словам С. П. Нестеркина, в беседе с ним называли Чингисхана защитником веры, завоевание которого уберегло Евразию от тотальной исламизации: ведь монголы стали щитом на пути продвижения ислама). Оформление идентичности буряты, с одной стороны, и секуляризация общественного сознания – с другой, привели к необходимости выработки нового образа Чингисхана, не сводящегося к функции сакрализации власти в парадигмах буддийской мифологии. Поэтому восприятие Чингисхана как наследника власти первых буддийских монархов исчезает из идентификационного дискурса с развитием секуляризованного государства в ХХ в. В современном конфессиональном дискурсе (буряты – часть буддийской цивилизации) мне также не удалось обнаружить присутствия мифологемы “Чингисхан”.
Для лидеров национального возрождения интерпретация образа Чингисхана в парадигме бурят-монгол/Бурят-Монголия оказалась гораздо более значимой. Эта парадигма может задаваться через культурно-историческое измерение: “Безусловно, наша культура должна взаимодействовать с культурой соседних народов, монголов прежде всего. При этом необходимо всемерно оберегать от разрушения национальных основ своей культуры. Необходима инвентаризация ее содержания и истоков”.^[4] И тогда подчеркивается также необходимость общего языка и письменности:

“Общение монголоязычных народов меж собой на одном общепонятном языке или на одном из их же диалектов – дело очень важное, даже исторически необходимое. Почему? Развиваясь дальше, мы не должны все более отличаться между собой, а, наоборот, сближаться и, наконец-то, стать единым народом с единым языком, ибо язык, как известно, наиболее характерный признак народа… Нужно создать литературный язык, общий для всех монголов с единой грамматикой… Создавая общий литературный язык, нужно пригласить к участию всех ученых из Внутренней Монголии, МНР, Калмыкии, Бурятии, и не только филологов, но просто красноречивых, острых на слово людей… тогда мы сможем стать единым народом с единым языком, ну, а диалекты никуда не денутся, они будут подпитывать основной литературный язык. А писать, конечно, мы должны на старомонгольском, на этом стоячем, спускающемся как бы с неба языке, который выбрал великий Чингисхан (выделено мной. – Т.С.).”^[5]

Достаточно распространенным в массовом сознании остается предание о монгольской прародине бурят, популярно высказывание: “земля в Монголии ждет бурят”.^[6] Ревитализация идеи общности “крови и почвы” бурят и монголов способствует тому, что в газетных публикациях и статьях ученых последнего десятилетия активно обсуждается проблема “адекватного” самоназвания “исконного этноса”, т.е. монголам по крови, которым юридически запрещено на официальном уровне “называться по имени матери и отца одновременно – бурят-монголами, как это было до 7 июля 1958 г. Между тем властным структурам Республики Бурятия, в том числе и тем, которые представляют интересы большинства ее населения, было бы этичнее всего решиться вернуть материнское имя коренному этносу”.^[7]
При этом следует подчеркнуть, что панмонголизм подобных высказываний не является политическим экспансионистским проектом. Речь идет скорее об использовании панмонгольской идеологии в качестве мобилизационного ресурса, направленного внутрь бурятской нации с целью ее консолидации на основе единой культурно-исторической идентичности. Согласно формулировке молодого бурятского ученого,

“панмонголизм – это актуализация групповой идентичности, которая дает перспективу монголоязычному сообществу выступать как единое целое в ситуации политической мобильности… Платформой этой идеологии является мифологизированная память о средневековой истории Монголии, символическим выражением которой является образ Чингисхана.”^[8]

Речь, прежде всего, идет о национально-культурных аспектах общности, что подчеркивается в большинстве публикаций.

