РОССИЙСКИЕ НОВЫЕ ПРАВЫЕ: ЛАНДШАФТ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОГО МИРА

Новые Правые (далее НП) – интеллектуальное движение, основным источником которого является “традиционализм” Рене Генона и Юлиуса Эволы. Традиционалистская доктрина утверждает, что членам архаических обществ был доступен уникальный духовный опыт, которого лишены люди современного мира. Если верить традиционалистам, этот опыт по природе чужд современной субъективности, взращенной либеральными социальными институтами (политической демократией, рыночной экономикой) и наукой. Возвращение традиционной духовности признается НП наиболее важной политической целью. Предлагаемые ими средства для ее достижения включают реставрацию иерархического социального порядка (особенно сильно эта тема звучит у Эволы), возрождение мифологического мировоззрения (Мирча Элиаде) и решительное предотвращение смешения культур в ходе глобализации (современные НП, в особенности Ален де Бенуа).
Главной целью для НП идеологов второй половины двадцатого века было создание синтетической антилиберальной идеологии. Отдельные аспекты традиционалистской доктрины позволяют НП интеллектуалам представлять свою концепцию как продолжение и развитие идей самых разных культурных течений, от ариософии и мистического расизма до постструктурализма. Так, они настаивают на том, что являются законными наследниками Новых Левых 1960-х, так как также рассуждают о невозможности аутентичного существования в современных капиталистических обществах. Интерес к древним мистическим учениям сближает НП со всевозможными эзотерическими школами, такими, как последователи Кастанеды и Кроули. Указания на важность сохранения пространственно локализованных традиций позволяют им перебросить мостик ко всевозможным геополитическим доктринам. И так далее.
Наиболее характерным отличительным признаком НП как культурного движения является двойное дистанцирование: от левых – в плане политической программы, от правых – в плане интеллектуального стиля. В плане политики НП, как правило, находятся на фланге, противоположном тому, на котором стоит большинство современных интеллектуалов (хотя и не без исключений – см. ниже), но при этом упорно пытаются соответствовать стандартам интеллектуальной респектабельности, поддерживаемым их оппонентами. В отличие от большинства правых радикалов, они не отвергают современную науку и культуру целиком и полностью. Напротив, они стремятся представить себя как наиболее авангардную часть современных интеллектуалов. Один из самых частых сюжетов в их позиционировании себя состоит в отождествлении собственной “консервативной революционности” с постпостмодернизмом.^[1] Более того, они старательно избегают всего того, что могло бы сблизить их со стереотипом необразованного, тупого и параноидального “наци” в том виде, в каком он сформировался в современной культуре. Даже во вполне одобрительных по отношению к Третьему Рейху публикациях отсутствуют, например, такие типичные для Старых Правых темы, как отрицание Холокоста или сколько-нибудь откровенный антисемитизм.^[2]
Термин “Новые Правые” в описанном выше его значении был введен в широкий оборот в 1960-е годы во Франции Аленом де Бенуа. Истории НП в Западной Европе посвящено несколько обстоятельных исследований,^[3] которые нет необходимости пересказывать здесь. Ограничусь указанием на то, что, добившись некоторого успеха в привлечении к себе внимания в период, следующий за маем 1968, французские НП практически потеряли влияние к концу 1970-х. Хотя де Бенуа продолжает активно писать, а некоторые из его младших коллег (Иван Бло) сотрудничают с набирающим силу Национальным фронтом, на политической сцене они заметны очень мало.^[4] Несколько позднее, в 1970-х, сети НП возникли в Германии и Бельгии, однако и там их расцвет оказался сравнительно коротким, заняв около десятилетия. Ни в Великобритании, ни в США НП никогда не пользовались даже небольшой долей той поддержки, которую они получили во Франции или Бельгии. Однако, в момент, казалось бы, окончательного упадка НП в Западной Европе (за исключением Италии – см. далее), это движение пережило бум в России, где достигло больших успехов, чем где бы то ни было.
История российского Нового Правого движения восходит к возникшему в 1960-е годы андеграундному кружку литераторов и мистиков, собиравшихся в Москве в квартире Юрия Мамлеева в Южинском переулке.^[5] Члены этого кружка (Юрий Мамлеев, Евгений Головин, Игорь Дудинский, Юрий Стефанов) читали и переводили на русский, наравне с мрачноватой мистикой Густава Майринка и Говарда Лавкрафта, Рене Генона и Германа Вирта. В середине 1970-х, после того, как южинская богема стала объектом повышенного внимания со стороны КГБ, Мамлеев эмигрировал в Соединенные Штаты, и лидерство перешло к Евгению Головину. Головин создал из наиболее преданных молодых эзотериков организацию, названную им “Черным Орденом СС”. Среди тех, кто вошел в этот узкий круг, были Александр Дугин и Гейдар Джемаль, которым предстояло стать основными действующими лицами в истории российского НП движения.
