В риторике академических исследований распада Советского Союза это государственное образование уверенно именовалось империей или многонациональным государством, и основное внимание уделялось причинам и фазам его коллапса. Мне представляется более важным вопрос о том, что же произошло в России после революции, когда пришедшие к власти в результате революционного переворота большевики оказались лицом к лицу с неструктурированным пространством культурных, языковых и социальных различий? Каким образом империя превратилась в “государство наций”, а созданные нации – в основные элементы структурирования социального и политического пространства бывшей империи? Как, наконец, описание этих процессов позволяет нам лучше понять природу большевистского эксперимента в Советском Союзе и сам феномен сталинизма? На эти вопросы я попытаюсь ответить в настоящей статье.

* * *

Вступая на чужую территорию и сталкиваясь с незнакомыми культурами, человек вынужден их осваивать. При этом он ищет в них самого себя, познавая таким образом незнакомый мир как свое отражение. Населяющие этот мир люди отстраняются как “иные”, если их образ отличается от нашего самовосприятия. В инаковости других отражается наш собственный мир. Так происходят в каждой ситуации встречи незнакомых субъектов. Мы настораживаемся, если другие не соответствуют нашим представлениям, если они настаивают на своей инаковости, нарушая тем самым привычные нам устои. Иногда “другие” превращаются в угрозу, если инаковость воспринимается как нарушение естественного порядка.
Именно такая ситуация характеризовала раннесоветскую атмосферу.^[1] Большевистские вожди не только мечтали о гомогенном обществе, но и твердо верили в возможность его построения, и, соответственно, присущее многонациональной империи культурное разнообразие воспринималось ими как анахронизм и угроза. Империя оказалась непосредственным “театром военных действий” сталинизма не только потому, что ее культурное многоголосие противоречило идеалу прозрачного и однозначного миропорядка, но и потому, что на имперских окраинах, утопавших в насилии, притязания Нового человека пагубным образом переплетались с культурными практиками Старого человека.
Однако как тогда следует понимать энтузиазм, с которым коммунисты взялись за этнизацию империи? Каким образом их стремление к преодолению многозначности могло сопровождаться превращением многонациональной империи в государство наций, в котором каждый человек подлежал образованию, наставлению и управлению на своем родном языке? Видимо, дело в том, что национальный формат являлся той простой формой, которая позволяла большевикам сводить воображаемый и реально функционирующий порядки. Кроме того, большевистские вожди не представляли себе людей вне национальной принадлежности. Для большевиков человек не являлся хозяином собственной судьбы. Они видели в нем прежде всего отражение окружающей реальности, состоящей из классов и наций. Человек считался заложником коллектива, избежать которого он не мог. Большевики воспринимали нации как сообщества, связанные единым происхождением и судьбой, их реальность не зависела от того, признавал индивидуум свою принадлежность к ним или нет. В этом свете “национальные операции” 1937 и 1938 годов, жертвами которых стали сотни тысяч людей, а также этнические чистки периода позднего сталинизма представляются лишь крайним выражением необузданной национализации. Они были оборотной стороной эссенциализма, приписывающего культурам неизменные признаки. Проповедуя преодоление различий, эссенциализм на самом деле непрерывно воспроизводил их. В непреодолимом противоречии между риторикой однозначности и постоянным воспроизведением различий лежат истоки сталинского террора.^[2]
Изначальным фактором являлся страх перед возможностью повторения неконтролируемых этнических конфликтов, потрясших империю в 1914-1921 годах. Дореволюционный режим отстранил элиты имперской периферии от управления, потребовав от них безоговорочного подчинения имперской гегемонии. Равноправие могло быть достигнуто только через ассимиляцию. Поэтому революция в окраинных регионах многонациональной империи вылилась в бунт лишенных культурной самостоятельности меньшинств, восставших против притязаний европейского цивилизаторского режима. В начале XX века имперское правительство спровоцировало новые межэтнические конфликты в окраинных регионах империи: оно сталкивало эстонских крестьян с немецкими баронами, тюрок с армянами, евреев с поляками, стигматизировало и изгоняло из родных мест этнические или религиозные меньшинства в период Первой мировой войны (прежде всего евреев, немцев, мусульман и казахов-кочевников).^[3] Эти конфликты довольно быстро выходили из-под контроля государства.