“Представляется, что восстановление исконного названия [Бурят-Монголия] откроет определенные перспективы в возрождении и углублении национальной основы нашего языка, культуры в целом... Восстановив название бурят-монгольский, мы признаем, что буряты имели древнюю культуру, созданную совместно с другими монгольскими народами. Этот акт будет способствовать расширению контактов между ними, укрепит их дружбу и сотрудничество, прежде всего, в области культуры и языка.”^[9]

Какое место занимает мифология Чингисхана в этом проекте? Она является одним из средств коллективной самоидентификации, через нее репрезентируются представления о социальном и политическом порядке, реальном или воображаемом (ожидаемом, желаемом). В историко-культурном дискурсе образ Чингисхана прописывается разносторонне и подробно: с одной стороны, этому герою, воину-полководцу приписываются позитивные человеческие качества. С другой, он все больше становится выражением/воплощением государственности и приобретает черты абстрактного идеального властителя – вождя и стратега. Более того, в историко-культурном дискурсе актуализируются черты сакрального правителя, позволяющего космологизировать пространство нации. Безусловно, Чингисхан выступает в качестве культурного героя: демиурга, творца нового справедливого мира и человечества, создателя письменности, связанной, как и рождение самого Чингисхана, с Небом. Очень популярна в этой связи интерпретация знаков и символов Монгольской империи как проявлений средневековой “глобализации”. Такому прочтению благоприятствуют сами масштабы “протонациональной” территории – империи, реально занимавшей значительную часть Евразии.

“Флаги и гербы в известной мере отражают состояние общества, государства, а если копнуть глубже, то фазу этногенеза или степень этнического напряжения. Возьмем времена Чингисхана, когда 400-тысячный народ-государство, народ-войско покорил миллионы людей, или 80% населения и территории Евразии. Лидер монголов был одержим идеей создания единого царства, где торжествовали бы закон и справедливость, свобода совести и веротерпимость (здесь и ниже выделено мной. – Т.С.). Видимо, поэтому цвет знамени был белый, синтетически включавший все цвета радуги. На уровне глубинного подсознания это коррелирует с громадным этническим разнообразием созданной монголами империи. Россия унаследовала от монголов: белый хан – белый царь, белая гвардия, а также Гэсэр – цезарь-царь.”^[10]

В историко-культурном дискурсе соотнесение истории бурят с историей Монгольской империи приобретает все большее значение. Когда в 1992 г. в связи с торжествами, посвященными 830-летию со дня рождении Чингисхана, демонстрировался четырехсерийный монголо-японский фильм “Мунх тэнгрийн хучин дур” (“Силою вечного Неба”), газета “Бурятия” писала: “Кинотеатр ‘Прогресс’, где демонстрировался он, пожалуй, никогда не знал такой ‘осады’ зрителей. Огромный интерес к фильму объясним: это интерес к национальной истории (здесь и ниже выделено мной. – Т.С.), к яркой и противоречивой личности Чингисхана, ‘святыне монгольских народов’; это стремление постичь историческую и неотъемлемую от нее нравственную истину”.^[11] В этом контексте становится знаковым название книги Ялбака Халбая “Чингисхан – гений”, посвященной Чингисхану как выдающейся личности, “сумевшей правильно понять исторические потребности, условия развития тогдашнего общества”.^[12]
Подчеркивание принадлежности Чингисхана всему монгольскому миру, его роли в объединении монгольских племен, составивших ядро Монгольской империи, – одна из главных черт историко-культурного дискурса национального возрождения. Помимо этого, Чингисхану приписывается “развитие монгольской экономики и культуры”, государственной традиции и военного искусства.^[13] Для подкрепления своей точки зрения один из адептов подобного мнения обращается к книге французского исследователя Мишеля Хоанга, который писал: “Объединяя кочевые племена, Чингисхан боролся против хаоса, против разделения. Чтобы не вернуться снова в небытие, ему нужно было вынести хаос за пределы своей страны; монгольская военная машина, такая, какой он ее выковал, чтобы сохранить целостность союза и помешать его расчленению на отдельные племена, не могла не вести завоевательные войны, это был единственный способ борьбы с внутренними распрями”.^[14] Следует заметить, что у французского автора, в отличие от его бурятских почитателей, монголы – не столько этническое сообщество, сколько цивилизационное – кочевые племена. С другой стороны, М. Хоанг эксплицитно подчеркивает цивилизаторскую роль Чингисхана, трактуя хаос не только в профанном, но и в сакральном смысле: само существование Чингисхана и его деятельность космологизирует хаос, тем самым устанавливая порядок. Эта мысль Хоанга оказывается созвучной современному бурятскому национальному возрождению, в котором именно цивилизаторская роль Чингисхана и покорение хаоса становятся центральными элементами историко-культурного дискурса.
В значительной части публикаций последних лет подчеркивается сознательная направленность предпринятых великим полководцем шагов по преобразованию мира. Так, комментируя книгу Я. Халбая, Ш. Б. Чимитдоржиев особо подчеркивает, что в ней уделяется особое внимание “созидательной деятельности средневековых монголов на родине и в различных уголках Евразии, политике чингисидов по сближению народов Востока и Запада, по взаимовлиянию и взаимообогащению их культур”.^[15] Философ И. С. Урбанаева подчеркивает продуманность и целенаправленность всей деятельности Чингисхана, который якобы “сознательно культивировал отрефлексированную им центрально-азиатскую традицию…, чтобы обеспечить единство своего мира и навести в нем порядок, соответствующий понятию человека и человеческого достоинства”.^[16] Яса, по мнению автора, была тем механизмом, посредством которого Чингисхан пытался “вернуть утраченный порядок, восстановить Великую Правду…, направить народ на путь истинный”.^[17] В доказательство справедливости современных оценок всемирной роли Чингисхана приводятся ссылки на авторитеты прошлого:

“Если итальянец Марко Поло еще в конце века выразил свое искреннее и глубокое сожаление по поводу не завершенной до конца миссии императора-миротворца (здесь и далее выделено мной. – Т.С.), этого, по его словам, “безукоризненно честного человека и мудреца”, и если француз Жуэнвиль подбросил еще большего накала топливо в костер всеобщей признательности и доверия к императору-миротворцу и его преемникам со стороны духовных авторитетов Западной Европы, сказав при этом только о том, что “он держал народ в мире”, то более поздняя французская ориенталистика в лице таких певцов монгольского мира, как Поль Пеллио, Ренэ Груссе, Мишель Хоанг, Жан-Поль Ру, во всеоружии фактов заявляет, что именно эпоха Чингисхана обеспечила человечеству невиданный подъем всеобщей материальной и духовной культуры, наступление нового времени, эпохи подлинного царства терпимости, т.е. говоря на языке нынешних политиков, эпохи плюрализма и мирного сосуществования народов.”^[18]

Ссылаясь на Эрэнжен Хара-Дабана, С. Ш. Чагдуров пишет, что Чингисхан стремился к завоеванию мира, “чтобы установить для всего Человечества эру идеального общемирового порядка и благоденствия, когда ‘прекратятся взаимные войны и создадутся условия для мирного процветания человечества как в области духовной, так и материальной культуры’”.^[19] Нравственный характер личности Чингисхана и воистину космический характер его свершений подчеркивает лама М. Р. Чойбонов:

“Чингисхан завоевывал не ради порабощения, а ради познания людей, тайны Вселенной, быта, нравов, устоев разных народов, наций и созиданий. …монголы Чингисхана разрушали замкнутость, косность сознания, религиозную нетерпимость, этноцентризм мышления и создавали новое, открытое евразийское пространство и планетарное мировоззрение… Чингисхан – духовный наставник народов, вселяющий веру и надежду в непоколебимость духа, очищающий людские души… он является, в первую очередь, духовным наставником, нравственно воспитывающим и призывающим всех быть честными, сильными духом, смелыми. Непоколебимость духа Великого Монгола, признанного сегодня “Человеком тысячелетия”, его целеустремленность, вера в свой завтрашний день, вера в объединение многих народов в одно целое, в возможность их совместного проживания на разных территориях от восточных рубежей Азии до середины Европы.”^[20]