“Черный Орден” не вел какой бы то ни было политической деятельности и был полностью сосредоточен на мистических ритуалах. Никто из российских традиционалистов первого поколения не пошел в своих публичных выступлениях дальше общей критики современности. Младшее поколение, однако, оказалось более политизированным, большинство его представителей было однозначно настроено против либеральных реформ в России.^[6] В начале Перестройки Дугин и Джемаль примкнули к “Памяти”, в которой быстро завоевали авторитет благодаря своим историко-эзотерическим познаниям. Вскоре, однако, оба были исключены из организации. В последующие годы Джемаль сотрудничал в основном с исламскими фундаменталистскими группами, а Дугин искал аудиторию среди радикальных оппозиционеров, от КПРФ до РНЕ. В 1994, отчаявшись стать официальным идеологом одной из крупных организаций, он основал вместе с вернувшимся из эмиграции писателем Эдуардом Лимоновым Национал-Большевистскую партию (членский билет № 2), в которой оставался до 1998 года. Летом 1998 Дугин порвал с НБП, выйдя из нее вместе с кружком своих учеников (самыми известными из них были литератор-анархист Алексей Цветков и публицист Алексей Малер).
После разрыва Дугин некоторое время сотрудничал с Леводемократическим движением “Россия” Геннадия Селезнева (2000-2001 гг.), а также предлагал свои услуги партии “Родина” (в 2003). С 2000 года Дугин неизменно объявлял о своей безоговорочной поддержке Владимира Путина. Исключительно работоспособный, Дугин с 1990 года до настоящего времени опубликовал 13 солидных монографий, несколько сборников под своей редакцией и бесчисленное множество статей в газете “Завтра” и нескольких периодических изданиях, выпускавшихся им самим (журнал “Элементы”, альманах “Милый ангел”, газета “Евразийское обозрение”). Он возглавил собственную партию “Евразия” и Новый университет, лекции в котором, кроме него, читают Головин, Джемаль и Мамлеев. Кроме того, самые заметные из соратников Дугина на российской Новой Правой сцене – редактор “Элементов” и его нынешняя жена, Наталья Мелентьева, и борец против копирайта Михаил Вербицкий.^[7]
Даже на фоне других НП Дугин необычайно эклектичен. Список основных его увлечений включает, помимо само собой разумеющихся Рене Генона и Юлиуса Эволы, геополитику Карла Хаусхофера, национал-большевизм Эрнста Никиша, евразийство Николая Трубецкого и Петра Савицкого, фрейдомарксизм Герберта Маркузе, теорию парадигм Томаса Куна, постструктурализм и многое другое. Несомненная начитанность Дугина создали ему среди сторонников репутацию “одного из самых значительных философов современности”, хотя более внимательные читатели часто оставались в недоумении, придумал ли хоть что-то Дугин сам, или все его сочинения есть удачные компиляции. Дугин лично знаком со многими зарубежными НП (Ален де Бенуа, Роберт Штойкерс), которые считают его одной из важных фигур интернационального движения НП.
Помимо группы людей и изданий, организационно и интеллектуально связанных с Дугиным, за последние 10 лет возникло несколько альтернативных центров. Самый важный из них – группа, сформировавшаяся вокруг журнала “Волшебная гора” и “Философской газеты” (редакторы – Артур Медведев и Мария Мамыко). “Волшебная гора” позиционирует себя как печатный орган исследовательского традиционализма и практически не публикует статьи на политические темы, хотя уделяет много места поэтическим и искусствоведческим сочинениям. Дугин постоянно критикуется ими за профанацию традиционалистского учения.^[8] Среди сотрудничающих с “Горой” авторов выделяются такие фигуры, как востоковед Владимир Малявин, историк фольклора Роман Багдасаров, православный империалист Виталий Аверьянов и переводчик Виктория Ванюшкина.^[9] Между Дугиным и кружком “Волшебной горы” существует ревнивое соперничество, в результате которого большинство авторов вынуждено выбирать, у кого они будут печататься.^[10] Это не относится, однако, к признанным мэтрам, таким как Головин и Джемаль, которые демонстративно отдают свои статьи и Дугину, и Медведеву.
Кроме этих двух важных групп, необходимо перечислить еще несколько более мелких. В их число входят, прежде всего, сетевое издание “ИНАЧЕ” петрозаводского журналиста Вадима Штепы. Штепа более тесно, чем все прочие НП, связан с миром рок-музыки. Его журнал ориентирован на менее искушенную молодежную аудиторию, а его теория, о которой будет еще сказано дальше, отличается от построений Дугина, прежде всего, своей политической тональностью. Штепа, а также его коллега Сергей Корнев используют основные идеологемы НП, чтобы бороться за автономию и свободу творческого самовыражения, против засилья “азиатского авторитаризма”, воплощенного во всевластии Москвы. Из известных людей с “ИНАЧЕ” связаны рок-музыкант Олег Калугин и новгородский сепаратист Алексей Широпаев (один из самых известных национал-патриотов 1990-х). Наконец, надо упомянуть тандем Алексея Малера и Олега Фомина. Малер, аспирант Института философии РАН, является постоянным ведущим Византистского клуба, существующего в этом учреждении уже несколько лет, а Фомин издает выходящий крайне нерегулярно журнал “Бронзовый век”. Оба они были среди учеников Дугина, однако постепенно их отношения охладели: в случае с Малером – до полного разрыва, в случае с Фоминым – до некоторой взаимной отчужденности. Отношения между всеми этими группами иллюстрирует Схема 1. В России НП обрели беспрецедентное признание на государственном уровне. Дугин и Джемаль периодически появляются на центральных телевизионных каналах в качестве модных политических комментаторов и приглашаются в качестве экспертов государственными учреждениями, чего никогда не случалось с их французскими и германскими единомышленниками. Так, Дугин участвовал в работе Комитета Государственной Думы по геополитике и комиссии Генерального штаба, разрабатывавшей оборонную доктрину РФ, и проводил выездные семинары на Родосе для крупных российских чиновников. В среде молодых представителей Нового среднего класса в России “традиционализм” превратился во вполне респектабельное персональное кредо наравне с неомарксизмом или дзэн-буддизмом.

