Проблема национальной самоидентификации в эпоху глобализации и мощных ассимиляционных процессов стоит очень остро, для еврейства же она приобретает жизненно важный характер, особенно в свете попыток ревизии истории Холокоста и дебатов о будущем израильского государства. Осознание своей национальной принадлежности – важнейшая составляющая в поиске ответа на вызовы сегодняшнего дня. Именно этот фактор делает появление книги Елены Носенко “Быть или чувствовать?” актуальным.
Во введении и первой главе книги (“Исследования в области еврейской идентичности”) автор дает анализ работ, в которых рассматривается феномен еврейского самосознания. Подчеркивается, что ученые США, отмечая светский характер современной американской еврейской идентичности, указывают на ее плюралистичность.^[1] Опираясь на обширный корпус работ американских коллег, Носенко производит тщательную систематизацию проявлений еврейской идентичности, ее оснований и связанных с ней символов. Религиозно ориентированная часть еврейства обычно выдвигает в качестве идентификационных доминант празднование Песаха, Хануки, Рош-ha-Шана, Дней покаяния и Йом Кипура. Основными же идентификаторами (в различной последовательности), согласно этим данным, становятся антисемитизм, Холокост, культура и еврейское образование, чувство общности с еврейским народом, гордость, связанная с этнической принадлежностью. В этот ряд входит и такой аксиологический аспект, как семья. Особую ценность при этом приобретает моноэтнический брак.
О смешанных браках, как справедливо замечает Носенко, пишут в основном социологи и демографы, этнологическая же сторона этого явления изучена недостаточно. Указывает автор и на отсутствие единого мнения раввината о смешанном браке. Чаще всего негалахических потомков не признают евреями (С. 36).^[2] Выразители умеренных взглядов, напротив, поощряют принятие иудаизма детьми негалахического происхождения. В этом отношении Носенко подчеркивает важность исследования П. Спикарда “Смешанная кровь. Смешанные браки и этническая идентичность в Америке ХХ столетия” (1989), в котором вопрос межэтнических браков освещался с учетом этнокультурных сексуальных стереотипов и предпочтений (С. 38).^[3]
Отметим оправданность интереса Носенко к изучению еврейской самоидентификации у потомков от смешанных браков в России. Именно здесь сохраняется “одна из самых значительных еврейских общин Европы”, а число смешанных браков, как и в других странах, возрастает (C. 39). Проблема еврейской самоидентификации в этнологическом ракурсе на российском материале разработана недостаточно. Особое внимание заслуживает ее аспект, связанный с самоидентификацией в постперестроечный период, когда на фоне невыразительной культурной и религиозной жизни советского еврейства стали происходить весьма ощутимые качественные изменения. Автор книги отмечает тот факт, что именно в связи с принудительной национальной идентификацией населения Советского Союза (небезызвестная “пятая графа” в паспорте) процесс аккультурации еврейства был неглубоким (С. 40-41).
В своем исследовании Носенко отдает предпочтение не количественному (выборочный опрос респондентов), но качественному подходу, а именно методу “устной истории” (oral history) как разновидности интенсивного интервью и сходному с ним методу “истории повседневной жизни” (life history) (глава “Методика исследования”). Исследования проводились в российских мегаполисах (Москва, Петербург), где, по мнению автора, проживает большинство евреев России и самоидентификация выражена более определенно.
Носенко выделяет четыре типа этнической самоидентификации. Первый определяется ею как “нееврейский”, или “русский”. Принадлежащие к этой группе респонденты не считают себя евреями: они предпочитают русские культурные ценности, ничего не знают о еврейской культуре, могут негативно оценивать еврейство и в случае эмиграции предпочитают выбирать в качестве страны проживания не Израиль (С. 51). Второй тип условно назван “интернационалистическим”, или “космополитичным”. Его представители сильно ассимилированы, хотя и признают свои еврейские корни. Они весьма озабочены проявлениями антисемитизма и готовы покинуть страну в случае обострения ситуации (С. 51-52). Третью группу респондентов с учетом их психологических мотиваций Носенко характеризует как “переходную”, или “расколотую” (C. 52). Ее отличительный признак – затрудненная этническая самоидентификация респондентов: в различных ситуациях они чувствуют себя то евреями, то русскими. У ее представителей пробуждается интерес к своим еврейским “корням” (часто это вызвано чтением литературы по истории и культуре еврейского народа или посещением еврейских организаций). Они болезненно реагируют на проявления антисемитизма, размышляют о возможности покинуть Россию, хотя редко решаются на это. Четвертому типу самоидентификации Носенко присваивает рабочее определение “еврейский”. Это, как правило, молодые респонденты, которые активно стремятся “найти свои еврейские корни”, называют себя евреями даже в тех случаях, когда степень еврейского родства достаточно удалена. Представители этой группы изучают еврейскую культуру, посещают различные мероприятия в еврейских организациях, учатся в еврейских вузах. Респонденты данной группы – единственные, по мнению Носенко, кто позитивно оценивает еврейство. Многие из них переходят в иудаизм (С. 52). Логично, что в качестве своеобразного индекса самоидентификации Носенко избрала официальную запись в паспортах своих респондентов – графу “национальность”. Как оказалось, в первой и второй группе опрошенных превалировали такие записи о национальной принадлежности, как “русский”, “белорус”, “грузин” и т.д. В третьей группе были выявлены сочетания еврейской фамилии и записи о нееврейской национальной принадлежности или наоборот. Многие меняли принадлежность к еврейству по настоянию/советам родных или знакомых (C. 58-59), но не скрывали, что делали это сознательно, желая “избежать трудностей” (C. 61). В четвертой же группе опрошенных, отмечает Носенко, в графе “национальность” довольно высок процент записей “еврей”/”еврейка”.