Во время гражданской войны направление вектора насилия поменялось: кочевники изгоняли русских поселенцев из степей Средней Азии, на Кавказе армяно-тюркские противоречия вылились в гуманитарную катастрофу. Когда большевики весной 1920 года вернулись на Кавказ, они обнаружили опустошенный и обезлюдевший регион.^[4] В Украине солдаты из крестьян, воевавшие в рядах Белой и Красной армий, совершали зверские преступления против еврейского населения. Несколько миллионов людей были вынуждены покинуть родные места, опасаясь мародерства военных отрядов или этнических чисток.^[5] В своих перемещениях в пределах империи солдаты и беженцы сталкивались с доселе незнакомым им населением. Миллионы людей только теперь познали реальность многонациональной империи, однако эта реальность обернулась для них межэтническим конфликтом. В этих условиях не стоило и надеяться, что чужаки признают друг в друге друзей. Солдаты приходили как грабители и насильники, беженцы распространяли болезни и представляли конкуренцию для коренного населения, когда дело касалось распределения жилья, продуктов питания и рабочих мест.^[6] К этому следует добавить существенное изменение этнического состава империи к концу затяжной войны. Национальные элиты Польши, прибалтийских провинций, Финляндии, Украины и закавказских губерний способствовали отторжению этих “окраин” от империи. Киев, Екатеринослав, Баку, Одесса и другие крупные города бывшей царской империи наводнили беженцы и солдаты. Учтем, что к этому времени Киев превратился в украинский, Рига – в латвийский, Ереван – в армянский, а Баку – в тюркский город. Могли ли большевики не замечать происходящего?
Рассуждать о Новом человеке и новом миропорядке можно было только на основе знаний о старом порядке; соответственно, большевики были вынуждены собирать информацию о жизни, которую они стремились изменить. Здесь невозможно было обойтись без учета аутентичных свидетельств и требований подданных. Без опоры на местные языки и традиции революционная программа по очистке сознания подданных от старого содержания и наполнению его новым осталась бы пустым обещанием. Разве могли большевики отказаться от языковой и культурной трансляции своего спасительного учения? Во всяком случае, к концу гражданской войны партийные лидеры уже не сомневались в том, что военное покорение империи означало не конец, а лишь начало революции. Таким образом, строительство советского государства переросло в имперский проект, суть которого состояла в превращении многонациональной империи в государство наций.^[7]
К началу 1920-х годов коммунистическая партия приобрела новый облик: из русско-еврейской организации она трансформировалась в мультинациональную. Отныне в нее вошли национально-революционные элиты периферии: украинские социалисты-аграрии, татарские и грузинские коммунисты-националисты и исламские просветители, для которых европеизация, секуляризация и право на самоопределение являлись синонимами. Посредники из коренных народов изменили как саму партию, так и социалистический проект, потеснив старых большевиков на руководящих постах. Теперь представители нацменьшинств – Сталин, Орджоникидзе, Микоян, Каганович – представляли империю, находясь непосредственно в ее центре, в то время как в регионах программу правительства проводили коммунисты-националисты. Среди самых известных представителей национальных движений в коммунистическом Советском Союзе можно назвать Миколу Скрыпника в Украине, Наримана Нариманова в Азербайджане, Буду Мдивани в Грузии и Файзуллу Ходжаева в Узбекистане. В этом смысле победа Сталина и его соратников над европейскими большевиками стала триумфом коренизации над интернационализмом.^[8]