<img src=http://abimperio.net/pics/sokolov1.jpg>
Схема 1.^[11]

Относительная частота упоминания имен основных фигур Нового Правого движения в разных языковых зонах Интернета иллюстрирует тезис об их успехе в России. В Таблице 1 приведены частоты упоминаний фамилий Генон и Эвола в Рунете, а также в англоязычной, франкоязычной, германоязычной и итальянской зонах сети. Для сравнения приводятся частоты упоминания нескольких наиболее известных публичных интеллектуалов 20 века – Карла Поппера, Жана-Поля Сартра, Луи Альтюссера, Юргена Хабермаса, Клиффорда Гирца, Энтони Гидденса, Пьера Бурдье, Теодора Адорно, Макса Хоркхаймера, Мишеля Фуко, Жиля Делеза, Франсуа Лиотара. Данные были собраны с помощью машины поиска Google 20 сентября 2005 года.

<img src=http://abimperio.net/pics/sokolov2.jpg>
Таблица 1. Частота упоминания НП и не-НП интеллектуалов в разных языковых провинциях Интернета (тыс. ссылок).

Как мы видим, популярность традиционалистов в сравнении с другими сопоставимыми фигурами политизированных интеллектуалов значимо выше в русскоговорящей части сети, чем в других языковых зонах. Некоторым исключением является высокая популярность Генона во Франции, а также итальянская зона в целом (здесь интересующие нас показатели близки к российским). Успех традиционалистов в России тем более поразителен, если учесть студенческий характер российского Интернета и то, что, в отличие от большинства включенных в список, традиционалисты пока не нашли пути в учебные планы университетов на сколько-нибудь широкой основе. Основная задача данного исследования состояла в том, чтобы дать объяснение этой популярности.