Ему вторит археолог Б. Б. Дашибалов:

“Но Чингисхан принадлежит всему миру. Он не может быть только китайским, монгольским, казахским или бурятским, он был вне этнических рамок. Монголы XIII века были носителями идеи евразийства, они разрушали замкнутость, косность сознания, религиозную нетерпимость и создавали открытое евразийское пространство и планетарное мировоззрение. …Громадное государство Чингисхана просуществовало более 200 лет потому, что его жители обрели справедливость, закон и порядок.”^[21]

Разрушения, неизбежные при завоевательных войнах, интерпретируются как расчистка почвы для установления нового, высшего порядка:

“Покоряя народы, он прежде всего на завоеванных территориях вводил порядок, правосудие, запрещал под страхом смертной казни ограбление неприятеля.^[22]
В ходе этих вторжений они – предки наших коренных народов республики [бурят-монголы, хамниганы, сойоты. – Т.С.] – не только разрушали более высокие, чем у них (“более цивилизованные оседлые земли”. – С.Ч.), центры цивилизаций Ирана, Китая и других христианских, исламских и буддийских стран, но тут же все восстанавливали, воздвигая на развалинах разрушенного более эффективное государственное и политическое устройство, более устойчивую экономику, более емкую культуру [выделено мной. – Т.С.].”^[23]

Естественно, что в этой перспективе период Монгольской империи воспринимается как “золотой век” истории человечества. В приведенных высказываниях выделяются следующие основные идеи. Прежде всего, это констатация создания в качестве своего мира обширного единого “евразийского” пространства воистину планетарного значения, под эгидой выдающегося правителя. Причем границы ядра этого пространства моделируются достаточно широко: и как этнические – монгольские народы (бурят, монголы, калмыки), и как территориальные – народы, населяющие Прибайкалье (бурят-монголы, хамниганы, сойоты), и как цивилизационные – кочевые племена. Характерной чертой этого мира является его упорядоченность (космологизированность), что определяет и его цивилизующую функцию.
Известно, что космологизация пространства начинается с его сакрализации – установления Центра. Эта тема также широко представлена в историко-культурном дискурсе национального возрождения конца ХХ века. Согласно традиционным представлениям, человек (социум) располагается в Центре мира – наиболее сакрализованном локусе, что предполагает проявление какой-либо иерофании, некоего вторжения священного. Прежде всего, сакрален сам Чингисхан (“священный предок”). Космологизирующую функцию, по мнению Б. Халбаева (Ялбак Халбай), выполняет и имя возглавляемой Чингисханом общности – монгол, что обосновывается им собственным переводом данного этнонима: “Чингисхан был монголом. Сам этноним ‘монгол’ родился при Чингисхане, это гордое имя он дал своим сторонникам. А означало оно в переводе с бурятского ‘миний гол’, ‘моя основа или опора’”.^[24] Безусловно, данная интерпретация носит знаковый характер. Оставляя без комментариев ее научную обоснованность, подчеркнем высокий семиотический статус предложенного перевода – “моя основа или опора”, поскольку само монгольское слово “гол” (Axis mundi) является эксплицитным выражением порождающего центра – пупа Земли, откуда происходит благо. Можно упомянуть использование этого же термина И. С. Урбанаевой в моделировании сакрального пространства монголов:

“Еще одно важное значение Баргуджин-токум как сакральной территории монголов выявляется в “Тайной истории монголов”, где встречается название “Колбаргучжин-догум”… термин кул (гул) или кол (монг.-тюрк.), имевший широкое распространение в тюрко-монгольском мире, в качестве значений обладал смыслом “центр”… Баргуджин-токум, являвшаяся, как мы полагаем, “центром страны Баргу”, имела для “коренных монголов” особое значение, потому что корни Чингисхана по линии Алан-гоа уходили в эти места, в “центр страны Баргу”. Вся же “страна Баргу” простиралась на Восток вплоть до Онона, где родился Чингисхан.”^[25]

