Поскольку изначально большевистский концепт нации формировался на основе представлений о нациях как исторических продуктах модернизации, большевики традиционно выделяли “примордиалистские” черты малых национальностей. Начальные годы советского правления характеризовались уважительным или, скорее, осторожным отношением к языкам, обычаям и даже религиям малых национальностей. Сталинское определение нации, данное им в 1913 г., заложило основы национальной политики на долгие годы. Согласно этому определению, “нация является не просто исторической категорией, а исторической категорией определенной эпохи, эпохи подымающегося капитализма”.^[1] Соответственно, на ранних этапах советской государственности большевистское представление о нации как о современном конструкте не противоречило идее культивирования наций и их специфических черт. “Примордиалистские черты” – язык, национальные обычаи и характер и пр. – считались заслуживающими внимания историческими факторами. Согласно этому представлению, ослабление старых национальных идентичностей и развитие новых происходит только на фоне интенсивной модернизации. Вполне логично поэтому, что проект построения советского государства основывался на идее процветания наций (которое должна была обеспечить политика коренизации) как предпосылке современного социалистического общества и решения национальных проблем.
В советской стратегии интеграции языковая политика была важнейшей составляющей. Она же являлась принципиальным компонентом политики по формированию идентичности в Автономной Республике Карелия, а также во всех других советских республиках. Как мне кажется (и это подтверждается публикуемой ниже стенограммой заседания Совета Национальностей ЦИК СССР от 25 апреля 1931 г.), перелом советской национальной и языковой политики наступил в начале 1930-х гг.^[2] К этому времени политическая атмосфера и реальная политическая ситуация в Европе меняются. Советское же общество пребывает в глубоком кризисе, вызванном насильственной коллективизацией и индустриализацией. Советская политика интеграции столкнулась с новыми проблемами, порожденными новой эпохой и изменившимися обстоятельствами.
В начале 1930-х гг. стало ясно, что неожиданные результаты политики коренизации создали для режима больше проблем, чем преимуществ. Рост правого национализма в Европе убедил высшее советское руководство, что революционный этос проиграл в борьбе с правым национализмом. Стратегия по использованию революционного национализма, на которую полагался Коминтерн на ранних этапах своей деятельности в Европе и в соседних с СССР государствах, в новых обстоятельствах устарела. Приход правых националистических правительств к власти в Польше и в балтийских государствах, а также успехи финского профашистского движения Лапуанлиике и последовавшее в 1930 г. запрещение деятельности финской коммунистической партии нанесли решительный удар по революционному романтизму советских политиков. Они колебались между романтическим революционаризмом и циничной политикой силы до середины 1930-х гг., пока революционная страсть не приугасла и бывшие революционеры не обучились навыкам более осторожной внешней политики, основанной на принципах Realpolitik.
Насильственная коллективизация и потеря Карелией экономической самодостаточности в 1931 г. не оставляла возможности и ресурсов для мягких реформ, которые являлись основой интеграционной политики в республике. Более того, план Красных Финнов по созданию в Карелии образцового финского общества – примера для финских рабочих, больше не пользовался поддержкой и потерял легитимность. Политика национального умиротворения, проводившаяся в Карелии, утратила свои основания. Пограничные отношения с Финляндией теперь трактовались не как возможность для распространения революции, но как угроза распространения контрреволюционного влияния на Советскую Карелию. На фоне того, как Лапуанлиике и другие правые движения, стремившиеся к захвату российской Карелии, набирали силу, Красная Армия возродила стратегические планы касательно Финляндии, Карельского перешейка и Карельской Республики. Уровень военной готовности с той и с другой стороны рос, что позволило Ивану Майскому – советскому послу в Хельсинки – сделать вывод о том, что вместо предполагавшегося ранее нейтралитета Финляндия будет участвовать в готовящемся нападении на Советский Союз.^[3] “Финский фактор” 1920-х гг. больше не работал, заключенный в Тарту мирный договор уже не считался основанием карельской политики Москвы.^[4] К концу двадцатых годов стало совершенно очевидно, что у Москвы нет никаких причин проводить в Карелии особую политику. 1930-е стали годами консолидации политики, институтов и структур федеративного союза. Время экспериментов и исключений закончилось. Сказанное вполне относится и к Карелии.
С новой силой вспыхнули основополагающие для Карелии, но ранее подавлявшиеся разногласия между русско-карельской оппозицией и финско-карельским руководством. Языковая политика в регионе обсуждалась в 1920-1922 гг. и в 1927-1928 гг. К 1931 г. дискуссия возобновилась и продолжалась до 1933 г. Аргументы, к которым прибегали участники заседания Совета Национальностей в 1931 г. , отражают изменения политической атмосферы в Советском Союзе того времени. Политика финского руководства, которая постепенно проводилась в жизнь в течение 1920-х гг., больше не находила поддержки у Кремля. На этот раз инициатива обсуждения языковой политики исходила не из Карелии, а из этнического карельского района (Тверь) Московской области.
Совет Национальностей организовал изучение карельского языка в Советском Союзе и по его итогам профессор Д. В. Бубрих получил задание разработать основы карельского литературного языка. Это была совершенно новая ситуация: отправной точкой теперь являлась политика внутри Советского Союза и по отношению к советским карелам, а не политика внутри отдельно взятой Карельской Республики. Совет национальностей принял резолюцию “О языке карел Союза ССР”.^[5] Логика резолюции отражала логику коренизации – основной линии в национальной политике в масштабах Советского Союза. Особые обстоятельства Карельской республики, связанные с финским фактором, резолюция не учитывала. Смысл резолюции сводился к тому, что карелы в Карельской республике, Твери и Ленинградской области нуждаются в общем литературном языке. Правительству Карельской Республики поручалось развивать карельский литературный язык и осуществить переход с финского языка на карельский.
Финское руководство посчитало резолюцию покушением на проводимую им политику и на статус, которым его наделили центральные партийные органы, и обратилось с апелляцией в Политбюро.^[6] Политбюро согласилось с доводами руководства Карелии и в феврале 1933 г. ЦИК формально “похоронил” вопрос о выполнении резолюции Совета Национальностей на том основании, что в Карелии “в настоящий момент” нет необходимости переходить с финского языка на карельский.^[7] Принятию этого решения способствовал провал деятельности Бубриха по созданию литературного языка для тверских карел.^[8] Однако перемирие закончилось в 1935 г., когда все финское руководство было снято со своих постов и вскоре репрессировано. Эти события положили начало четвертой, но не последней, из больших битв вокруг языковой политики в Карелии.
Безусловно, языковая политика в Карелии содержала существенные черты лингвистического национализма. Вопрос о национальном языке Карелии – будь то финский или карельский – не сводился к проблеме поиска наиболее оптимального варианта коммуникации и модернизации населения республики, но имел также глубокое символическое и политическое значение. Язык был важнейшим инструментом формирования национальной идентичности населения Карелии; он определял, кто в Карелии пользуется привилегиями титульной нации; он же оправдывал автономный статус республики. Дискуссии о “западном финском языке” и “восточном карельском языке” продолжались все время вплоть до 1990-х гг. С одной стороны, определяющим фактором в этом споре всегда являлась конкретная политическая ситуация. С другой стороны, языковую политику определяли прагматические попытки поиска наилучшего решения.