Читая доклад известного антрополога Кэтрин Вердери, я испытываю двойственные чувства. Как этнографу (или антропологу) мне ласкают слух слова нового президента AAASS о том, что роль моей дисциплины в осмыслении (пост)советского и (пост)социалистического пространства должна возрастать, что существуют благоприятные перспективы для такого развития событий, что у антропологии есть ресурс (“полевые исследования”), который позволяет предложить новый взгляд и новые интерпретации в понимании происходящего в странах Восточной Европы и в России. Как российский учёный я не могу не сочувствовать призыву создать в “славистике” – через междисциплинарные исследования – “новую систему знаний”. Однако доклад Кэтрин Вердери – точнее даже не сам доклад, а его прочтение “отсюда”, из России – вызвал у меня некоторые вопросы и сомнения, которыми я готов поделиться с читателями Ab Imperio.
Меня смущает, например, по преимуществу американская перспектива рассуждений и прогнозов докладчицы. Из этой перспективы исключены вся восточноевропейская и российская традиции: последние почему-то представлены в виде “догнивающих академических структур эпохи социализма”, стремящихся любой ценой получить признание и финансовую помощь.^[1] Обе традиции однозначно и обобщённо характеризуются как описательные, погружённые в историю и националистические. Мне такие определения, даже если докладчица никого не хотела “обижать”, кажутся не просто однобокими, но и несправедливыми. Та же российская этнографическая школа всегда была увлечена разного рода теоретическими схемами, в том числе благодаря марксизму, который оказал на неё огромное влияние. В этой школе с самого её зарождения существовало два направления: условно говоря, “националистическое”, обращённое к “русскому народу”, и “имперское”, которое изучало многонаселённые нерусские окраины. Особая тяга к историзму вполне сочеталась с попытками описать и осмыслить современность, поскольку разрыв с прошлым и создание “нового общества” был одним краеугольных камней “коммунизма”. Может быть, я и не прав, но невнимательность ко всей сложности этой картины, на мой взгляд, может вызвать законное подозрение в том, что советологические стереотипы всё ещё довлеют над умами западных учёных.
Слова о “возвращении антропологии в славистику” подразумевают, что антропологии в “славистике” не было вовсе, либо она была “неправильная”. По-моему же, американская антропология приходит в ту же Россию не на пустое место. Местная этнография (и “качественная социология”), несмотря на непростой путь своего развития, кое-что делала и сегодня продолжает делать для осмысления (пост)социалистического и (пост)советского общества. Не буду углубляться в историю – это особый разговор. Сегодня список тем, которые встречаются в российских книгах и журналах, выглядит вполне интересно и достойно: антропология войны и военной службы, мигранты и нищие, этнография переписей и идентичности маргинальных сообществ, коммунальная квартира и офисное пространство, исламские радикалы и хиппи, анекдоты и жалобы, прочее и прочее.^[2] Из этого списка, в котором десятки имён, мне хотелось бы навскидку упомянуть в качестве примера исследования Сергея Соколовского и Ноны Шахназарян. Сергей Соколовский в работе “Образы Других в российской науке, политике и праве” прослеживает генеалогию представлений о “других” в российском дискурсе начиная с “инородцев/ туземцев”, этнических категоризаций в советских переписях и вплоть до сегодняшних попыток переформулировать определения “Своего/ Иного”.^[3] Нона Шахназарян в серии статей анализирует презентации и самопрезентации “кавказских” женщин в послевоенном Нагорном Карабахе, показывает многослойную структуру их современной идентичности.^[4] Оба автора, замечу, экспериментируют со способами подачи материала. Тот факт, что американские “слависты” по разным причинам порой игнорируют эти и многие другие работы, не означает, что российская этнографическая традиция изначально ущербна и не способна к теоретической рефлексии и нестандартному стилю разговора о современных проблемах.
Конечно, текст Катрин Вердери обращён к американской аудитории, поэтому некоторый его америкоцентризм закономерен и понятен. Однако это, на мой взгляд, не оправдывает слышащихся в докладе уничижительных – пусть даже невольно – оценок в адрес восточноевропейских и российских коллег. Вообще граница между американскими и, допустим, российскими “славистами” очень надуманная,^[5] “славистика” – это общее интеллектуальное пространство, которое сегодня может развиваться только совместными усилиями. Тот же упомянутый в докладе Сергей Ушакин активно работает в российском научном сообществе и в тесном контакте с российскими учёными.^[6] Насколько уместно говорить, что он “пришёл” или “вернулся” в славистику? В каком смысле этого исследователя вообще можно рассматривать только с американской точки зрения и почему его “русскоязычная” деятельность вычёркивается из “западной” библиографии? Это касается многих исследователей, которые сегодня публикуются на русском и английском (французском, немецком) языках.