Носенко последовательно прослеживает отношение к еврейству, а также связанный с ним процесс самоидентификации у четырех перечисленных групп на различных уровнях: психологическом (главы “Кем они себя ‘чувствуют’?”, “Быть евреем?”, “Что они о евреях думают?”, “Возрождение или игра?”), кровнородственном (“Семья и детство”), культурологическом (“Культурные традиции”, “Фактор религии”), культурно-коммуникативном (“Если в кране нет воды…”), историческом (“Катастрофа и Сопротивление”) и др. Вводится существенная поправка к распространенному утверждению о дуализме этнического самосознания. Так, первые две группы практически ни в малейшей степени не ощущают себя “продуктом еврейской культуры” (C. 84). При этом подчеркивается, что даже респонденты из четвертой (“еврейской”) группы, выросшие в ассимилированных и аккультурированных семьях, не чувствуют себя “совместным продуктом”. Ни один из опрошенных, как указано в книге, не назвал себя “русским евреем”, что дает автору все основания охарактеризовать это определение как искусственный конструкт, бытующий в научном мире. Гораздо более важный компонент самоопределения – отношение к традиции и “фактору крови” (глава “Быть евреем?”).
Несомненный интерес представляет исследование и такого аспекта, как стереотипность мышления (глава “Что они о евреях думают?”). В книге он рассматривается на двух уровнях. Носенко пишет о гетеростереотипах (восприятии евреев потомками из смешанных браков как бы “со стороны” – как лидеров или аутсайдеров) и автостереотипах (суждениях евреев о самих себе). Все стереотипы вписаны в рамки той же “вертикальной” модели – от первой по четвертую группы включительно. Выясняется, что респондентам всех групп свойственны стереотипы, характерные для русского массового сознания, включая негативные. Так, в “нееврейской” группе встречаются эвфемистические дейксисные конструкции, описывающие отношение к евреям как к “людям этой национальности”, “этой нации”, “ним” (C. 96, 193). В “еврейской” группе, напротив, выделяются положительные автостереотипы (например, умение просчитывать ситуации как признак развитого ума и пр.). Но в целом, отмечает Носенко, “наличие позитивных и негативных стереотипов в отношении к евреям и русским вполне коррелирует (за редкими исключениями) с типами самоидентификации респондентов” (C. 112). Весьма любопытно и наблюдение относительно источников формирования этнических стереотипов: подмечено, что одни пришли из русской литературы (С. 97, 106), другие тиражируются СМИ, а это во многом объясняет их живучесть (С. 112). Напрашивается вывод о своеобразном “сползании” социально навязанного стереотипа на бытовой уровень и его дальнейшем закреплении.
Не обойден в книге и вопрос о роли семьи в этнической самоидентификации (глава “Семья и детство”). Считается, что в смешанных семьях мать-еврейка более способствует формированию еврейской самоидентификации, чем отец-еврей (C. 124).^[4] Носенко же, основываясь на своих наблюдениях, старается занять более объективную позицию. Она полагает, что многое зависит, прежде всего, от степени духовной близости между детьми и родителями (как матерями, так и отцами – евреями или неевреями) (С. 124). С другой стороны, многие представители “переходной” и даже “еврейской” групп (особенно молодые) пришли к еврейскому самоопределению вполне самостоятельно благодаря чтению еврейской литературы, посещению еврейских культурно-просветительских организаций (C. 120, 123). В то же время их родители-евреи, в целом поддерживая детей, несколько устраняются от участия в еврейской культурной жизни в силу своего “советского” воспитания (C. 122).
