1. “Отсталый” регион Российской империи^[1]

Территория нынешней Карельской республики исторически носит в Финляндии название “Восточная Карелия” (Itä-Karjala). Это название имеет глубокие исторические корни – единый в раннем средневековье регион проживания карел начиная с XIV века был разделён на две части между Новгородом и Швецией.^[2] На протяжении последующих шестисот лет граница неоднократно менялась, но неизменно к западу от неё господствовала европейская католическая, а потом – лютеранская традиция, а к востоку – русская культурная доминанта, основанная на православных, а впоследствии частично старообрядческих устоях. Так сформировались две карельские цивилизации, которые после присоединения Финляндии к России в 1809 году не только не слились воедино, но, напротив, различия между ними углубились. Новое российское государственное образование, Великое княжество Финляндское, со своими широкими правами автономии смогло инициировать быстрое экономическое развитие и национально-культурное объединение финской нации с постепенным преодолением шведского доминирования. Восточно-карельские районы никогда не присоединялись к Великому княжеству и, соответственно, не наделялись какими-либо автономными правами. В результате этого они в хозяйственном и культурном отношении стали глубокой российской периферией, экономическое развитие которой отставало от темпов роста населения, хотя условия были фактически не хуже финляндских. При этом, хотя население российской Карелии и росло, малоземелье и низкая результативность земельных реформ^[3] привели к тому, что плотность населения на этих территориях оказалась в шесть раз меньше, чем в Финляндии.^[4]
На последнем этапе имперского периода российской истории экономическое развитие и зрелый национализм Финляндии обусловили попытки финской стороны интегрировать восточно-карельские земли (особенно их северную часть).^[5] Эти попытки, названные в России “панфинским и лютеранским походом на православную Карелию”, встретили резкий отпор со стороны правящей элиты и самого Николая II. В результате экономическая изоляция Восточной Карелии от Финляндии углубилась, что, в свою очередь, усугубило отсталость края.^[6]

2. Эдвард Гюллинг – мыслитель и экспериментатор, “белая ворона” финских коммунистов

Формирование автономной Советской Карелии самым тесным образом связано с личностью Эдварда Гюллинга. Именно он был автором тех проектов и меморандумов, которые определили облик создававшейся автономии, он же возглавлял в 1918 году делегацию финских “красных” на переговорах с СНК Советской России по поводу передачи Восточной Карелии Красной Финляндии.^[7] Наконец, именно он с 1920 по 1935 годы возглавлял мягкой, но властной рукой экономическое строительство и политику Карельской Автономии.
Эдвард Гюллинг родился в 1881 году, вырос в средне–финском городке Икаалинен в относительно состоятельной финско-шведской семье и с детства был двуязычным. Гюллинг учился в Хельсинкском университете и посвятил свою докторскую диссертацию истории финских крестьян-арендаторов (торпарей – torpparit). В процессе непосредственного общения с торпарями Гюллинг проникся сочувствием к их стремлению к эмансипации, требования которой содержались прежде всего в программе социал-демократической партии Финляндии (Suomen sosiaalidemokraattinen puolue - SDP). В результате он в 1904 году стал членом СДП, однако это не привело его к марксизму – ни одна из его последующих работ не может считаться марксистской. Напротив, Гюллинг по-прежнему методологически оставался в рамках немецкой школы исторической социологии, которая стремилась дать толкование событий политики и истории исходя из их специфических исторических корней.^[8] В 1908 году Гюллинг был избран в парламент Финляндии и вскоре стал в нём председателем финансового комитета. Перед ним открылась и университетская карьера – в 1910 году он был назначен доцентом статистики Хельсинкского университета. Блестящее знание статистики сказалось и позже, – все его статьи советского периода имеют в своей основе богатый статистический материал.
Внутри социал-демократической партии Гюллинг занимал особую позицию – он настаивал на сотрудничестве с Аграрным союзом (Maalaisliitto) с целью проведения социальных реформ. Он был одним из немногих, кто старался до последнего препятствовать поляризации финского общества и тем самым избежать гражданской войны. Из всей верхушки СДП против инспирированного красными гражданского переворота (30 января 1918 г.) голосовали лишь двое, и одним из них был Гюллинг. После того как гражданская война всё же началась, Гюллинг в знак протеста в течение недели не занимал никаких постов, однако, убедившись, что большинство рабочих не поддерживают его позицию, принял пост комиссара финансов в правительстве красных. Мягкость, проявляемая им в отношениях с банками, саботировавшими красное правительство, свидетельствует о том, что он по-прежнему стремился к компромиссу и миру с белыми. Однако его позиция резко изменилась, когда белое правительство обратилось к помощи немецкой армии чтобы обеспечить окончательный разгром красных. Когда советское правительство рекомендовало красным Финляндии прекратить сопротивление и эмигрировать в Россию, Гюллинг выступил за решительное продолжение борьбы. Когда красные окончательно потерпели крах, Гюллинг, единственный из всего партийного руководства, отказался эмигрировать в Россию и остался в подполье, а потом нелегально переправился в Швецию.