Коренизация партии и государства была бы невозможна, если бы ее с самого начала по прагматическим соображениям не поддержали Ленин и другие большевистские лидеры. Ленин не видел реальной альтернативы развития, кроме национализации империи. В конце своей жизни он вполне открыто заявлял о необходимости предоставления угнетенным народам права на национальное самоопределение и искоренения русского “великодержавного шовинизма” в сознании революционеров. Нерусские народы имперских окраин были угнетены, их достоинство – оскорблено и унижено. Чтобы заново снискать их доверие, предстояло донести до них социализм на их языке и в их культурных формах. В противном случае, как полагал Ленин, проект социалистических преобразований будет обречен на провал. В свою очередь Н. Бухарин, стоявший в годы гражданской войны на позициях бескомпромиссного интернационализма и классовой борьбы, в начале 1920-х годов воспринимал действительность уже иначе: с его точки зрения, русские, как представители великодержавной нации, должны были отказаться от своей доминирующей роли и коллективно покаяться перед нерусскими народами за совершенные ими в прошлом грехи.^[9]
Мыслившие подобным образом должны были исходить из реальности существования “вечных” коллективов. Иначе как могли они рассчитывать освободить грузин и украинцев и наказать русских? Большевики явно верили в то, что в каждом индивидууме говорит душа нации. Безусловно, революционеры вписывали свои представления о нации в историческую телеологию, согласно которой нация формируется исторически и является формой существования современных европейских обществ. У большевиков не было ни малейших сомнений на этот счет, поэтому все советское население должно было разделить общую судьбу, то есть стать членами наций. Однако сталинская нация являла собой нечто большее, чем просто исторический эпизод и временную уступку автономистским устремлениям этнических меньшинств. Она была коллективом, к которому человек принадлежал независимо от своего желания, и задачей правительства было распределить подданных по нациям.^[10]
Идеологии не существуют сами по себе – они артикулируются через культуру, которая придает смысл человеческому бытию. Сталин и Каутский были разными людьми, поскольку принадлежали к разным культурным традициям. Соответственно, и их концепции социализма отличались друг от друга. Для Сталина и его соратников социализм окрашивался национальными красками. Они были выходцами с окраин империи и знали по собственному опыту, что значит принадлежать к этническому меньшинству и быть втянутым в межэтнический конфликт. Как показали события 1905 года в Одессе, Екатеринославе и Баку – городах, где произошли столкновения между евреями, христианами и мусульманами, – протесты против невыносимых условий существования в отдаленных от имперского центра регионах могли выливаться в межэтнические конфликты.^[11] Именно этот опыт убеждал сталинских чиновников в правомочности их эссенциалистских представлений о нации. Можно сказать, что представления о национальных сообществах, объединенных общей судьбой, строились на личном опыте “инаковости” национал-большевиков. Поэтому возможность политической ликвидации враждебных наций укоренилась в головах сталинистских партийных руководителей задолго до того, как она реализовалась на практике в 1930-х годах.^[12]
Новое государство наций нашло свое воплощение в личности диктатора. Сталин был родом с окраины империи – он был грузином, что без особого труда можно было определить по его внешности и речи. Сталин использовал свое происхождение как символический капитал в борьбе за власть с политическими противниками, демонстрируя выдвиженцам с мест, что он говорит от их имени и действует в их интересах. Сталин никогда не пытался скрывать своего происхождения, напротив, он особо подчеркивал значимость того, что коммунист с Кавказа управляет Советским Союзом. К 60-летнему юбилею Сталина в 1939 году “Комсомольская правда” опубликовала стихи, написанные им в юности на грузинском языке. Публика определенно видела в нем представителя империи. Значение этнических маркеров проявлялось даже в памятниках Сталину, в каждой республике имевших специфические национальные черты. Периодически Сталин и члены Политбюро появлялись в национальных костюмах во время приемов в Москве, устраивавшихся для коммунистов или крестьян-колхозников, демонстрируя всю важность проводимой ими национализации империи. Коренизация коммунизма могла состояться только при условии использования национальными коммунистами в советских республиках местных обычаев и традиций для донесения намерений политических вождей до сознания всего населения.^[13]