ИНТЕРПРЕТАЦИИ

ПОНЯТИЕ “ЛЕГИТИМАЦИИ ПОЛИТИЧЕСКОГО ЯЗЫКА”

Две основные интерпретации были выдвинуты в литературе, чтобы объяснить всплески и спады популярности НП в европейских обществах. В соответствие с первой из них традиционализм представляет собой попытку придать интеллектуальную респектабельность “Старым Правым” радикальным движениям, которая осуществляется интеллектуалами-наемниками, предлагающими свои идеологические услуги политическим силам, страдающим от недостатка собственных “органических” интеллектуалов.^[12] В соответствии со второй гипотезой широкое распространение НП есть ответ на вызов, брошенный Новыми Левыми в 1960-е, исходящий из среды самих интеллектуалов.^[13] Обе эти гипотезы, однако, не объясняют всех имеющихся фактов, в особенности тех, которые мы наблюдаем в России. Описание НП идеологов как наемников никак не согласуется с тем, что в большинстве случаев ни в Западной Европе, ни в России им не удавалось установить сколько-нибудь постоянные контакты с праворадикальными партиями.^[14] Российский пример особенно красноречив. Дугин на протяжении долгих лет предлагал свои услуги идеолога практически всем крупным националистическим и антилиберальным группам, включая “Память”, РНЕ, КПРФ и “Родину”, однако нигде не смог утвердиться. Стать доминирующей фигурой ему удавалось лишь в тех организациях, в создании которых он сам участвовал, как, например, НБП или “Евразия”. Платежеспособный спрос на его услуги предъявляли в основном государственные институты, такие как Генеральный Штаб. Большинство же других НП (например, весь кружок “Волшебной Горы”, за исключением Ванюшкиной) вовсе не были связаны с какими бы то ни было политизированными группами.
Безусловно, своим нынешним успехом Дугин во многом обязан тому, что смог предложить теоретическую формулу, соответствующую идеологическим потребностям режима. Этой формулой оказалась доктрина “Евразии”, великой континентальной империи, противостоящей “народам моря”, под которыми понимался Запад. Евразийство Дугина в качестве средства легитимации авторитарной и антизападной политики Кремля предcтавляло собой привлекательную альтернативу традиционному национализму. Действительно, русский этнический национализм, с которым отождествляли себя организации типа “Памяти” и Русского Национального Единства, вряд ли мог оказаться сколько-нибудь полезным в новых условиях. Интеллектуально он опирался на идеи политических консерваторов позднего имперского периода, которые в новых условиях выглядели даже не реакционными, а уморительно старомодными. Более того, утверждение этнического русского национализма в качестве государственной идеологии в полиэтническом обществе неизбежно вызвало бы политические проблемы, очевидные даже самим националистам.^[15]
Евразийство Дугина казалось лишенным этих недостатков. Как мы увидим дальше, Дугин позаботился о том, чтобы придать своим теоретическим построениям видимость интеллектуальной новизны и респектабельности. Что было не менее важно, он предложил видение идеальной социальной организации, одновременно подчеркивающей культурные и этнические различия внутри общества и гарантирующей равенство их носителей за счет жесткой сегрегации и предоставления каждой этнической группе полноты власти на отведенной ей территории.^[16] Центральная администрация решает общие военные и политические проблемы, не затрагивая локальной культурной автономии. Изначально в текстах Дугина фигурировала “великая континентальная Империя”, охватывающая всю Евразию в географическом смысле. Однако по мере того, как статус государственного идеолога учил его осторожности, Дугин ограничивал свой имперский проект границами Российской Федерации, Беларуси, части Украины и Казахстана.
Безусловно, личный политический успех Дугина объясняется в очень большой степени этой его концептуальной находкой, но развитие НП движения в целом нельзя объяснить открывшейся возможностью эксплуатировать удачную идеологическую формулу “Евразии” – хотя бы потому, что, кроме Дугина и группы его сторонников, никто из российских НП не делал “Евразию” основным объектом своих интеллектуальных построений. Более того, почти никто из них не пытался предложить некое альтернативное видение территориально-локализованной социальной солидарности, которое является, видимо, необходимым элементом правой политической программы.^[17] Что бы ни привлекало людей в ряды НП, возможность стать политическим “наемником” не была основным стимулом.