В Швеции Гюллинг активно заинтересовался карельским вопросом, с которым он частично уже сталкивался во время переговоров с Советской Россией. Вначале он не верил в победу большевиков в гражданской войне в России и проектировал объединение Скандинавии в некую федерацию с присоединением к ней автономной российской Карелии.^[9] Убедившись в том, что большевики в России побеждают с широкой, как ему казалось, народной поддержкой, он создал новый проект, в соответствии с которым автономная российская Карелия оставалась бы в составе Советской России и становилась бы неким плацдармом для расширения социалистической революции в Скандинавии.^[10] В ряду политических построений финских коммунистов этот проект стоял особняком, т.к. они в своих планах вообще не принимали во внимание Скандинавию и уж совершенно не верили в какое-либо значение российской Карелии, которую они считали безнадёжно отсталым аграрным районом.
Из сказанного ясно, что среди финских социал-демократов Гюллинг со своими идеями был “белой вороной”. Однако, не будучи большевиком – как, впрочем, и подавляющее большинство финских красных, – и уж совершенно никаким революционером, он тем не менее был по сути своих идей во многом близок именно большевикам, и в частности, Ленину, который в основу своей ревизии марксизма положил именно идею “смычки” рабочих и крестьян. Как Гюллинг, так и Ленин среди своих соратников выказывали особую склонность к союзу с национальными деятелями малых народов, даже если те не были социалистами.^[11]

3. Возникновение Карельской трудовой коммуны в водовороте различных политических течений.

В среде финских социал-демократов, как мы показали, сторонником Карельской автономии был фактически один только Гюллинг. Однако апологеты этой идеи присутствовали и в других, самых разнообразных политических движениях и группах – как финских, так и русских, и в особенности, карельских. Без их прямой или косвенной поддержки этот проект Гюллинга никогда не был бы реализован.
Самым важным, хотя и косвенным проявлением стремления поддержать автономию Карелии следует считать самостоятельные попытки северных (беломорских) карел создать свою автономию в составе либо Финляндии, либо Советской России.^[12] Этот проект националистической элиты Беломорской Карелии отличался от более раннего, сформировавшегося в предреволюционное десятилетие плана непосредственной интеграции Беломорской Карелии в Финляндию. Гражданская война и победа белых в Финляндии значительно снизили интенсивность финского влияния на беломорских карел. Это объясняется тем, что уровень жизни большинства беломорских карел был очень низким и в их среде явно преобладали симпатии к социальным требованиям левых. “Чисто” национальные идеи и лозунги вряд ли могли оказать на них большое влияние. Кроме того, поход “белофиннов” весной 1918 года в Беломорскую Карелию, организованный с целью присоединения её к Финляндии, но плохо подготовленный и проведенный грубо по отношению к местному населению, имел обратный результат.^[13] Недовольство карел выразилось в том, что молодёжь из оккупированных финнами сёл стягивалась к побережью Белого моря, где в конце концов, с помощью англичан^[14] и оснащённая их оружием, объединилась в так называемый Карельский отряд. Этот отряд, ставший фактически зародышем Карельской армии, осенью 1918 года изгнал финнов из Беломорской Карелии, вслед за этим, в начале 1919 года порвал с англичанами и в декабре 1919 года разбил белые отряды армии Миллера, наступавшие на севернокарельские районы.
После этого Карельская армия стала фактически единственной властью на территории Беломорской Карелии.^[15] Под её началом в марте 1920 года был созван съезд представителей беломорских карел, который поставил вопрос о возможном выходе региона из состава России и избрал в качестве временного правительства Временный комитет Беломорской Карелии. Эти события показали большевистскому правительству, что ситуацию следует брать в свои руки, тем более что ни съезд, ни Временный комитет не отказались от сотрудничества с Советской Россией; более того, некоторым наиболее дисциплинированным частям Красной Армии было даже разрешено во время съезда находиться в пределах края. Когда отношения большевистской России с Финляндией в апреле 1920 года временно улучшились, эти отряды были выведены из Беломорской Карелии по просьбе Ухтинского правительства.