Итак, нация являлась судьбой. Однако уточним: какая нация и чьей судьбой? Основная масса большевиков не могла дать четкого ответа на этот вопрос, поскольку у них имелись только смутные представления о том, кто и на каких основаниях принадлежит к нациям, в существовании которых они не сомневались. В поисках ответа большевики обратились к экспертам: этнологам, ориенталистам, статистикам. Именно специалисты-ученые ввели новые научные концепции, благодаря которым впервые стало возможным определение и описание наций. Они разработали критерии, позволившие переписать этническую карту империи и переструктурировать ее в союз наций. В 1926 году, во время первой советской переписи, стала очевидной вся польза научного знания экспертов. Тогда шли поиски критериев определения национальности подданных и включения их в состав той или иной нации. Следовало решить, кто был украинцем, а кто азербайджанцем – тот, кто разговаривает на украинском или азербайджанском языке? Скорее всего, нет, так как говорившие на тех или иных языках тем не менее не могли однозначно ответить на вопрос: кто они такие? На что ориентировались опрашиваемые, указывая свою национальную принадлежность – на религию, язык, обычаи, род, селение? Понимали ли они вообще смысл подобных вопросов переписи? Принадлежность к таджикам или узбекам каждый раз зависела от окружения, в котором обитали представители той или иной группы. Именно поэтому самоописание подданных не могло удовлетворить большевиков – они нуждались в более четком представлении о национальной принадлежности своих подданных. Соответственно, стояла задача согласования самоописания подданных с представлениями стоящих у власти большевиков. В 1926 году переписчики получили указание самостоятельно устанавливать национальность опрашиваемых, если последние не могли однозначно определить свою национальную принадлежность. С этой целью эксперты разработали каталог критериев, позволявший распределять людей по национальным категориям.^[14]
Теперь в распоряжении большевиков имелись нации, которые можно было идентифицировать по языку, религии, обычаям и нравам. Культура отдельно взятого человека становится признаком его происхождения. Поскольку режим стремился поднять “отсталые” народы на уровень “развитых”, крестьянам, кочевникам и мусульманам на окраинах империи были предоставлены привилегии, которые не распространялись на русских и на городское население. Отныне в национализированной большевиками империи не было ни одного человека без национальности. Крестьяне и рабочие принадлежали к различным нациям, разговаривали на разных языках и пользовались различными правами. Классы получили национальную прописку независимо от того, признавали ли рабочие и крестьяне свое национальное происхождение. Можно сказать, что большевики возвели репрезентации культурных различий в ранг государственной идеологии.^[15]
Нации определили границы – культурные и географические. В середине 1920-х годов большевики преобразовали империю в государство наций, в котором каждая нация получила собственную территорию и столицу. Между РСФСР, Белоруссией и Украиной состоялся передел территорий с учетом этнической структуры населения. Схожие процессы происходили на Кавказе, где местные партийные руководители ссылались на этническую принадлежность подданных тех областей, которые они стремились интегрировать в свои республики. В Нагорном Карабахе большинство населения составляли армяне, которые переселялись туда на протяжении всего XIX века. Однако азербайджанское партийное руководство отвергло их территориальные претензии, ссылаясь на исламское прошлое Карабаха. В итоге регион остался в составе Азербайджанской республики, хотя одновременно получил статус автономной армянской области с широкими правами самоуправления. В Средней Азии было проведено новое межевание дореволюционных генерал-губернаторств, Хивинского ханства и Бухарского эмирата, которые были преобразованы в национальные республики согласно этническим критериям. Здесь, как и в других регионах, местные партийные руководители апеллировали к традиции, языку и обычаям для того, чтобы обосновать перед московским руководством свои территориальные претензии или опровергнуть чужие.^[16]