Интерпретация автором значения монгольского слова как центр позволяет ей говорить об особой сакральности территории: “Байкальская Азия продолжала считаться Монголией, а местность Баргуджин (Баргузин) имела для всех монголов особое значение ‘священной земли’”.^[26] Здесь следует заметить, что в тексте “Сокровенного сказания” интересующее нас слово передано в транслитерации как мягкорядное kцl, и уже Н. Поппе предложил переводить как озеро,^[27] в то время как центр записывалось как твердорядное qol (§ 142, 170, 226, 247).
В рамках дискурса национально-культурного возрождения актуализируются и другие маркеры центра и связанные с ними представления; прежде всего, выделяются территории, обладающие наивысшей сакральностью: место рождения, трон/престол, место захоронения.
Известно, что место рождения до сих пор сохраняет для бурят огромное значение, с ним связаны особые обряды почитания. Это объясняется захоронением там последа.^[28]
Поэтому и в современном дискурсе обнаруживаются, зачастую без ссылки на источник, аллюзии, связывающие рождение Чингисхана с территорией проживания бурят. Сохранявшиеся в коллективной памяти на протяжении столетий легенды и предания о связи группы с великим историческим прошлым воспроизводятся в индивидуальной судьбе. Показательным в этом отношении является следующий газетный текст:

““Я оттуда, где родился Чингисхан. Недалеко от нашей деревни на берегу реки Онон есть песчаный холм. Его веками наносили ветры. Там когда-то было стойбище, где родился великий воин – Темучжин”. – Так неожиданно начался наш разговор с капитаном Владимиром Цыденжаповым в одном из московских госпиталей.”^[29]

Но локализация места рождения Чингисхана или его предков на территории Бурятии актуальна не только для обыденного сознания. Б. Б. Дашибалов считает, что “прародительница чингисидов Алан-Гоа родилась на хори-туматской земле Баргуджин-Токум, простиравшейся вокруг Байкала”.^[30] В моделировании своего пространства через включение в его центр бурятских территорий активно участвуют и представители творческой элиты, не удовлетворенные результатами работы ученых. “В исторической литературе нет точного указания географического расположения топонима ‘Баргуджин-токум’”, – пишет член Союза писателей России А. Гатапов и предлагает свое видение проблемы, не соглашаясь с теми, кто в это понятие включает регион от Саян до Забайкалья. На всей обширной территории вокруг Байкала он локализует место рождения Алан-Гоа, младшим сыном которой был Бодончар, предок Чингисхана, конкретно в долине реки Баргузин.^[31]
Сакрализующее значение имеет и пребывание Чингисхана на территориях современного проживания бурят, что было связано с его военными походами и нашло отражение в сохранившихся преданиях. “Фольклор в Закамне детально отражает походы Чингисхана, названия местностей Сагаан Морин и Улекчин прямо связывают с конем Чингисхана и собакой, встреченной им по пути”.^[32] Никто не оспаривает локализации места, где Чингисхан был возведен в ханы. Но поскольку престол как сакральный центр общности имел особое значение для ее сохранения, продолжают актуализироваться предания, приписывающие природному объекту на территории Бурятии связь с Чингисханом:

“Остановимся на одном природно-историческом объекте, называемом в народе “престол Чингисхана” (“Чингис хаанай шэрээ”). Это огромный камень… имеет с одной стороны “стул-сиденье”… Он лежит у самого подножия одной из вершин Саянских гор, называемой Хандагайтын Ундэр, на высоком (метров 10) отвесном берегу реки Баруун Хандагайта на довольно ровном месте… Это издревле почитаемое место в Тунке, связанное с именем Чингисхана и, как утверждают, с его деятельностью. Считается, что он в самом деле восседал на этом троне, за этим “столом”, исполняя ритуальные действия.”^[33]