Также не выдерживает критики гипотеза, выводящая расцвет НП из культурной реакции на успехи Новой Левой. То обстоятельство, что в Западной Европе расцвет НП приходится на десятилетие, непосредственно следующее за Молодежной революцией, вряд ли может считаться совпадением. Однако связь здесь, видимо, была иной, нежели заставляет нас предположить теория культурной реакции. Опять же, тут важен российский пример. В России мы видим относительно мощное НП движение при полном отсутствии сопоставимого по силе Нового Левого. Если НП в России и следует по чьим-то стопам, то это стопы либерально-демократического движения времен Перестройки, которое, однако, чрезвычайно далеко отстоит в идеологическом плане от антикапиталистических Новых Левых. Как я постараюсь показать дальше, связь, которая тут существует, заключается в попытках НП использовать организационные модели успеха, созданные их предшественниками, а не в буквальной реакции на идеологическое содержание их призывов.
Помимо этих критических замечаний, можно привести еще одно. Обе перечисленные выше интерпретации предполагают, что интеллектуальное движение НП неразрывно связано с определенным набором политических установок – антидемократических, антиглобалистских и в значительной степени антирыночных. Между тем, как я сейчас постараюсь показать, совокупность политических установок и совокупность дискурсивных конструкций, используемых НП для того, чтобы эти установки риторически представить, вовсе не представляют монолитного целого. НП идеология абстрактна и допускает самые разные практические интерпретации. Она сродни языку, на котором можно сказать что угодно: при тщательном изучении довольно трудно найти политическую позицию, которая не озвучивалась бы на этом языке.
Так, западные НП (прежде всего, де Бенуа) в течение последних десятилетий делали основной упор на необходимости сохранения чистоты европейской цивилизации перед лицом угрожающей ей азиатской опасности, в то время как Дугин, напротив, в последние годы всячески продвигал идею скорейшей культурной интеграции евразийского пространства. По отношению к внутренней политике Дугин до 1998 года безоговорочно осуждал неолиберальный авторитаризм Кремля, а после 2000 года также безоговорочно его приветствовал. Напротив, его оппоненты вроде Штепы выступали – используя те же самые интеллектуальные конструкции – против централизации и, в целом, против путинской политики “укрепления государства”. В связи с этим процесс “глокализации”, в ходе которого размывание границ национальных государств сопровождается растущей политической и культурной автономией регионов, встретил их полнейшее одобрение как практическое исполнение программы “правого мультикультурализма”. По всем возможным актуальным политическим вопросам Штепа занимал позицию, прямо противоположную позиции Дугина и его группы – взять хотя бы то, что он горячо поддержал “оранжевые революции” на постсоветском пространстве. И Дугин, и он призывают к укреплению Нации, но в текстах Штепы этот призыв расшифровывается как требование предоставить полную свободу самовыражения и неограниченную финансовую поддержку людям искусства в регионах. При этом и Дугин, и Штепа продолжают считать себя (и даже, с некоторыми оговорками, друг друга) Новыми Правыми.
Безусловно, Штепа с его преимущественно автономистской политической программой и генонистской риторикой – крайний случай для российской сцены. Тем не менее его пример показателен. Политический словарь НП допускает самые разные употребления. Для одних целей он подходит лучше, чем для других, но может быть приспособлен, хотя и с некоторыми натяжками, ко всем без исключения.^[18] В этом смысле анализ причин распространения НП идеологии не может быть сведен к поиску истоков политических установок, которые часто на ее языке озвучиваются. Целью аналитической части этого исследования было использовать теоретический аппарат социологии интеллектуалов для того, чтобы изучить процесс легитимации НП языка. Теоретическими основаниями последующей интерпретации были работы Пьера Бурдье^[19] и Раймона Будона,^[20] а эмпирическими моделями – исследования Виктора Каради, посвященные распространению социологии школы Дюркгейма,^[21] и Мишель Ламонт, с тех же позиций объясняющие популярность Жака Дерриды.^[22]