В 1920-е годы Сталин говорил о “социализме в отдельно взятой стране” как о цели, к которой стремился он сам и его сторонники. Социализм подлежал коренизации, он должен был принять национальные формы. “Социалистический по содержанию, национальный по форме” – так звучала переписанная Сталиным большевистская программа модернизации. Каждая республика получила коммунистическую партию и национальное правительство, а титульным нациям в республиках предоставлялись особые права. Управление подданными в регионах осуществлялось представителями коренной нации на их родном языке. Не только в административных учреждениях, но и в школах и судах местное население наконец реализовало свои права. В 1920-х годах русский язык утратил свое значение lingua franca. По совету лингвистов и этнографов большевики перевели обучение грамоте и школьное образование у всех народов имперских окраин, включая даже малые народы, на национальные языки. Во многих случаях возможность обучения коренного населения на родном языке впервые обеспечивалась за счет превращения крестьянских диалектов в письменные языки и создания грамматик.^[17]
Уже к началу 1920-х годов во всех регионах Советского Союза большевиками вводится система “привилегий” для “отсталых” наций: украинский крестьянин, мусульманский рабочий или казахский кочевник пользовались правами, которые не распространялись на “развитые” нации. В системе государственного управления, в Советах, в университетах, в армии и промышленности действовал принцип “позитивного действия” (“affirmative action”). Местное население, представлявшее титульную нацию или “отсталое” меньшинство, пользовалось преимуществами при распределении рабочих и учебных мест. В отдельных регионах правительственные органы вводили национальные квоты, на которые должны были ориентироваться местные учреждения. Система привилегий и квот наделила нации устойчивыми признаками, создав атмосферу напряженности и подменив в мультиэтнических регионах социальные конфликты этническими.^[18]
В конце 1920-х годов, на пике кампании коренизации, вопрос об этническом происхождении уже не вызывал у опрашиваемых недоуменной реакции. Русские рабочие на фабриках и заводах считались, прежде всего, рабочими, а трудившиеся рука об руку с ними узбекские или армянские рабочие – узбеками и армянами. И поскольку общественный статус также зависел от этнического происхождения, споры вокруг рабочих и учебных мест, жилья и привилегий решались со ссылкой на национальное происхождение контрагентов. Из этой дилеммы не было выхода до тех пор, пока режим настаивал на том, чтобы подданные идентифицировали себя в национальных категориях. С тех пор как национальная принадлежность стала указываться в паспорте советского гражданина, его национальность превратилась в общественный вопрос. Никто не мог уклониться от подобной классификации. Подданные подтвердили то, во что верили власть имущие: что классы и нации структурируют человеческую жизнь. Таким образом, в повседневных манифестациях национальности большевики узнавали знакомый им порядок вещей.^[19]
В ходе сталинской революции сверху классы были доведены до полного исчезновения. Борясь с эксплуататорскими классами, пролетариат упразднил самого себя, превратившись в человечество.^[20] Однако нации не могли исчезнуть так же быстро: все человечество делилось на нации. В отличие от социальных классов, которые должны были исчезнуть с приходом социализма, нации продолжали существовать даже тогда, когда социальные категории теряли всякий смысл. Они стали камнем преткновения для власти, поскольку не только способствовали коммуникации на пространстве многонационального государства, но и воплощали культурные различия, противоречившие стремлениям большевиков к абсолютному контролю и гомогенизации. Из этой дилеммы берет свое начало сталинизм.