Но события в Ухте развивались бурно. Отношения России с Финляндией вскоре вновь ухудшились. В Беломорскую Карелию были вновь посланы 18 мая 1920 г. отряды Красной Армии, и их появление уже не было встречено Временным комитетом лояльно, – напротив, он обратился к Финляндии за помощью, а в селе Вокнаволок, находившемся вне зоны российской оккупации, была созвана новая сессия карельского парламента. 17 июня Красная армия продвинулась вперёд и заняла Вокнаволок, что вынудило Временный комитет и парламент эмигрировать в Финляндию.^[16] Очевидно, эти походы Красной Армии в Карелию проводились не по решению Карревкома, а по указанию из центра. Происшедшая в результате этого эмиграция большинства наиболее авторитетных представителей беломорских карел привела к нежелаемому Гюллингом дальнейшему обострению ситуации в регионе, к потере возможности урегулировать конфликт внутри края и втягиванию в него недружественной Финляндии.
Ещё одним фактором в сложившейся ситуации было прямое политическое давление Финляндии на Россию в ходе мирных переговоров в Тарту летом и осенью 1920 года. Ещё в 1918–1919 году две восточнокарельские волости (Ребольская и Поросозерская) инициировали своё присоединение к Финляндии; теперь же финское правительство было готово “пожертвовать” ими в обмен на стратегически более важный Печенгский район на Кольском полуострове, большую часть населения которого составляли финны-колонисты, – не склонные, впрочем, в большинстве своём возвращаться на “историческую родину”.^[17] Предложившее такую “рокировку” финское правительство было вынуждено продемонстрировать свою заинтересованность судьбой карел, чтобы не совсем “потерять лицо”, поэтому в ходе тартусских переговоров оно настаивало на статусе автономии для Карелии.
Нельзя забывать и ещё один весьма весомый фактор, а именно – общие принципы национальной политики большевистской власти. Эти принципы оставались формально неизменными на протяжении всего советского периода российской истории, хотя, как правило, роль их была почти только декоративной. Право нации на самоопределение и формирование своих территориальных образований было ядром этих принципов и подлежало реализации, хотя бы даже и формальной. Поэтому Москва с самого момента возникновения карельского вопроса была настроена на автономизацию Карелии, хотя внутри властной верхушки существовали серьёзные разногласия о её статусе и уровне автономных прав.^[18] При этом местные, петрозаводские и архангельские большевистские руководители, ориентировавшиеся более на практику, чем на теорию власти, совершенно не были уверены в необходимости какой-либо автономии вообще.^[19]
Поскольку ни петрозаводское, ни архангельское руководство само не проявляло никакого интереса к карельскому вопросу, а в среде местных карельских националистов (Временный комитет Беломорской Карелии) не было большевиков, советская верхушка решила при создании автономии опираться на внешние силы. В этой роли должны были выступить финские эмигранты, которых большевики считали старыми и заслуживающими доверия товарищами по борьбе, – в то время как немногочисленные члены РКП(б) из южной Карелии (такие, например, как В. М. Куджиев^[20]) почти поголовно относились к послереволюционному партийному набору и в силу этого большого доверия не вызывали.
Мы ещё не знаем точно, как карельские проекты Гюллинга, находившегося до апреля 1920 г. в Стокгольме, оказались в руках Ленина и его соратников. Известно, что некоторую роль в этом сыграл председатель СКП Юрьё Сирола и другие представители финской коммунистической партии в Москве.^[21] Но известно, что в мае 1920 года Гюллинг уже находился в Москве и долго беседовал с Лениным о будущем Карелии.^[22]
В результате переговоров, в соответствии с решением ВЦИК и СНК 7 июня 1920 года, была учреждена Карельская Трудовая Коммуна (КТК).^[23] В этом коротком документе ещё не были определены ни её статус, ни полномочия, ни границы, что, вероятно, отразило внутренние споры в СНК, где уже тогда Сталин высказывался за максимальное ограничение прав автономии. В качестве руководства Коммуны был назначен Карельский (позже – Карельский революционный) комитет с председателем Эдвардом Гюллингом; членами комитета были представитель СКП Яакко Мяки и представитель олонецких карел В. М. Куджиев.

4. Какая автономия и в каких границах?

В момент создания автономии реальная власть в Карелии была сфокусирована в трёх точках. В Петрозаводске руководил Олонецкий губернский исполнительный комитет во главе с председателем, старым большевиком Петром Анохиным. В Поморье власть была в руках исполнительного комитета Кемского уезда, которым в свою очередь руководили из Архангельска, старого центра российского Севера и столицы Архангельской губернии. Наконец, в Беломорской Карелии власть принадлежала Временному комитету под председательством карельского крестьянина Хуоти Хилиппяля (Фёдора Тиханова). Ни с одним из отмеченных руководящих органов создание Карельского революционного комитета даже не обсуждалось, и, конечно, в связи с этим его авторитет вначале не был высоким. Этот новый орган собирался начать свою деятельность в г. Кеми, который по его проекту должен был стать новой столицей, но здесь их ждал холодный приём. Членам комитета, прибывшим в Кемь на специальном поезде, не обеспечили даже ночлега, и они вынуждены были ночевать в вагоне.