Поспешным и явно оптимистичным выглядит вывод Кэтрин Вердери о том, что американская антропология не отягощена на “постсоциалистическом” пространстве колониальным грузом. Так называемый “Второй мир” – термин, которым пользуется Кэтрин Вердери для обозначения объекта “славистских исследований”, – вовсе не так однороден, как это, может быть, казалось в эпоху холодной войны. В нём есть свой собственный “Третий мир” (Средняя Азия, Кавказ, отчасти Поволжье) и свои собственные “индейцы” (Сибирь, Дальний Восток, Север), которые весьма условно причисляются к миру “славистики”. Я уж не говорю о сложных и запутанных границах в собственно Восточной Европе, где конфигурации “метрополий” и “окраин” постоянно менялись. Окончание холодной войны и крах социалистического блока ещё больше усугубили эти внутренние разломы бывшего “Второго мира”, сделав очень разнообразными общественные интересы и устремления в тех или иных его частях. Проамериканский или проевропейский вектор будущего развития во многих случаях совсем не очевиден, а местные власти и научные сообщества очень чутко реагируют на любые проявления гегемонии. Пришедшее кое-где на смену советскому господству господство США и Европы, международных организаций и транснациональных корпораций воспринимается элитами, учёными, населением как не менее бесцеремонное и идеологизированное и гораздо более западноцентристское.^[7] Думать, что в такого рода контексте американская антропология вместе с другими гуманитарными и социальными науками обладает некой презумпцией невиновности, о которой говорит новый президент AAASS, было бы крайне наивно.
Чем, например, отличается “экспорт науки” в бывшие колонии, в котором Кэтрин Вердери усматривает одну из причин кризиса антропологических исследований, от методов освоения постсоветского региона? Разве являются равноправными отношения, одна из сторон в которых по-менторски заявляет о своей монополии на “эталонную” науку и “объективную истину”? Разве нотки снисходительности, которые слышатся в словах самой Кэтрин Вердери по поводу российской и восточноевропейской этнографии, не напоминают о попытках “Первого мира” нести “свет просвещения” отсталым странам и “традиционным культурам”? Разве “западная” антропология действительно стоит в стороне от политических конфликтов, которые потрясают регион, и лишь нейтрально наблюдает за ними?
Наконец, доклад Кэтрин Вердери не рассеял сомнений и по поводу познавательных возможностей антропологов. Мне показался излишне преувеличенным оптимизм по поводу “обширных стратегий” антропологических исследований, якобы более разнообразных, чем в других гуманитарных науках. Безусловно, антропология, обращаясь к повседневной жизни людей и транслируя многоголосье “поля”, выполняет сегодня важную функцию критики привычных концепций (в том числе о “Первом-Втором-Третьем” мирах), предлагает неожиданные темы и языковые эксперименты. Однако длительное наблюдение в “поле”, многочисленные беседы с людьми и даже литры выпитой водки не гарантируют сами по себе ни профессионального качества антропологического исследования, ни интеллектуального прорыва в XXI век. Остаётся – и об этом Кэтрин Вердери говорит – нерешённой проблема обобщения локального, индивидуального, сиюминутного опыта, сильно (сильнее, чем где бы то ни было) окрашенного субъективным восприятием отдельных учёных, до уровня знания, становящегося полезным для научного сообщества в целом. Непонятно, почему записи антрополога о жизни какой-то деревни или завода в сравнительно ограниченный отрезок времени столь же важны, как и масса переработанной архивной информации, квалифицированно проведённые опросы и статистические измерения, тщательно подобранный и проанализированный корпус литературы?
Есть у антропологии и свои минусы. Существует, например, опасность, что антропологи транслируют и лоббируют маргинальные интересы разного рода меньшинств, любых “иных”, к чьему голосу, обычно заглушенному, антропологи наиболее восприимчивы. Но такой разворот исследовательского фокуса тоже является искажением тех иерархий, которые существовали и существуют в многообразии социальных и культурных явлений. В качестве минуса (или особенности) системы антропологического образования я бы упомянул также традиционно плохое знание американскими и западноевропейскими антропологами истории, частое неумение проследить параллели и корни услышанного и увиденного в “поле” в глубине времени.
Перечисление недостатков можно было бы продолжить и дальше. Я отдаю себе отчёт в том, что Кэтрин Вердери прекрасно знает все эти проблемы. Тем не менее, её доклад не поясняет, каким образом вдруг антропологи, занимающиеся именно бывшим “коммунистическим миром”, преодолеют слабости своей науки. Правда, в докладе говорится о желательности междисциплинарных исследований, но этот призыв выглядит достаточно дежурно и для многих других регионов мира.
В заключение, чтобы быть точно понятым в своих сомнениях по поводу доклада Кэтрин Вердери, хочу подчеркнуть ещё раз: я не собираюсь предъявлять ей претензии в преднамеренных или непреднамеренных ошибках. По жанру публикуемый Ab Imperio текст – не научная статья, а своего рода официальное заявление, адресованное американскому сообществу исследователей “коммунистического мира”. Это сообщество переживает трудное время, когда изменились (прежде всего, в США) внешнеполитические цели и приоритеты, вследствие чего некогда влиятельная “славистика” оказалась чуть ли не на задворках. Советология стала мало кому нужной. Вновь избранный президент AAASS вполне закономерно и оправданно попыталась сформулировать программу развития американской “славистики”, указать на новые возможности и новые сюжеты, связывая их с ростом антропологических исследований и проникновением антропологического взгляда в другие дисциплины. Как говорится, Бог в помощь. Я лишь предостерёг бы российского читателя от того, чтобы воспринимать утверждения, сделанные Кэтрин Вердери в её президентской речи, в качестве безусловных истин.