В социологии знания существуют две основные объяснительные модели, связывающие некий взгляд на мир с позицией того, кому этот взгляд принадлежит. Эти модели можно условно назвать “активной” и “реактивной”. “Реактивная” модель предполагает, что знание индивида есть более-менее пассивное отражение его опыта, “активная” – что знание является, прежде всего, средством реорганизации тех социальных отношений, в которых этот индивид участвует. Каждая модель подразумевает определенную стратегию исследования. “Реактивная” – поощряет глубокий содержательный анализ интеллектуальных течений, позволяющий увидеть в них отражение проблем общества, в котором они возникли, и в особенности – той группы, которая их произвела. Тексты Карла Манхейма и Макса Вебера, на которого Манхейм опирался, до сих пор остаются непревзойденными образцами этого жанра.^[23]
Стратегия, опирающаяся на “активную” модель, в ряде аспектов значительно примитивнее. Она предлагает нам искать те социальные выигрыши, которые научная, религиозная или эстетическая доктрина могут принести своим творцам. Исследования, вдохновленные ею, как правило, достаточно формальны в обращении с интеллектуальным материалом^[24] и стремятся свести его к набору простых параметров, позволяющих объяснить, какого рода преимущества он позволяет получить. Недостаток внимания к содержанию кажется многим принципиальным дефектом “активной” модели. И тем не менее социология интеллектуалов развивалась в направлении от того стиля теоретизирования, который преобладает в работах Манхейма, в сторону все более формальных и, пожалуй, скучноватых моделей, которыми оперировали Бурдье или Будон. В конечном счете, вероятно, главным фактором, обусловившим этот сдвиг, была неудовлетворенность теми спекулятивными и расплывчатыми рассуждениями, которыми неизменно заканчивались исследования, вдохновленные “реактивными” теориями.
Действительно, для того, чтобы продемонстрировать, как социальная позиция производителей знания отражается в их интеллектуальной позиции, необходимо вначале свести обе эти позиции к каким-то относительно простым формулам, а затем найти соответствия между ними. “Активная” модель опирается на ряд эксплицитных положений о природе общества, которые позволяют нам генерировать такие формулы. Эти положения сводятся к тому, что индивиды и социальные группы стремятся к доминированию, а знания могут служить средством этого доминирования, и поэтому производство того или иного кванта знания всегда может быть объяснено через конкретные задачи по перераспределению социальных шансов, которые в данном контексте властных отношений решали его производители. Этот взгляд может показаться нам крайней узким, но он, по крайней мере, ясен. За десятилетия своего существования “реактивные” теории не породили ничего, что заслуживало бы аналогичного комплимента.
Это исследование опирается на модель, которая выше была названа “активной”, поэтому оно не свободно от всех недостатков соответствующей интеллектуальной традиции. Те, кто хотел бы найти в нем объяснение того, как в российской НП отражается состояние и общее мироощущение российского общества, безусловно, будут разочарованы. Вопрос, на который эта статья пытается ответить, значительно проще: какие социальные шансы интеллектуальное движение НП могло предложить своим последователям?
Рэндалл Коллинз определил интеллектуалов как людей, занимающихся абстрактными вещами.^[25] Интеллектуалы вырабатывают определения реальности, сформулированные в общих терминах, которые могут быть применены в разных ситуациях. Две силы участвуют в производстве этих определений: потребность в ориентации и стремление к доминированию, основанному на контроле за мышлением других людей. Две эти силы неотделимы друг от друга^[26] и создают исходную двойственность, присутствующую в каждой ситуации выбора между возможными схемами интерпретации. Ситуация, в которой находятся интеллектуалы, в этом плане особенно сложна. С одной стороны, они, как и все остальные, стремятся приобрести ясное видение реальности. С другой стороны, они, опять же, как и все остальные, стремятся к такому определению ситуации, которая максимально увеличит социальные шансы их собственной группы (отсюда, например, неизменная популярность в их среде теорий, утверждающих превосходство культурной элиты). Наконец, с еще одной, третьей, стороны, они уже не как социальная группа в целом, а как представители более мелких фракций внутри этой группы, или даже как отдельные индивиды, заинтересованы в росте собственного статуса как производителей или обладателей ценных культурных ресурсов. Персональный статус интеллектуалов определяется тем, насколько широко распространились теории, которые они выработали, и эта потребность в увеличении аудитории может уводить их сколь угодно далеко от того партикуляризма, который предполагают предшествующие рассуждения. Далее мы рассмотрим последовательно роль всех этих трех факторов в успехе Новой Правой идеологии в России.