Через пару дней членам комитета пригрозили, что, если они продолжат своё “лентяйничанье на вокзале”, их отправят на принудительные работы. Убедившись, что город Кемь не готов стать столицей новой автономии, члены революционного комитета на том же поезде отбыли в Петрозаводск.^[24] Здесь, в отличие от Кеми, их приняли более гостеприимно, и, обосновавшись в Петрозаводске, Карревком начал многомесячную борьбу с кемскими властями.
В ответ на свою жалобу Григорию Зиновьеву революционный комитет получил из Москвы новое подтверждение своей власти в виде специального решения СНК от июля 1920 года о ликвидации Кемского уездного исполнительного комитета и заменой его новым органом – Кемским Ревкомом. Но Архангельск ещё не собирался отказываться от своего уезда. Председатель Архангельского ГИК С. Попов послал телеграмму в Кемь с требованием сохранять позиции и ждать “окончательного решения” вопроса.^[25] После этого местные члены нового Ревкома перешли опять на сторону “ликвидированного”, но сохраняющего свои позиции исполкома. Кемский Ревком со своей стороны просил Карревком выяснить, можно ли послать из Олонца войска или отряды ЧК в Кемь, а также направить в Архангельск тайных агентов, чтобы выяснить, достаточно ли там запасов продовольствия для снабжения Кеми.^[26] У нас нет достаточной документальной базы, чтобы проследить этот конфликт до самого его разрешения – известно только, что 2 сентября 1920 года Архангельск наконец признал “отторжение” Кемского уезда, что положило конец затянувшемуся противостоянию.^[27]
В самом Петрозаводске отношения с Олонецким губернским исполнительным комитетом (ОГИК) также долго не налаживались. ОГИК хорошо понимал, что если русский город Петрозаводск останется в составе КТК, сохранить губернию не удастся. Поэтому ОГИК требовал, чтобы границы Коммуны были обозначены строго в соответствии границами расселения этнических карел. В этом случае Мурманская железная дорога и главные экономические центры края (за исключением карельского города Олонца) остались бы вне территории КТК. В противовес этому Гюллинг подчёркивал важность экономической целостности Карелии, которую он понимал как гармоничное сочетание торгово–промышленных центров и сельских регионов. По мысли Гюллинга, только такая цельность дала бы возможность экономического развития края – как русских, так и карельских его районов.
В самом начале августа 1920 года Ленин пригласил в Москву представителей КТК и олонецких властей (ОГИК) с целью окончательно разрешить спор о границах коммуны. Выслушав в течение пяти минут аргументацию оппонентов (от лица КТК выступал Куджиев, от олончан – С. А. Соболев), он сделал выбор в пользу КТК.^[28] Уже 4 августа 1920 года СНК и ВЦИК приняли решение о границах КТК. Границы Коммуны были временно определены таким образом: в неё должны были входить Кемский уезд Архангельской губернии, населённый карелами, и три карельских уезда Олонецкой губернии – Олонецкий, Петрозаводский и часть Повенецкого.^[29] Кроме того, ОГИКу было приказано передать полномочия Карревкому, чего он, правда, не выполнил.
Поскольку ОГИК, вопреки двум приказам ВЦИК, тоже не переместился ни в Вытегру, ни в Лодейное Поле, ему удалось удержать в своих руках управленческую структуру губернии.^[30] В связи с этим в 1921-1922 годах Карревком не располагал фактически никакими реальными рычагами власти, однако был вынужден нести ответственность за происходившее на территории КТК.
Помимо того, что Карревком находился в конфликте со всеми региональными властями, его раздирали и внутренние противоречия. Их главной причиной стала языковая проблема. Её символическим выражением был тот удивительный факт, что два из трёх членов ревкома, Мяки и Куджиев, не имели языка общения, что не мешало им находиться в глубоком конфликте.^[31] Гюллинг и Мяки в союзе с СКП выступали за введение финского языка в качестве национального для всех карел. Куджиев, поддерживаемый большой частью русской бюрократии Петрозаводска, выступал за русский в качестве литературного языка для всех карел, кроме беломорских, для которых в виде исключения он предлагал допустить использование карельского или финского языков.^[32] Кроме этого, Куджиева не интересовали вынашиваемые финнами планы расширения реальных прав автономии, его вполне устраивал автономный статус в минимальном объёме.