Значительное место в книге занимает изучение отношения респондентов к еврейской традиции, культуре и религии (С. 125-185). Носенко проводит сравнение этих феноменов и процессов в американском и российском еврействе, с сожалением отмечая при этом факт “эрозии еврейской культурной традиции” в России (C. 126). Исследовательница детальнейшим образом прослеживает влияние на этническую самоидентификацию таких факторов, как язык (иврит, иногда – идиш), традиционное еврейское образование, пища (ритуальная и повседневная; в том числе – наличие или отсутствие ритуальных пищевых запретов), праздники и соблюдение Субботы, чтение еврейской прессы и книг (Шолом-Алейхема, Э. Севелы, И. Бабеля, И.-Б. Зингера), знакомство с еврейской народной музыкой и посещение еврейского театра. Вывод из этого исследования таков: еврейская культурная традиция, к сожалению, не оказывает решающего влияния на формирование еврейской самоидентификации у потомков от смешанных браков в России. Еврейское искусство и элементы еврейской пищевой культуры воспринимаются по большей части как некая “этническая экзотика”. Носенко усматривает причину в “глубоком и длительном разрыве в существовании еврейской культурной традиции в СССР” и “процессе угасания интереса к этничности, который наблюдался во многих странах мира до недавнего времени” (C. 165).
Роль религии в формировании этнической самоидентификации всегда была чрезвычайно важна. Автор книги отмечает, что до середины XVIII века конфессиональное и этническое самосознание евреев совпадало (глава “Фактор религии”, C. 166). Стоит добавить только, что не в одной России. Недаром ученые, в частности Дж. Вебер, на которого в начале своей работы ссылается Носенко, связывают истоки кризиса еврейской идентичности с развитием Гаскалы (С. 26). На мощную секуляризацию еврейского мира в эпоху Просвещения указывает и немецкая исследовательница П. Навэ.^[5] Во многих странах, и в первую очередь в США, иудаизм претерпел за последние десятилетия сильную трансформацию (ссылаясь на работу Дж. Вучера, Носенко называет эту религию “гражданским иудаизмом”^[6]). Ныне его идеологические компоненты включают взаимную поддержку среди американских евреев, признание центральной роли государства Израиль, поддержание еврейской традиции, широкую благотворительность и др. (С. 167). Некоторые ученые (например, Ч. Либман) указывают на адаптацию иудаизма к американскому социуму и, соответственно, говорят об упрощении первого.^[7] Евреи же бывшего Советского Союза, справедливо пишет Носенко, по известным причинам были вынуждены отказываться не только от иудаизма, но и от религии вообще. Поэтому, учитывая наработки своих российских коллег, Носенко все же не склонна связывать формирование современной еврейской самоидентификации с интересом к иудаизму или с его исповеданием (С. 185).
У потомков от смешанных браков, причем даже в третьей и четвертой группах (глава “Уехать или остаться? Израиль и эмиграция”), так называемый “миграционный потенциал” довольно невысок (C. 214). Нередки случаи прагматического подхода к эмиграции (надежда на более высокий заработок, реализацию своих профессиональных качеств и пр.). Чаще всего решения эмигрировать или, напротив, не оставлять Россию продиктованы здравым практицизмом. Кстати, возрождение определенных институтов еврейской жизни в России, пишет Носенко, также дает возможность “вновь обретенным евреям” принимать в ней активное участие, не покидая страну (C. 216).
Своеобразной “лакмусовой бумажкой” идентичности назвала одна из респонденток отношение окружающих к еврейскому вопросу (глава “Если в кране нет воды…”, C. 243). По мнению некоторых исследователей, антисемитизм способствует ускорению процессов самоидентификации и сплочению евреев.^[8] С опорой на собственные наблюдения Носенко уточняет эти выводы. Так, фактор антисемитизма оказывает наименьшее влияние на молодых респондентов четвертой (“еврейской”) группы. Эти люди, объясняет исследовательница, не испытали на себе воздействие политики государственного антисемитизма и, как правило, активно самореализуются в общественной еврейской жизни. На эмиграцию они решаются также не из соображений собственной безопасности, а по другим причинам. Фактор антисемитизма становится ощутимым идентификатором еврейства как раз у представителей второй (“интернационалистической”) и – в меньшей мере – третьей (“переходной”) групп. Люди старшего и среднего возраста, испытавшие на себе лично (или на примере своих близких) проявления антисемитизма, именно “благодаря” этому явлению в большей степени “чувствуют себя евреями” (C. 245). Негативный личный опыт при столкновении с антисемитизмом заставляет таких людей солидаризироваться в причастности ко всему еврейскому. Более того, как утверждает Носенко, у большинства лиц частично еврейского происхождения, которые не знакомы ни с еврейским языком, ни с традицией, ни с религией, антисемитизм – это иногда едва ли ни единственный фактор, который и “связывает некоторых респондентов с еврейством” (C. 147).
