В 2006 году редакция Ab Imperio развивает тему 2005 года, которая была посвящена проблеме взаимоотношений и взаимосвязи языков самоописания и описания исторических феноменов. Теперь мы приглашаем наших авторов и читателей обратиться к теме “Антропологии языков самоописания империи и нации”. “Антропологический поворот” в изучении языка и метаязыка исторического объекта и субъекта стал необходим по ряду причин. Прежде всего, опубликованные Ab Imperio в 2005 году материалы показали, что идеологическое конструирование/осмысление и оригинальная семантика имперского опыта – это темы, слабо исследованные и все еще плохо осмысленные, несмотря на огромное количество появившейся в последнее время литературы по империи и национализму. Поэтому фокус на языках самоописания сохраняет свою актуальность, ставя задачу ревизии все еще очень распространенного представления об “имперской идеологии” как о цельном, рациональном, прагматическом конструкте. Выдвигая исследовательскую программу “языков самоописания”, редакция AI призывает отказаться от представления о наличии некоего непротиворечивого имперского института/субъекта, осмысленно и последовательно осуществляющего имперскую власть в империи, и обратиться к анализу истории формирования значений, к логике различных агентов имперской политики и к множественности легитимаций их действий. В центре нашего подхода – функция языка в наделении социального и политического опыта смыслом.
Следующая причина, заставившая нас продолжить занятия “языками самоописания”, связана с появлением противоречивого по своим последствиям направления в современных исследованиях империи. Это своего рода ревизионистское направление переключает внимание социальных наук на империю как на некую альтернативу раскритикованному мастер-нарративу национального государства и доминирующему дискурсу модерного национализма. Написанные в этом ключе работы, безусловно, способствуют отстранению и, как следствие, лучшему пониманию логики социальных наук и устройства современного мира. Однако новый ревизионизм опасен тем, что конструирует империю как идеологическую альтернативу суверенному государству, демократическому правлению и международному праву.^[1] Другая опасность, связанная с поворотом социальных наук от “нации” к “империи”, состоит в том, что происходит забвение богатого наследия теорий национализма и nationalism studies, включая ту его часть, которая критиковала эссенциализирующий подход к нации и рассматривала ее как одну из когнитивных рамок человеческого опыта. Парадоксально, но новейшие работы в области имперской истории довольно часто характеризуются тенденцией к рассмотрению империи как структуры властных отношений и определенных социальных и культурных иерархий (скажем, полиэтнических или сословных).^[2] Предлагаемая нами исследовательская модель “языков самоописания” помогает преодолеть эту ставшую популярной эссенциализацию империи и позволяет задавать вопросы совершенно иного порядка: каким образом возникает и сохраняется империя как пространство опыта, открытий и взаимодействия? Благодаря такому взгляду в центре нашего внимания оказываются исторически конституируемые и меняющиеся смыслы имперского опыта.
Внимание к исторической динамике проявляется уже в ключевых исследовательских категориях годовой темы: языки описания и самоописания. “Языки самоописания” предполагают обращение к оригинальным, порой архаичным, словам и концептам (“родина”, “ватан”, “подданичество” и т.п.), к их использованию различными имперскими субъектами. На этом уровне анализа мы также получаем возможность реконструировать те когнитивные рамки (типы знания), которым недоставало секуляризированной, рационализированной природы, присущей современному социальному знанию. С другой стороны, “языки описания” отсылают к процессу, который Макс Вебер охарактеризовал как процесс рационализации современного мира. По сути, изучение языков описания – это изучение истории осмысления империи с точки зрения современного, национального, часто профессионального дискурса, будь то камерализм XVIII века, профессиональная историография XIX века, статистика или визуальный/художественный канон.
Языки описания воплощают в себе еще одну важную характеристику предлагаемой нами исследовательской программы – генеалогию в том смысле, в котором ввел этот термин М. Фуко. Иными словами, их изучение заставляет нас критически осмыслить факт зависимости современного научного аппарата (например, “континентальные – колониальные империи”, “гражданский – этнический национализмы” и т.п.) от языков описания, сформировавшихся как политические инструменты в политическом опыте прошлого. Более того, эти политические инструменты были непосредственными проявлениями попыток легитимации, делегитимации и осмысления империи.
Мы считаем наиболее плодотворным рассмотрение сформулированных нами проблем в антропологической перспективе, ведь в истории социального и гуманитарного знания именно с антропологией связан эпистемологический прорыв, позволивший деэссенциализировать категории социальных наук и работать с “локальным” знанием и опытом. Предлагая в качестве годовой темы 2006 года “Антропологию языков самоописания”, мы предпринимаем масштабную попытку распространения культурно-антропологической оптики на все аспекты имперской и национальной истории, осмысленной на уровне их саморационализации. Мы обращаемся к антропологии не столько как к институционализированной сегодня дисциплине, но как к методу, сознавая, что на уровне метода одними из главных проблем антропологии остаются генерализация “локальных” антропологических выводов и взаимодействие исследовательского языка с языком изучаемой культуры. Наша годовая тема поэтому может рассматриваться как эксперимент в области антропологического метода, который должен помочь не только увидеть империю и нацию в конкретном опыте и интерпретациях групп и культур, формировавших имперское или национальное общество. Наш эксперимент должен показать, насколько антропологическое изучение множественности имперских и национальных языков описания и самоописания способно создать новое аккумулированное знание об империи и нации и решить задачу “прорыва” к оригинальной и далеко не очевидной имперской семантике.