Сакрализованность локуса престола усиливается и его местоположением – у подножия Саян, которые сами по себе являлись священными для бурят.
Специфической чертой “изобретаемой архаики” является отсутствие четкой границы между научной интерпретацией (через реконструкцию) прошлого и его модернизированной версией, обусловленной идеологизированным политическим дискурсом процесса национально-культурного возрождения. Чтобы построить дацан на месте, с которым миф связывал “Престол Чингисхана”, монах Лошон (ширетуй) долго изучал ксилограф, потом, сказав, что престол должен быть здесь, полдня бродил у подножья гор и нашел его.^[34] Так элементы “унаследованной архаики” включаются в процесс “изобретения архаики”: бытовавшему в бурятской среде мифу было найдено подтверждение в письменной традиции, что усилило авторитет предания, письменным текстом было представлено реальное доказательство существования “престола” (сооружения ширээ: престола и одновременно жертвенного алтаря).
Другим примером “изобретения традиции” в статье А. Л. Ангархаева, в которой он присваивает Чингисхана, связывая его с бурятской почвой, являются его рассуждения об этимологии Эргунэ-кун, которые приводят его к выводу о том, что Эргунэ-кун – это р. Иркут, что служит доказательством общности “крови и почвы”.^[35] Представленная А. Л. Ангархаевым цепочка доказательств, с его точки зрения, является подтверждением того, что “1. Памятник природы – камень “Престол Чингисхана”, – несомненно, является памятником истории. 2. Бурятский фольклор о Чингисхане имеет реальную основу – Северная Монголия, в том числе Бурят-Монголия – это ареал, к которому имели непосредственное отношение сам Чингисхан, его прародители и потомки”.^[36]
Иначе определяет местонахождение легендарной Эргунэ-кун И. С. Урбанаева, однако ее целью также является обоснование историко-национальной мифологии при помощи местного предания: “А река Селенга, долина которой была центром всех прежних сильных ханов и местом многих исторических сражений, имела тоже особое значение в истории монгольского мира. Не случайно с горой Дош, что выше села Ново-Селенгинск, местные буряты связывают предание о том, что здесь Чингисхан ковал железо. Здесь до недавних пор сохранялся кузнечный культ. Нетрудно увидеть связь этих представлений с древнемонгольским преданием о том, что предки ‘коренных монголов’ (дарлекинов) вышли из теснины, расплавив гору”.^[37] Характерно, что включение легендарных преданий в новый национально-исторический канон носит избирательный характер. Так, отбирается одна легенда, доказывающая, по мнению автора, связь данной местности с территорией выхода предков Чингисхана, но категорически отвергается другая: “гипотеза о мэн-у, переселившихся якобы с Амура на запад вплоть до Байкала и сменивших образ жизни и весь этнокультурный облик, положивших начало монгольской истории, выглядит произвольной и необоснованной”.^[38]
Для символического форматирования “своего” пространства не требуется даже сюжетно насыщенной легенды, достаточно спроецировать на конкретный ландшафт архетипический образ и затем “разматывать” его символическое содержание с привязкой к местности. Примером такого синтеза абстрактного символизма и топографии может служить работа журналиста Ч. Д. Гомбоина, который отталкивается в своих рассуждениях от цитаты из хранящейся у него рукописи Галдана Ленхобоева^[39]: “На вершине Хамар-Дабана находится знаменитое место – Обо Чингисхана. И существует версия, что Обо сложено по приказу Великого императора в честь его предков Бурдун Шино”.^[40] Собственные размышления Гомбоина основаны на довольно неопределенном указании на некие местные предания и абстрактное моделирование пространства через традиционные маркеры центра – обо, сэргэ, барисан:

“Из разговоров с местными жителями удалось выяснить, что место издавна почитается как Сэргэ Обо (в переводе Обо-коновязь), а коновязь у монголоязычных народов почитается как символ семейного очага, родного, а еще шире – родового стойбища. Можно предположить, что Сэргэ Обо или Обо Чингисхана почиталось и почитается как символ родовых угодий предков Великого хана. Молебен тут служили только специально посвященные шаманы, а присутствовать могли только вожди. На наш взгляд, это было молебном по соблюдению заповедей, завещанных Чингисханом соблюдать всем монгольским племенам в Их-хориг. Добавлю, что само Обо Чингисхана расположено на вершине Хамар-Дабана поблизости от горы Барисан. Название Барисан также указывает на святость этих мест.”^[41]

В этом тексте эксплицитно представлен процесс конструирования социокультурного пространства: автор совмещает легенду о существовании обо как объекта, сооруженного Чингисханом, с символизмом обо-коновязи как семейного очага. Универсальная коннотация образа коновязи как символа Axis mundi – Центра Мира – и обозначение конкретной территории как родового стойбища позволяет автору путем совмещения нескольких тропов и семантических контекстов локализовать родину Чингисхана и его предков на Хамар-Дабане. Одновременно Ч. Д. Гомбоин, как мы видели, связывает эту территорию с местом захоронения – Их хориг, что позволяет создать особый хронотоп бурят-монгольской мифологической идентичности:

“Еще при своей жизни основатель Великой Монгольской империи узаконил своей Ясой заповедность места захоронения своих предков (здесь и далее выделено мной. – Т.С.), в том числе и Байкальский регион как земли, где жили Буртэ-Чино и Гоа-Марал, как место Их-хориг – Великий запрет… правомерным будет предположить, что заповедная зона Их-Хориг – не только Бурхан Халдун, где, по Х. Пэрлээ, находится захоронение Чингисхана и его потомков, но и другие места в пределах Великой Монгольской империи, в том числе и Байкальский регион, долина Селенги.”^[42]

Цикличность мифопоэтического восприятия времени обеспечивает взаимозаменяемость предков и потомков, позволяя автору говорить о территории Бурятии (р. Селенга) как о территории предков Чингисхана. Основываясь на рукописи Галдана Ленхобоева “Древние памятники, свидетельствующие о происхождении бурят-монгольского народа”, Гомбоин включает в территорию Их-Хориг и Обо Чингисхана на Хамар-Дабане.^[43] По его мнению, подтверждением местонахождения Их-Хориг в районе Селенги является текст Рашид ад-дина: “Когда умер Ариг Бухэ, его тело отвезли на Буре-Ундур, которая является зоной великого запрета возле реки Селенги”.^[44] Итогом розыскной деятельности Гомбоина становится топографическая привязка и окончательное соединение предания и данных исторической географии:

“В Байкальском регионе, в этнической Бурятии с древних времен существуют места Их-хориг как историко-географический объект и как этико-экологические заповеди наших предков. Их-хориг как заповедная зона монголоязычных народов XII-XV вв. связаны с захоронением одного из ближайших потомков Чингисхана, его внука Ариг-Бухэ. И находится Их-хориг в предгорьях Малого Хамар-Дабана на территории Республики Бурятия.”^[45]

Актуализация идеи общности “крови и почвы” и конструирование национально-мифологического хронотопа позволяет идеологам “новой древней” бурят-монгольской идентичности сделать следующий важный шаг. Бурятия оказывается не только подлинной родиной рода Чингисхана, но и сакральным центром созданной им империи. Затратив немалые усилия для обоснования легитимности единства “бурят-монгольской” идентичности, лидеры бурятского национального возрождения фактически подчиняют монгольский компонент в этой связке – бурятскому. В этой связи показательны рассуждения Б. Б. Дашибалова:^[46]

