В советской стратегии интеграции языковая политика была важнейшей составляющей. Она же являлась принципиальным компонентом политики по формированию идентичности в Автономной Республике Карелия, а также во всех других советских республиках. Как мне кажется (и это подтверждается публикуемой ниже стенограммой заседания Совета Национальностей ЦИК СССР от 25 апреля 1931 г.), перелом советской национальной и языковой политики наступил в начале 1930-х гг.^[1] К этому времени политическая атмосфера и реальная политическая ситуация в Европе меняются. Советское же общество пребывает в глубоком кризисе, вызванном насильственной коллективизацией и индустриализацией. Советская политика интеграции столкнулась с новыми проблемами, порожденными новой эпохой и изменившимися обстоятельствами.
В начале 1930-х гг. стало ясно, что неожиданные результаты политики коренизации создали для режима больше проблем, чем преимуществ. Рост правого национализма в Европе убедил высшее советское руководство, что революционный этос проиграл в борьбе с правым национализмом. Стратегия по использованию революционного национализма, на которую полагался Коминтерн на ранних этапах своей деятельности в Европе и в соседних с СССР государствах, в новых обстоятельствах устарела. Приход правых националистических правительств к власти в Польше и в балтийских государствах, а также успехи финского профашистского движения Лапуанлиике и последовавшее в 1930 г. запрещение деятельности финской коммунистической партии нанесли решительный удар по революционному романтизму советских политиков. Они колебались между романтическим революционаризмом и циничной политикой силы до середины 1930-х гг., пока революционная страсть не приугасла и бывшие революционеры не обучились навыкам более осторожной внешней политики, основанной на принципах Realpolitik.
Насильственная коллективизация и потеря Карелией экономической самодостаточности в 1931 г. не оставляла возможности и ресурсов для мягких реформ, которые являлись основой интеграционной политики в республике. Более того, план Красных Финнов по созданию в Карелии образцового финского общества – примера для финских рабочих, больше не пользовался поддержкой и потерял легитимность. Политика национального умиротворения, проводившаяся в Карелии, утратила свои основания. Пограничные отношения с Финляндией теперь трактовались не как возможность для распространения революции, но как угроза распространения контрреволюционного влияния на Советскую Карелию. На фоне того, как Лапуанлиике и другие правые движения, стремившиеся к захвату российской Карелии, набирали силу, Красная Армия возродила стратегические планы касательно Финляндии, Карельского перешейка и Карельской Республики. Уровень военной готовности с той и с другой стороны рос, что позволило Ивану Майскому – советскому послу в Хельсинки – сделать вывод о том, что вместо предполагавшегося ранее нейтралитета Финляндия будет участвовать в готовящемся нападении на Советский Союз.^[2] “Финский фактор” 1920-х гг. больше не работал, заключенный в Тарту мирный договор уже не считался основанием карельской политики Москвы.^[3] К концу двадцатых годов стало совершенно очевидно, что у Москвы нет никаких причин проводить в Карелии особую политику. 1930-е стали годами консолидации политики, институтов и структур федеративного союза. Время экспериментов и исключений закончилось. Сказанное вполне относится и к Карелии.
С новой силой вспыхнули основополагающие для Карелии, но ранее подавлявшиеся разногласия между русско-карельской оппозицией и финско-карельским руководством. Языковая политика в регионе обсуждалась в 1920-1922 гг. и в 1927-1928 гг. К 1931 г. дискуссия возобновилась и продолжалась до 1933 г. Аргументы, к которым прибегали участники заседания Совета Национальностей в 1931 г. , отражают изменения политической атмосферы в Советском Союзе того времени. Политика финского руководства, которая постепенно проводилась в жизнь в течение 1920-х гг., больше не находила поддержки у Кремля. На этот раз инициатива обсуждения языковой политики исходила не из Карелии, а из этнического карельского района (Тверь) Московской области.
Совет Национальностей организовал изучение карельского языка в Советском Союзе и по его итогам профессор Д. В. Бубрих получил задание разработать основы карельского литературного языка. Это была совершенно новая ситуация: отправной точкой теперь являлась политика внутри Советского Союза и по отношению к советским карелам, а не политика внутри отдельно взятой Карельской Республики. Совет национальностей принял резолюцию “О языке карел Союза ССР”.^[4] Логика резолюции отражала логику коренизации – основной линии в национальной политике в масштабах Советского Союза. Особые обстоятельства Карельской республики, связанные с финским фактором, резолюция не учитывала. Смысл резолюции сводился к тому, что карелы в Карельской республике, Твери и Ленинградской области нуждаются в общем литературном языке. Правительству Карельской Республики поручалось развивать карельский литературный язык и осуществить переход с финского языка на карельский.
Финское руководство посчитало резолюцию покушением на проводимую им политику и на статус, которым его наделили центральные партийные органы, и обратилось с апелляцией в Политбюро.^[5] Политбюро согласилось с доводами руководства Карелии и в феврале 1933 г. ЦИК формально “похоронил” вопрос о выполнении резолюции Совета Национальностей на том основании, что в Карелии “в настоящий момент” нет необходимости переходить с финского языка на карельский.^[6] Принятию этого решения способствовал провал деятельности Бубриха по созданию литературного языка для тверских карел.^[7] Однако перемирие закончилось в 1935 г., когда все финское руководство было снято со своих постов и вскоре репрессировано. Эти события положили начало четвертой, но не последней, из больших битв вокруг языковой политики в Карелии.
Безусловно, языковая политика в Карелии содержала существенные черты лингвистического национализма. Вопрос о национальном языке Карелии – будь то финский или карельский – не сводился к проблеме поиска наиболее оптимального варианта коммуникации и модернизации населения республики, но имел также глубокое символическое и политическое значение. Язык был важнейшим инструментом формирования национальной идентичности населения Карелии; он определял, кто в Карелии пользуется привилегиями титульной нации; он же оправдывал автономный статус республики. Дискуссии о “западном финском языке” и “восточном карельском языке” продолжались все время вплоть до 1990-х гг. С одной стороны, определяющим фактором в этом споре всегда являлась конкретная политическая ситуация. С другой стороны, языковую политику определяли прагматические попытки поиска наилучшего решения.