Однако самым катастрофическим обстоятельством стало начало гражданской войны в Беломорской Карелии осенью 1921 года – тогда, когда по всей стране военные действия уже приближались к концу. Ядром конфликта стала уже упомянутая нами вынужденная эмиграция Временного комитета и парламента Беломорской Карелии в Финляндию в первые месяцы неразберихи и безвластия сразу после создания КТК. Несмотря на попытки Гюллинга после эмиграции сохранять с ними контакт и достичь компромисса, эти попытки ни к чему не привели, т.к. внутри комитета зимой 1920-1921 года перевес оказался на стороне непримиримых противников Советской России и КТК.^[33] В это время коммуна находилась фактически в состоянии паралича, а голод в Беломорской Карелии усугубился. В этих условиях карельские эмигранты, получив финансовую поддержку и вооружение из Финляндии и помощь финских добровольцев, осенью 1921 года за короткий срок взяли в свои руки почти всю Беломорскую Карелию. Контрнаступление Красной Армии в течение первых месяцев 1922 года оказалось особенно разрушительным во всех смыслах – помимо многочисленных человеческих жертв, около 1/3 населения Беломорской Карелии эмигрировало в Финляндию; кроме того, край остался фактически безлошадным.^[34] Все эти обстоятельства делали особенно сомнительными перспективы подъёма и без того отсталой экономики Беломорской Карелии.
Казалось бы, КТК переживала полное и окончательное поражение. Однако уже после марта 1922 года, когда ситуация достигла наибольшей остроты, начался сверх ожиданий быстрый политико-экономический подъём коммуны. После гражданской войны центр, судя по всему, осознал, что должен более действенно помогать собственному детищу. Начали поступать первые существенные финансовые вливания, и в 1922 году впервые в широком объёме в крае возобновились лесозаготовительные работы, доходы от которых помогли ликвидировать массовый голод.^[35] Ряд важнейших решений СНК и СТО окончательно укрепили единое руководство КТК, преобразовав его в Карельский центральный исполнительный комитет (КЦИК).
В июле 1922 года Олонецкая губерния была ликвидирована со всеми своими институтами, включая ОГИК.^[36] Основные споры внутри Карревкома также были прекращены – Куджиева отправили по распоряжению ЦК ВКП(б) в Омск, что обусловило окончательную победу сторонников финского языка как национального языка карел.^[37]
Окончательно было разрешена также проблема границ, которые ранее были только намечены: Ленин в 1920 году принял только принципиальное решение, касающееся экономической целостности коммуны, но не вдавался в детали ни экономического, ни национального районирования.
В течение 1922 и 1923 гг., после многочисленных внутрикарельских дискуссий, Заонежский и Пудожский районы, населённые русскими, были включены в состав КТК.^[38] Гюллинг и его сподвижники-финны выступали против этого, поскольку эти бедные, периферийные русские районы не были ни экономически, ни национально необходимы для КТК. Как правило, исследователи, освещавшие этот эпизод истории Карелии, считали, что основным смыслом этого передела границ была “русификация” КТК, размывание его национального характера, поскольку доля русского населения в коммуне стала незначительно превышать долю карел.^[39] По нашему мнению, это решение всё же полностью соответствует тому общему принципу, что национальные границы не должны мешать экономической целесообразности. Хотя Пудожье и Заонежье не были крайне необходимы для КТК, зато КТК была жизненно важна для них. Все их основные транспортные связи были замкнуты исключительно на Петрозаводск. К востоку от Пудожа располагались (как и поныне располагаются) только бескрайние лесные массивы, почти не прорезанные дорогами. Архивные материалы показывают, что идея включить эти районы в КТК исходила от районного руководства уже с 1920 года.^[40] Нам кажется, что благодаря присоединению этих районов КТК достигла своих оптимальных восточных границ.^[41] Совершенно ясно также, что реальная русификация Карелии, произошедшая намного позже, в конце 1930-х и в 1950-х годах, никак не была связана с какими бы то ни было импульсами, исходившими из Пудожья и Заонежья. Её причиной стала прежде всего массовая иммиграция в Карелию рабочей силы из центральных частей СССР и прямая дискриминация финского и карельского языков.