Без посреднической помощи местных коммунистов было бы невозможно осуществить коренизацию социализма. Однако они воспринимали социализм, прежде всего, как национальную мобилизирующую идеологию, как инструмент учета, категоризации и перевоспитания подданных в национальном духе: так, для украинских национал-коммунистов было важно, чтобы крестьяне превратились в украинцев, а на азиатских окраинах исламские просветители боролись за европеизацию мусульманского образа жизни. В результате узбеки и азербайджанцы вынуждены были признать друг друга как членов одного национального сообщества, связанного единой судьбой. Хотя подобная программа национального становления поначалу не противоречила намерениям центральной власти, уже вскоре национал-коммунисты попали под подозрение из-за недостаточной лояльности по отношению к центру. Сталин и его правительство вовсе не были заинтересованы в национальной независимости народов. Они надеялись на расширение возможностей своего контроля и на интеграцию окраинных регионов в советское многонациональное государство в результате коренизации, осуществленной с помощью национал-коммунистов. Уже в конце 1920-х годов, в рамках культурной революции, на них посыпались обвинения в попытках подрыва политики центра и в пособничестве эмигрантам-националистам. Когда в 1927 году Лазарь Каганович, отправившийся по указанию Сталина в приграничные регионы Западной Украины, обнаружил там в коммунистическом руководстве украинских антисемитов и польских националистов, он категорически заявил, что националистические выпады украинских коммунистов ни при каких обстоятельствах больше не допустимы. В результате радикальная национализация в Украине была приостановлена уже к началу 1930-х годов.^[21]
На Кавказе, в Крыму, в Татарии и в Средней Азии кампания против местного национализма началась уже в 1927 году, когда из библиотек стали изыматься кемалистские сочинения и учебники и начали производиться аресты членов националистических организаций.^[22] Центральная власть продолжала держаться за план полной национализации социализма. В Средней Азии кампании по коренизации достигли своего апогея лишь в 1930-е годы.^[23] Однако национализация осуществлялась теперь только при условии полной лояльности к режиму. Национальным коммунистам, объединявшимся в провинции со своими единомышленниками и противостоявшим центру, грозила отставка, а с середины 1930-х годов – и гораздо более страшные кары. Так, например, в Армении и Грузии уже к концу 1920-х годов из партийного и государственного аппаратов были удалены почти все оппозиционеры.^[24] Сталин требовал от своих сатрапов в республиках слепого послушания в обмен на привилегии. Когда в период между 1933 и 1935 годами обнаружилось, что национальные коммунисты объединились с традиционными элитами вместо того, чтобы отстранить их от рычагов власти, Сталин дал указание уничтожить нелояльных коммунистов.^[25]
Культурная революция и коллективизация поставили национальных коммунистов во всех регионах Советского Союза перед неразрешимой дилеммой. Культурная революция демонизировала религию, криминализировала казавшиеся традиционными образ жизни и обычаи. Она включала политику превращения кочевников в оседлое население и установления государственного контроля над жизнью крестьян. Развернутый в эти годы массовый террор против крестьян имел целью экспроприацию крестьянской собственности и принудительную коллективизацию.^[26] Однако как мог казах отказаться от кочевого образа жизни, если именно он являлся основным национальным атрибутом казахов? Большевики выступали за национальную автономию, но при этом дискредитировали традиции, на которых держалась нация. Культурная война в школах и университетах, антирелигиозные кампании, эмансипация мусульманских женщин, перевод кочевников на оседлый образ жизни и ликвидация сельской общины в ходе коллективизации – все это означало посягательство на национальную самоидентификацию подданных бывших имперских окраин. В Украине крестьяне оказывали сопротивление продовольственным отрядам; в некоторых регионах, например в Средней Азии, на Северном Кавказе и Закавказье, противостояние между крестьянами и большевиками вышло из-под контроля.^[27]
В ходе этих конфликтов большевики ощутили свою изоляцию и маргинализацию. Они восприняли сопротивление населения культурной революции и коллективизации как национальное восстание, поскольку в нем участвовали не только “кулаки”, но крестьянство в целом. Тысячи крестьян бежали в соседние государства, спасаясь от преследований ГПУ. Для национал-коммунистов эта ситуация была тупиковой: если им не удавалось сломить сопротивление, они лишались своей власти, а если выступали против крестьян и их предводителей – теряли всяческий авторитет в регионе. Во всяком случае, опыт, полученный большевиками во время этих кампаний, заставил их отказаться от раздачи привилегий “отсталым” народам. “Отсталость” стала синонимом предательства и ненадежности, в то время как русские превратились в гарантов стабильности, в бескорыстных представителей империи, чье повсеместное присутствие обеспечивало связь периферии с центром.^[28] С началом этнических чисток 1930-х годов и завоеванием новых западных территорий стали очевидны дополнительные функции и семантика реабилитированной русскости: в регионах, откуда депортировались этнические меньшинства, русские очень часто занимали места сосланных. На территориях западной Польши и в прибалтийских республиках, отошедших к СССР по пакту Риббентропа-Молотова, регулируемое государством переселение русских было призвано обеспечить власть центра над периферией. Так, в начале 1940 года во Львове польские семьи должны были покинуть свои дома, в которые заселились советские функционеры с семьями. В Ровно следователи НКВД выселили из центральных районов города всех жителей, а освободившиеся квартиры достались советским (русским) чиновникам. Таким образом, нация воплощала здесь базисный принцип организации многонационального государства.^[29]
Нации могут цементировать государственный порядок, но могут и разрушать его. Последний вариант реален, если возникает угроза их разрастания за пределы Советского Союза, если этническая гомогенность региона оказывается под вопросом или нация представляет внешнюю угрозу внутренней безопасности, заставляя опасаться интриг иностранных государств, желающих использовать нации против СССР. По крайней мере, так оценивали ситуацию Сталин и его пропитанные ксенофобией приспешники. Отныне рабочие и крестьяне могли очутиться в числе врагов, если они принадлежали к неблагонадежным нациям.