Именно поэтому методологическая рубрика первого номера посвящена размышлениям об антропологии как методе и антропологии как дисциплине, которая претендует на главенствующую роль в обновлении наших представлений о постсоветском пространстве. Один из самых интересных современных историков, работающих в антропологическом ключе, Карло Гинзбург, рассказывает читателям AI об интеллектуальной генеалогии своего метода, о том, почему История для него возможна лишь в ее культурно-антропологической версии и насколько эта версия способна описывать современные общества и многоуровневые, многоязычные (в буквальном и в антропологическом смыслах) образования. Антрополог Кэтрин Вердери выступает от лица антропологии как дисциплины и разворачивает программу антропологического “освоения” того пространства, которое в мире американской науки до последнего времени воспринималось как пространство “славистики”. Обсуждение идей Вердери представителями западной и российской антропологии выходит на проблемы политической нейтральности антропологического метода, пределов генерализации антропологических выводов, наличия в изучаемом регионе альтернатив “западной” культурной антропологии. Однако все авторы сходятся в том, что без культурной оптики понимание как прошлого, так и настоящего постсоветского региона невозможно.
То, что “антропология языков самоописания” продуктивна как метод и при этом может существовать в самых разных версиях и реализовываться как в жанре классических антропологических работ, так и в жанре интеллектуальной или социальной истории, политологического или историографического эссе, демонстрируют материалы последующих рубрик журнала. Антропологический взгляд и исследовательский фокус на “языках самоописания” не только вытесняют идеологический подход в пользу аналитического, но и задают совершенно иной уровень анализа.
Так, открывающая историческую рубрику статья Н. Н. Крадина и Т. Д. Скрынниковой проблематизирует кажущуюся очевидной характеристику созданной Чингисханом огромной державы как “империи”. Признавая, что в самых общих чертах Монгольский улус соответствует “империи” как конвенционной категории языка научного описания, авторы показывают, что генезис, функционирование, политическая культура и социальная организация “империи” Чингисхана напрямую связаны с традиционным строем кочевого общества. Антропологический подход к монгольской империи вскрывает собственную логику этого исторического феномена и приводит к очень важному выводу: аналитический метаязык историков может классифицировать державу, созданную Чингисханом, как типологически близкую европейским империям, однако обратная операция невозможна. Ничего из того, что мы знаем о европейских империях, не может объяснить логику функционирования “империи” монгольской.
В логике изучения “языков описания” работает другой автор исторической рубрики, Сеймур Беккер, обратившийся к ситуации переописания русскими историками XIX века “монгольского периода” в истории России как интегральной части русского национального нарратива, как основы общей памяти нации.
Оптику “языков самоописания” развивают на страницах AI Анатолий Ремнев и Олеся Сухих, исследуя двухвековую историю отношений имперских властей и казахского населения. Они не только тщательно анализируют оригинальную семантику политического жеста и ритуала, но и вводят еще более усложняющую общую картину диахронную перспективу, фиксируя изменения в семантике империи (как ее преподносили казахской элите и как она прочитывалась последней), подданичества и власти в сменявших друг друга или существовавших синхронно идеологических контекстах (от просвещенческого до ориенталистского, а впоследствии – национализирующего русского и евразийского).
Сохраняя исследовательский фокус статей исторической рубрики, все материалы номера так или иначе направлены на выявление сложности и неравномерности “имперского” и “национального”, ситуативности использования самих этих категорий и текучести их семантики. В этом свете интересное преломление получила в номере тема советской “империи”, поскольку само определение СССР как империи выявляет противоречие между историческим метаязыком описания (статья Йорга Баберовского в исторической рубрике) и языками саморепрезентации и реальными социальными и политическими практиками в довоенном СССР (следующая за ним статья Питера Блитстайна), между большими классическими идеологическими концептами (такими, как “сталинизм”, “тоталитаризм”) и меняющимися во времени интерпретациями этих концептов (статья Вима ван Мёйрса в Историографическом разделе и рецензионный блок по историографии “сталинизма”).
Публикация в архивной рубрике записки известного соратника Петра Первого, Генриха Фика, представляет собой попытку показать на конкретном примере возможность реконструкции саморепрезентации формирующейся империи через столкновение и взаимное влияние различных модусов описания и осмысления политического и общественного устройства. Речь идет прежде всего о камералистской и рациональной теории государства и общества, ставшей одним из важнейших идеологических мотивов модернизации российского политического языка в XVIII веке, с одной стороны, и сложившихся ad hoc в Восточной Сибири социальных и административных практик “ресурсоизымающей” империи – с другой. Немаловажно в данном случае и то, что документ представляет собой глубоко личный взгляд человека, оказавшегося в отдаленной и заброшенной провинции огромной империи. Критика провинциальной имперской администрации с точки зрения рациональной экономики камерализма и заботы о благополучии подданных любопытно совмещается у Генриха Фика с явной симпатией к покоренным народам, оказавшимся, как и он сам, в подчинении у империи…
Мы надеемся, что “антропология языков описания и самоописания” империи и нации станет тем методом, который позволит создавать новаторские исследования, подобные представленным в настоящем номере AI.

Редакция Ab Imperio:

И. Герасимов
С. Глебов
A. Каплуновский
M. Могильнер
A. Семенов