А. ПОТРЕБНОСТЬ В ОРИЕНТАЦИИ

Большинство людей, соприкоснувшихся с НП, согласятся с тем, что ее успех не может объясняться ее способностью удовлетворять потребность в создании точного и недвусмысленного виденья реальности. НП теория практически не применима к тем предметам, которые обычно в первую очередь становятся объектом интерпретации для политической идеологии – властным отношениям или экономическому распределению. Она вся построена на противопоставлении современного мира идеальному миру прошлого, но первому уделяется в ней сравнительно мало внимания по сравнению со вторым, а социальная реальность Золотого века настолько далека от нас, что вступить с ней в прямой чувственный контакт у нас нет никакой возможности. Единственная доступная наблюдению реальность, на которую указывают тексты НП – это субъективная реальность внутреннего мира их читателей.
В этом пункте, однако, НП идеология обладает очевидным преимуществом перед большинством конкурирующих с ней доктрин. Центральную политическую проблему современного мира она видит в ощущении психологической отчужденности от вневременного и сверхличностного – в переживании, которое, видимо, является общим знаменателем мироощущения людей в современных обществах. НП представляет современные идеологии особого типа, видящие в личном несчастье принципиальную политическую добродетель.^[27] Она осуществляет, выражаясь словами Кеннета Берка, conversion upward, т.е. позволяет представить личностные проблемы в столь грандиозной и возвышенной форме, что они поднимают страдающего в собственных глазах.^[28] Те, кто в иной интерпретации предстают как слабовольные неудачники, в логике НП становятся борцами с современным миром.
Сама по себе, однако, эта способность НП вряд ли может объяснить ее успех. Несколько десятков других социальных теорий, начиная от социологии Дюркгейма до дзэн-буддизма в интерпретации Судзуки, от Карла Юнга до фрейдомарксизма, предлагали решения той же проблемы человека и современного мира. Однако отмеченное свойство идеологии НП способно пролить свет на тот контекст, в котором классика НП нашла самое широкое применение. Действительно, несмотря на внушительную статистику упоминаний о Геноне и других традиционалистах, которая цитировалась выше, при ближайшем рассмотрении картина победоносного культурного движения несколько меркнет. Так, просмотрев несколько сотен недавних ссылок в Интернете на ключевые слова “Рене Генон” и “Юлиус Эвола”, я обнаружил, что больше половины из них приходится на страницы, не имеющие никакого отношения не только к политике, но и к философии. Генон и Эвола в России превратились, прежде всего, в оккультные авторитеты, их имена соседствуют с именами Даниила Андреева, Елены Блаватской, Алистера Кроули, Карлоса Кастанеды и Николая и Елены Рерих – длинного ряда эзотериков, писавших о мистических традициях прошлого и исчезнувшей духовности. В Геноне эта публика находит основания для персонального синкретизма (“все Традиции растут из одного корня”), а у Эволы предпочитает трактаты о Тантре, содержащие практические инструкции по открытию чакр. Возможные политические коннотации их взглядов воспринимаются как курьез или даже как отягчающие обстоятельства. Так, один из авторов Интернет-форума, инструктируя молодых читателей по поводу практики тантризма, представляет Эволу следующим образом:

“Наиболее целесообразно, на мой взгляд, начать изучение с трудов Юлиуса Эволы: http://arctogaia.com/public/evola/. Только одна просьба: будьте осторожны, фильтруйте информацию о практике от его идеологии фашизма. Не берусь судить, есть ли ему оправдание как человеку (Эвола был одним из основоположников этой мракобесной идеологии, равно как и Кроули, также во многом повлиявший на формирование мистерий Третьего Рейха, войдя в состав ОТО), но его труды о тантризме заслуживают восхищения.”

Такая же позиция прослеживается во многих интервью, которые брались автором. Например, отвечая на вопрос о своем отношении к Дугину, респондент, идентифицировавший себя как “традиционалист”, говорит:

“Дугин для меня – переводчик, переводчик прежде всего. Евразийство, все эти вещи у него… это меня как-то совсем не интересует. Все это – политика, он зря, по-моему, в это полез… В Кали-Югу политическая борьба, все эти вещи, они бессмысленны. Любая попытка остановить цикл оборачивается его продолжением, затягиванием.”