Все началось с депортации казаков, корейцев, курдов, финнов, поляков и немцев из стратегически важных приграничных полос в 1933-1936 годах. Во время большого террора 1937-1938 годов представители “опасных” этнических меньшинств выявлялись в городах Советского Союза и приговаривались к смерти так называемыми “двойками”. Сотни тысяч людей стали жертвами этнических чисток. Однако в этот период система ограничивалась только стигматизацией и преследованием меньшинств. Немцев, поскольку они были немцами, регистрировали во многих городах во время “немецкой операции” как врагов, высылали или расстреливали.^[30] Однако они смогли выжить как немцы на территории автономной Поволжской республики. Некоторые чрезмерно усердные партийные секретари в провинции пользовались ситуацией и высылали представителей опальных меньшинств из республик, чтобы доказать тем самым свою лояльность Сталину и политбюро. Ни для кого не оставалось секретом, что партийные вожди – Лазарь Каганович, Николай Ежов, Анастас Микоян и Сталин лично – были убеждены в том, что поляки являлись агентами Пилсудского, немцы – потенциальными шпионами национал-социалистического режима, а чеченцы – бандитами, и все вместе они представляли угрозу для безопасности Советского Союза.^[31]
Шпионы, агенты, саботажники и грабители были лишены индивидуальности, они представлялись организованными в классы и нации. В 1930-х годах нация стала роком: любой человек, принадлежавший к какому-либо этническому коллективу, зачисленному властью в число врагов, становился потенциальной жертвой террора. Признание индивидуумом своей национальной принадлежности утратило с этих пор всякую значимость: ни один следователь и ни один чекист не стал бы в 1937 году требовать от своих жертв такого признания. От биологического расизма национал-социалистов культурный расизм большевиков отличала только его непоследовательность. Хотя культурные стигмы – грабители, бандиты, кулаки и многие другие – не оставляли жертвам большевиков, так же как и жертвам национал-социалистов, никакого выхода, коммунисты, в отличие от национал-социалистов, не стремились к “окончательному решению”, т.е. к полному физическому уничтожению враждебных коллективов.^[32]
Подозрения, возникшие у большевиков на этом этапе, переросли во время Второй мировой войны в уверенность: этнические коллективы предавали многонациональное коммунистическое государство и сотрудничали с агрессором (крымские татары, калмыки, эстонцы, литовцы, латвийцы, казаки и украинцы). Причем некоторые нации обвинялись в открытом сотрудничестве с оккупантами, в то время как другие вызывали подозрение у коммунистов потому, что оккупационные власти обходились с ними лучше, чем с евреями или русскими, которым в национал-социалистической иерархии народностей отводилось самое последнее место. Даже между партизанскими группировками, воевавшими против немецких оккупантов, вспыхивали кровавые конфликты: красные партизаны вели войну не только против немецкого вермахта, они одновременно боролись с украинскими и латвийскими националистами. Между польскими и украинскими партизанами происходили кровавые сражения, обе стороны разоряли деревни своих противников и убивали их жителей. Коммунисты получили подтверждение того, во что они и без того верили: мир состоит из этнических групп, ведущих друг с другом войну. У них не осталось никаких сомнений в том, что некоторые из этих наций стали наемниками немецкого агрессора.^[33] Когда с 1943 года военная удача перешла на сторону Красной армии, большевики депортировали в качестве наказания “предательские” нации – крымских татар, калмыков, чеченцев, ингушей и кабардинцев – в Среднюю Азию. Продвигаясь на Запад, части НКВД мстили остававшимся еще на Украине немцам и румынам. На Украине и в прибалтийских республиках Красная армия продолжала вести бои с национальными партизанскими формированиями даже после окончания Второй мировой войны. Десятки тысяч украинцев, литовцев и латышей стали жертвами необузданного террора палачей НКВД. Хотя министр внутренних дел Лаврентий Берия еще в конце 1940-х годов указал на деструктивность убийств, конец террора наступил только после смерти Сталина.^[34]