С этими (по нашему мнению – оптимальными) границами Карелия успешно просуществовала до периода коллективизации, когда пришёл конец реальной автономии, и даже дольше – до 1935 года, конца Гюллинговской эпохи. Но, независимо от вопроса о границах, существовал и вопрос о широте автономии. В тех решениях центра, в соответствии с которыми КТК была создана в 1920 году, мало говорилось о концепции автономии. Немного абсурдный в данном случае термин “коммуна” вообще не фигурирует в международном государственном праве как название какой бы то ни было государственной единицы. Он был призван дать понять, что КТК имеет одинаковую природу с Немецкой Трудовой Коммуной, располагавшейся в Поволжье, основанной немного раньше, в 1918 году, и также не имевшей вначале ясной концепции автономии.^[42] Однако 26 апреля 1921 года Карелия получила от СНК такие права, которыми никогда не была наделена немецкая автономия. Краеугольным камнем всей концепции было право коммуны самостоятельно формировать свой бюджет, с тем условием, что 25% доходов от экспорта карельского сырья должно было оставаться в распоряжении Карелии; вторым важнейшим условием была обязанность коммуны согласовывать с СНК и СТО экономические мероприятия, имевшие общесоюзное значение.^[43] Эта бюджетная свобода, которая действовала фактически до конца НЭПа, а формально – и некоторое время после его окончания, представляется даже более широкой, чем у союзных республик СССР в период НЭПа. Материалы некоторых исследований экономики периода НЭПа показывают, что союзные республики в это время не были вольны строить свои бюджеты самостоятельно, т.к. внутри их комиссариатов финансов существовала (как результат особых договоров между центром и республиками) структура, напрямую подчинённая СНК.^[44]
Эти бюджетные права Карельской автономии на протяжении всего НЭПа составляли особую гордость Гюллинга. Он утверждал, что благодаря им автономия имеет особый, экспериментальный характер, задуманный лично Лениным.^[45] Эти права дают основание предположить, что, в соответствии с их логикой, КТК должна была бы иметь статус союзной республики, то есть быть независимой от РСФСР, – как первоначально и предполагал Гюллинг.^[46] Однако решение от 25 июля 1923 года о создании Карельской автономной советской социалистической республики (КАССР) показало, что в данном случае линия Гюллинга всё-таки не была до конца поддержана, – может быть, это было связано с резким ухудшением здоровья Ленина и его неспособностью влиять на происходившее в стране. В результате, на всём протяжении стабильного существования Карельской республики с 1923 по 1928–29 гг. её статус оставался двойственным: широкие экономические права входили в противоречие с ограниченными политическими правами. Самым болезненным из ограничений была полная зависимость партийной структуры Карелии от общесоветской – без каких-либо признаков автономности.

5. Стабилизация и культурно-экономический расцвет КАССР; к темпам развития, опережающим финские

Период с 1923 по 1928/29 годы стал временем стабильности, быстрого экономического роста и культурного процветания Карелии.^[47] Все эти явления были тесно взаимосвязаны, поскольку без экономического роста культурная жизнь, даже и обладавшая преимуществами, даваемыми автономным статусом, не имела бы столь ярко выраженного развития; тем более экономический рост был бы невозможен без внутренней стабильности. Это еще более ясно при сравнении с большинством других автономий внутри Союза ССР периода НЭПа, которые хоть и обладали широкими новыми национальными правами (официальный статус языков, преимущественное финансирование национальных культур и т.д.), однако не вполне могли их реализовать из-за недостаточности экономической базы, а в ряде случаев (Кавказ, Средняя Азия) – ещё и из-за отсутствия внутренней стабильности. В этом смысле Карелия представляется неким парадным фасадом национальной политики СССР. Если слова Гюллинга об экспериментальном характере карельской автономии в сравнении с моделями других республик соответствуют истине, этот эксперимент можно рассматривать как крайне удачный, как возможную модель для других национальных образований.
Важнейшей предпосылкой ускоренного развития Карелии было приоритетное финансирование всего северо-западного региона страны. Согласно статистике, Мурманская область даже опережала Карелию по абсолютным показателям.^[48] Однако необходимо учитывать, что основная часть этих показателей приходится на сам город Мурманск, который фактически был построен “с нуля” в послереволюционное время (Мурманск был основан в 1916 году под названием Романов-на-Мурмане). В этом смысле никак нельзя недооценивать значение экономической стратегии Гюллинга и автономных прав Карелии для общего подъёма края.
В основе экономического подъёма Карелии были лесозаготовительные работы, масштаб которых в сравнении с 1914 годом вырос почти в четыре раза.^[49] Помимо того, что благодаря им активно пополнялась государственная казна, они обеспечивали работой и дополнительным заработком крестьян, которые не были в состоянии прокормиться только сельским хозяйством.^[50] Благодаря тому, что постепенно было приведено в систему межевание лесных угодий, появилась возможность наряду с увеличением масштабов лесозаготовок увеличить также крестьянские лесные владения приблизительно в полтора раза.^[51] Таким образом выяснилось, что предреволюционная практика сокращения крестьянского лесопользования с целью развития частных лесозаготовительных предприятий была в корне неверной.^[52]
Помимо увеличения лесозаготовок, удалось добиться и реального подъёма обрабатывающей промышленности благодаря созданию бумажного и целлюлозного комбината в Кондопоге. Источником энергии для него стала электростанция, начавшая работу в 1929 году. Это обусловило реальный валовой рост производства Карелии в 1920-е годы в среднем более чем на 10% в год, что было выше финских показателей в те же годы.^[53] Особенно следует отметить, что общий рост экономики был сбалансирован и не происходил за счёт неразвитых сельских районов или окраин. Это обстоятельство играло важную роль для реального решения национального вопроса, потому что подавляющее большинство карел проживало именно в периферийных сельскохозяйственных районах. На основе финансовых прибылей стало возможно инвестировать в культуру и образование 12% всех бюджетных расходов республики. Это было в два раза выше, чем в среднем по СССР.^[54]
Дополнительные финансовые вливания сделали возможными быстрое расширение школьной сети^[55] и массовое издание литературы как на русском, так и на финском языках.^[56] В имперское время преподавание во всех школах края шло на русском языке.^[57] В Беломорской Карелии времени Гюллинга все школы и большинство официальной документации были переведены на финский язык. Для этого района переход на финский язык имел исключительно позитивное значение, т.к. карельский язык в этом регионе являлся, по сути дела, диалектом финского, а русским население владело слабо.