Носенко не обходит вниманием и такой острый вопрос, как отношение к Холокосту и еврейскому Сопротивлению со стороны потомков смешанных браков (глава “Катастрофа и Сопротивление”). Оказывается, что большинство респондентов плохо осведомлено о масштабах трагедии еврейского народа в годы Второй мировой войны. Многие не находят в себе сил смотреть в глаза страшной правде тех лет, ссылаясь при этом на плохую память в запоминании цифр, отодвигая в глубь истории эти события: “Давно это было…” (C. 251). Иногда акцентируется именно пассивная жертвенность евреев и недооцениваются их свободолюбие, гражданское мужество, способность защитить себя с оружием в руках. Носенко связывает эти суждения с недостаточной просветительской деятельностью еврейских организаций. Безусловно, сыграло роль и замалчивание трагедии еврейского народа со стороны советского государства (С. 297), в то время как в Израиле и США открыты многочисленные музеи, посвященные Холокосту, а в обычных музеях имеются специальные экспозиции. Автору книги приходится констатировать, что ни для одного из опрошенных, родившегося в смешанном браке, “ни Холокост, ни Сопротивление не стали этноформирующим фактором” (C. 252).
Данная тема логично перетекает в исследование роли и места еврейских общественных и религиозно-общинных центров в процессе еврейской самоидентификации (глава “Возрождение или игра?”). Отношение респондентов первой и второй групп к этой стороне еврейской жизни зачастую или индифферентное, или настороженное (опасения терактов, всплесков национализма и т.п. – C. 259, 260). Представители третьей и четвертой групп в целом положительно относятся к национальному возрождению. Носенко делает вывод, что деятельность еврейских организаций наряду с посещением Израиля и реакцией на проявления антисемитизма становится своеобразным “поворотным моментом” в судьбе многих опрошенных – это пробуждение интереса к своей “еврейской составляющей” (глава “Поворотный момент”). Автор монографии не сглаживает всех ментальных трудностей осознания себя евреем (частично или полностью). Первая группа склонна идентифицировать себя как “русских”, ибо еврейство по многим причинам оценивается здесь как нежелательный фактор. В самосознании второй и третьей групп нередко побеждает “еврейское начало”. При этом “поворот” происходит, как правило, в два этапа: в последних классах общеобразовательной школы (выдача паспортов с указанием национальности, формирование бытовых стереотипов и пр.), а затем уже при посещении еврейских общественных организаций. “Поворот”, таким образом, выступает как некий экзистенциал – предстояние перед границей, перед серьезным выбором, который может непредсказуемо повлиять на судьбу людей.
Будущее потомков от смешанных браков представляется весьма неопределенным в плане этнической самоидентификации (глава “Что их ждет впереди?”). Первые три группы склоняются к тому, что удел евреев в России – постепенная, но неотвратимая ассимиляция. Представители четвертой (“еврейской”) группы полагают, что евреи, особенно молодежь, постепенно уедут из России, а многие оставшиеся ассимилируются (C. 294). Обобщая результаты исследования, Носенко не разделяет оптимизма некоторых ученых, которые связывают надежду на возрождение российского еврейства с потомками от смешанных браков, демонстрируя размытость этнической самоидентификации в указанной среде и тенденцию к ее дальнейшей эрозии (С. 312).
Отметим, что Носенко все же удалось прояснить значение одного из самых значимых факторов сохранения еврейской идентификации – фактора исторической памяти. Со своей стороны, возьмем на себя смелость добавить: историческая память есть залог любой этнической идентификации (ср.: память об армянском геноциде в 1915 г., С. 251-252). Исследовательница точно уловила присутствие этой памяти даже “в снятом виде” – в психологическом отталкивании респондентов от всего, что связано с Холокостом. По всей видимости, выведение этой генетической памяти на уровень рефлексии уже само по себе становится первичным и необходимым условием для формирования чувства принадлежности к еврейству.
Еврейская самоидентификация у потомков от смешанных браков в России (да и вообще на постсоветском пространстве) – сложнейшая проблема. Хочется отметить научную корректность анализа в книге Носенко и просто человеческую щепетильность при работе с данными. Методика “устных историй” и введение четырехуровневой шкалы (четырех упомянутых групп респондентов, что дает возможность уйти от жесткости бинарной модели с ее неизбежными крупными погрешностями) принесли, как нам кажется, впечатляющий результат. Отсутствует в книге и тенденциозность при работе с полученными данными.
Книга не предлагает готовых ответов. Она выстроена таким образом, что большая часть глав сохраняет интонацию вопрошания и словно приглашает к диалогу. Ценность книги Носенко в том, что она выводит на важнейшие вопросы, касающиеся судеб этносов и народов, исторической памяти, национальных и семейных корней, где все так сложно переплетено и без чего не может состояться ни человек, ни человечество в целом.