С обострением противоречий между западными государствами и Советским Союзом после 1946 года сталинское руководство обратилось к своему излюбленному репертуару маркировки и стигматизации врагов – прежде всего иностранцев, которым никто больше не смел доверять, и евреев, чья нация с момента образования государства Израиль получила иностранную прописку. Американскому послу Сталин лично заявил в 1946 году, что Советский Союз оккупировал северный Иран для того, чтобы помешать иностранцам поджечь “легко уязвимые” бакинские нефтехранилища. Каждому известно, уверял Сталин, что “саботажники – даже один человек с коробком спичек – в любое время могут нанести серьезный ущерб”.^[35]
Мания преследования охватила также государства Центральной и Восточной Европы, оказавшиеся после 1945 года в сфере влияния советской империи. Их руководители легитимировали свою власть ссылками на национальные традиции, иначе их не поняло бы московское руководство, рассматривающее нацию как организационный принцип власти. Когда посол Югославии Вейлко Микунович в марте 1956 года, вступая в должность, нанес официальный визит в Кремль, Климент Ворошилов поинтересовался его национальной принадлежностью. Микунович ответил, что он черногорец. Ворошилов, однако, хотел знать, являются ли черногорцы православными. Микунович подтвердил, что он не только черногорец, но и православный:

“Лицо Ворошилова просветлело, словно он услышал неожиданно приятные новости. Он схватил меня за руку и заверил, что между нами теперь все будет по-другому и лучше, и ничто больше не сможет помешать нашей дружбе. Он не спросил, являюсь ли я членом Центрального Комитета Коммунистической партии Югославии, а поинтересовался, принадлежу ли я, как черногорец, к православной церкви.”^[36]

Сталин имел полное представление об изгнаниях и переселениях этнических меньшинств и антисемитских кампаниях 1940-х годов в странах Центральной и Восточной Европы. Пытаясь легитимировать свою власть в глазах населения, польские коммунисты ссылались не на победу социализма; они говорили от имени польского народа и апеллировали к своей предположительно ведущей роли в борьбе против немецких оккупантов. Ненависть к немцам легитимировала коммунистическое господство в Польше.^[37] В конце 1940-х годов советский вариант антисемитизма распространился на государства Центральной и Восточной Европы, прежде всего на Польшу, Венгрию и Чехословакию, где были инсценированы показательные процессы против еврейских коммунистов, евреи отстранялись от должностей в государственных учреждениях. Сталин лично следил за ходом кампаний и посылал своих специалистов по пыткам и изгнаниям в столицы государств-сателлитов, чтобы они обучали местных коммунистов ремеслу уничтожения.^[38] Социалистическим государствам Центральной и Восточной Европы предстояло теперь освоить опыт Советского Союза, однако террор против “чужих” и меньшинств не перерос здесь в необузданные бесчинства, как это произошло в СССР.
Пространством, на котором имели место многочисленные эксцессы, оставалось многонациональное коммунистическое государство, где культурная многоукладность, теперь уже в форме современных наций, противостояла социалистическому проекту гомогенизации, и власть предержащие ощущали, что они не в состоянии добиться полного контроля над реальностью, в которой жили их подданные. Это пространство и было историческим пространством сталинизма.