В большинстве других карельских районов до 1929 года школам предоставляли выбирать между двумя языками образования – русским или финским. Правда, преподавание на карельских диалектах само по себе не было запрещено, однако их развитие до уровня письменных литературных языков не разрешалось.
В южной Карелии в большинстве случаев выбирали русский язык, поскольку здесь карельские диалекты гораздо дальше от финского, чем в Беломорской Карелии, и степень владения русским была выше. Вопрос о выборе языка для Олонецкой Карелии остаётся дискуссионным, и мы не исключаем, что здесь успех национальной политики мог бы быть ещё больше, если бы на основе местного наречия был создан литературный язык. Однако финские руководители Карелии единодушно выступали против создания литературного карельского языка на какой бы то ни было основе. По их мнению, олонецкие школьники в два-три месяца могли привыкнуть к финскому языку, а в Беломорской Карелии для этого требовался только один месяц. В какой-то степени они были правы, т.к. многие европейские литературные языки поглотили и растворили в себе диалекты, которые при других условиях могли бы стать основой самостоятельных языков (наиболее наглядные примеры – немецкий и итальянский языки). Создание собственного литературного языка для пятидесяти тысяч олонецких карел могло оказаться достаточно проблематичным, учитывая весьма ограниченный круг его носителей.
Однако, несмотря на это, в отношении финских руководителей к олонецкому наречию проявилась недостаточная тонкость. Причину этого невозможно объяснить исчерпывающим образом, т.к. архивные материалы не содержат никаких сведений по этому поводу. Но если попытаться дать психологическое толкование этого феномена, мы придём к выводу, что, при общей разношёрстности финской правящей верхушки в целом, лично Гюллингу ни шовинизм, ни недостаточная гибкость не были свойственны (достаточно отметить, что он сам пытался говорить по-карельски). Скорее, причина была политического характера – все планы реалиста Гюллинга были продиктованы желанием сблизить Карелию и Финляндию и создать предпосылки для их будущего сотрудничества. Чтобы создать основу для широкого будущего сотрудничества Карелии и Финляндии, он любой ценой стремился создать единое языковое пространство в регионе. Хотя Гюллинг и высказывался часто о грядущей революции в Финляндии, но эти утверждения скорее были продиктованы необходимостью обосновать адресованные в Москву просьбы о поддержке Карелии, чем его реальными надеждами, которые основывались бы на анализе ситуации.^[58]

6. Кризисы НЭПа и начало конца.

Слабой стороной Карельской автономии было отсутствие законодательной базы – все постановления, касающиеся её статуса и прав, содержались лишь в распоряжениях и указах центра. Поэтому руководство автономии никогда не имело ни малейших гарантий стабильности выбранного курса. Правда, начиная с 1924 года в республике начали создавать проект конституции, который был готов к 1926 году. Однако этот проект никогда не был утверждён центральным руководством, т.к. он слишком сильно отличался от общей модели конституций автономных республик.^[59] По иронии судьбы Карелия получила-таки конституцию в разгар террора, в 1937 году.