“Можем ли мы говорить, что Чингисхан был бурятом? Нужно сразу оговориться, что в то время бурятский народ в его сегодняшнем виде не существовал. А были племена хори-монголов, булагачинов (булагатов) и керемучинов (эхиритов), которые сейчас стали частью бурятского этноса. Эти факты позволяют ответить на поставленный вопрос утвердительно. Да, он был бурятом! “Сокровенное сказание монголов” начинается с перечисления предков. Прародительница чингисидов Алан-Гоа родилась на хори-туматской земле Баргуджин-Токум, простиравшейся вокруг Байкала. Предком Чингисхана по материнской линии был Хорилартай-Мэргэн – хоринский бурят (здесь и ниже выделено нами. – Т.С.). Следовательно, Чингисхан родился среди хоринских монголов, которые издавна кочевали по берегам реки Онон. Член-корреспондент РАН, археолог С. В. Киселев указывал местом его рождения урочище Делюн-Болдок в Аге. Такое же урочище есть и по другую сторону границы, в Монголии, где тоже проживают буряты хоринского происхождения. Эти два места расположены недалеко друг от друга, а границы, разделяющей их раньше, не было. Поэтому Чингисхана можно с полным правом назвать бурятом”.”^[47]

Чингисхан становится бурятом, а буряты воспринимаются как прямые потомки Чингисхана. Сохраняющиеся в “коллективной памяти” представления об общности монголов и бурят ревитализуются в соотнесении индивидуальной жизни с Чингисханом и его потомками.^[48] В результате дуализм формулы “бурят-монголы” окончательно размывается и на смену символической идентификации и представлениям об исторической преемственности приходит органическое ощущение тождества современных бурят и монголов, объединившихся вокруг Чингисхана восемьсот лет назад. Именно это восприятие Чингисхана помогает современной бурятской журналистке передать глубинную “бурятскость” художника-“московского бурята”:

“Люблю смотреть картины, где есть лошади… Возможно, говорит какая-то далекая память, гены ушедших чингисидов (выделено мной. – Т.С.)… Гордится русский – в нем течет, / Быть может, кровь от Грозного Ивана. / А мне, возможно, и везет, / Что просто я – потомок Чингисхана…
Но все-таки, почему мы восхищаемся чингисидами, нам нравится тот великий напор, экспрессия, энергия, сила и мощь? А вот на картинах азиаты сегодня – вполне тихие, мирные, спокойные, очень скромные люди… В этой связи почему-то вспомнилась однажды виденная мною картина московского бурята Петра Яндане. По сути, это был автопортрет, названный “Чингисхан”. Вроде обычное скуластое азиатское лицо с раскосыми глазами, каких у нас много, рыжеватые до плеч волосы… Но, вглядевшись в картину, увидела в зеленоватых хищных глазах золотые маковки куполов церквей, объятые оранжевым пламенем…”^[49]

Таким образом, на наших глазах завершается процесс формирования национально-мифологической идентичности по канонам концепции Blut und Boden. Сначала форматируется определенный образ исторической территории (“почвы”), включающий в себя символически значимые для мифологемы Чингисхана локусы. Затем делается попытка доказать наличие кровных уз с легендарными монголами Чингисхана на основании уже заявленной общности территории. Возникшая дуальная модель “бурят-монгольского” этноса постепенно эволюционирует в сторону усиления доминирования бурятского элемента, пока сам Чингисхан и его империя не объявляются сугубо бурятскими феноменами. Парадоксальным образом полиэтническая и поликонфессиональная империя чингисидов оказывается востребованной в рамках локального проекта национального возрождения как основной ресурс национальной мобилизации. Образ Чингисхана, аппроприированный бурятскими интеллектуалами, помогает по-новому очертить границы “национального тела”, продолжая процесс, начатый формированием бурятского этноса в XVII-XX вв.^[50] и созданием в послереволюционные годы государственного образования на базе широкой этнотерриториальной общности населения Прибайкалья и Забайкалья.