Однако первый ощутимый удар, полученный автономией, был связан не с конституционными вопросами, а с партийным строительством. В январе 1928 года карельскую партийную организацию подчинили Ленинградскому Областному комитету ВКП(б). В то же время экономическая автономия Карелии показала первые признаки деградации, связанные с общесоветским экономическим кризисом.^[60] Первые кризисы НЭПа в 1922 и 1924 гг. Карелия пережила без ущерба для своей экономики, поскольку их причина – снижение цен на сельскохозяйственные товары – ей была прямо выгодна. Однако резкое повышение цен на продукты в 1928 году тяжело отозвалось на экономике Карелии. Усилился долговой гнёт, и удерживать выплаты центру в рамках прежних 75% от экспортных прибылей стало всё труднее. Экономическая автономия окончательно потеряла реальное содержание 3 сентября 1930 года, когда самое прибыльное её предприятие, намного опережавшее другие по масштабам, трест Кареллес, было решением ВЦИК и СНК присоединено к общесоветскому тресту Союзлеспром.^[61]
Всё же в Карелии оставались ещё возможности справиться с ситуацией, её руководством разрабатывались планы экономического подъёма при опоре на собственного сельского производителя. Однако реализовать эти планы было бы возможно только при условии продолжения НЭПа. Важно отметить также, что Гюллинг, как, может быть, никто другой из советских руководителей, понимал суть кризиса НЭПа. Он резко осудил повышение зарплаты рабочим в конце 1920-х годов, осуществлявшееся вне зависимости от роста производительности их труда, которое провоцировало начало кризиса и нарушало доверие крестьян к рабочим. Немецкий историк Штефан Мерль показывает, что экономические тезисы Бухарина, отражавшие его понимание путей развития страны, не были столь удачной альтернативой сталинской линии, как их обычно представляют в историографии.^[62] По утверждению Мерля, Бухарин в своих тезисах не давал эффективного рецепта индустриализации страны и не предвидел угрозы от повышения фонда зарплаты для сбалансирования рынка; но в качестве реальной альтернативы и его, и сталинской линии можно было бы разработать другую стратегию: расширить экспорт сельскохозяйственных и сырьевых продуктов с целью создания фонда для индустриализации, без прекращения НЭПа с его экономическими свободами. В связи с этим мы ещё раз убеждаемся, что эксперимент Карельской автономии был удачным – в основе его лежало именно усиление экспорта леса на внешнем рынке через государственный трест Кареллес и использование полученных доходов для индустриализации, а точнее – развития обработки собственного сырья. При этом карельский эксперимент выгодно отличался от последующей сталинской индустриализации на севере России, в ходе которой экспорт леса, правда, также возрастал, однако ценой развала сельского хозяйства, демпинга на мировом рынке и беспрецедентных репрессивных мер.
Период с 1930 до 1935 года ознаменовался затяжной и вязкой борьбой карельского руководства за сохранение хотя бы части из достижений автономии. Например, им удалось значительно смягчить методы коллективизации в республике. Но вскоре стало ясно, что сами карельские власти становятся негодным интрументом в атмосфере развития сталинской тоталитарной системы. Выталкивание почти всех “красных” финнов из руководства республики, происшедшее в 1935 году, было логическим продолжением общего курса и, в свою очередь, стало предвестником волны террора, который принял в Карелии особо жестокие формы. Почти половина из всех финнов Карелии была физически уничтожена, в том числе – и Эдвард Гюллинг, который был расстрелян в Москве 14 июня 1938 года.^[63]

6. Была ли советская империя “строителем” наций? Что показывает пример Советской Карелии?

В имперской России никогда не было специального позитивного интереса к формированию “инородческих” наций – в том числе и к национальному становлению карел. Тем более в штыки воспринимались попытки финнов и части беломорских карел включить их как компоненту в формирование финской нации. Наоборот, в начале ХХ века власть создала этнокультурный миф, в соответствии с которым карелы были ближе к русским, чем к финнам, и в перспективе должны были слиться с русской нацией.^[64]
В сравнении с этим концепция советской национальной политики в Карелии, сформированная в 1920 году, была действительно революционной. Избранная модель была именно такой, которая вызвала бы наибольшее противодействие в имперской России. Руководство советской Карелии при полной поддержке Ленина и – во всяком случае, в начале 1920-х годов, – руководства страны в целом, расценивало карел как часть финской нации, которую отделяет от другой её части только политическая граница между белыми и красными.^[65] Национальная политика в Карелии была ориентирована на эту модель, и там, где эта концепция более всего соответствовала истине – а именно в Беломорской Карелии – эта политика имела полный успех. Здесь в официальной сфере русский язык был практически целиком заменён классическим литературным финским языком без всякой его адаптации. Там же, где условия были более сложными и неоднозначными, а именно в южных областях Карелии, процесс смены русского языка финским происходил значительно медленнее, хотя и достаточно интенсивно. В этом смысле в 1920 – 1935 годах национальные процессы, происходившие в Карелии, никак нельзя назвать процессом формирования карельской нации. Зато советскую империю в этот период можно назвать созидателем объединённой великофинской нации, хотя на практике это национальное формирование оставалось разделённым на две части политической границей. Руководящая верхушка Советского Союза – как, впрочем, и Финляндии, – не была специально заинтересована в том, чтобы эта граница стала более прозрачной. В обоих государствах реальная политика была больше ориентирована на сохранение противостояния, с надеждой на распад противника в отдалённом будущем. Однако руководство Советской Карелии со своей стороны, и по мере своих возможностей прикладывало усилия к “смягчению” границы, хотя достичь значительных успехов на этом поприще ему было не по силам.^[66]