Б. ВЫРАЖЕНИЕ КЛАССОВЫХ ПРЕТЕНЗИЙ

Второе из трех перечисленных выше направлений анализа предлагает искать возможное объяснение распространения НП в риторическом оформлении претензий интеллектуалов к современному обществу, которое содержит их идеология. Действительно, тесты НП могут рассматриваться как способ выразить депривации социальной группы, переживающей трудные времена. Обвинения Эволы современному миру, сформулированные в терминах индуистской варновой теории^[29] (власть в Железном веке перешла к торговцам-шудрам, а возвращение Золотого века подразумевает ее передачу назад мудрецам-брахманам), безусловно, находят отклик в душах тех, кто мысленно причисляет себя именно к брахманам. Сходным образом характерные для риторики НП протесты против глобализации и требования культурного протекционизма от государства позволяют предположить, что это риторика определенных групп внутри класса интеллектуалов, теряющих статус вследствие интеллектуальной глобализации.^[30]
Однако изучение биографий участников НП сети заставляет усомниться в том, что хотя бы одно из подобных объяснений можно считать удовлетворительным. В рядах НП оказалось мало жертв интернациональной культурной конкуренции. НП интеллектуалы, почти без исключений, – сравнительно молодые люди, получившие гуманитарное образование (чаще всего – философское, журналистское или филологическое) в наиболее престижных вузах и занимающиеся журналистикой, преподаванием или литературной критикой.^[31] Фактически они относятся к наименее затронутой экономическими реформами группе интеллектуалов. И, наоборот, нищие преподаватели вузов или научные сотрудники старшего возраста часто поддерживают социал-националистические группы типа КПРФ или “Родины”, но крайне редко увлекаются эзотерической НП философией. Если депривация слоя в целом и может служить объяснением антилиберальных установок, причины, побудившие наименее затронутую этой депривацией часть интеллектуального сообщества избрать именно такой политический язык для того, чтобы выразить свои обиды, нуждаются в дополнительных объяснениях.
То же самое можно сказать о попытке рассматривать НП как реакцию на глобализацию. Хотя в России эта реакция присутствует, проявляясь, например, в изобретении множества маленьких национальных традиций (примером чего может служить быстрое становление индустрии текстов по “истории русской социологии”), НП не принимает в этом участия. Импортированная из-за рубежа доктрина, которой присущи нарочитая интернациональность и утрированное пренебрежение к традиционным институтам науки,^[32] НП вряд ли может вызвать позитивный отклик среди “научных националистов”. Для них НП идеология – скорее часть проблемы, а не ее решение. Сами НП отвергают американскую массовую культуру не потому, что она американская, а потому, что она массовая, и, скорее, их антиамериканизм может быть объяснен культурным элитизмом, а не наоборот. В общем и целом, гипотеза культурного протекционизма лучше описывает Игоря Фроянова^[33] и его сторонников, чем Дугина и его единомышленников.^[34] Для того, чтобы понять социальные истоки протеста последних, нам придется рассмотреть более специфичные констелляции интересов, связанные с легитимацией символического языка НП.

ПОИСК ЛЕГИТИМАЦИИ И СИМВОЛИЧЕСКАЯ БОРЬБА

Мишель Ламонт определяет “легитимацию” концепции как “процесс, в ходе которого теория становится частью поля – чем-то таким, что не может быть проигнорировано никем из тех, кто определяет себя и определяем другими как полноправный участник конструирования когнитивного пространства”.^[35] Легитимация – это процесс, в ходе которого один из подходов к описанию реальности получает статус, не позволяющий никому из участников политической борьбы закрывать глаза на то, как выглядят их действия и декларации в свете этого подхода. Каждая политическая партия в современном мире должна уметь говорить на высоколегитимном языке макроэкономики, а на нелегитимном языке астрологии им, наоборот, говорить не приходится.
Поскольку любая концепция становится частью сразу нескольких интеллектуальных пространств, можно классифицировать типы легитимации по тому, в глазах какой аудитории эта легитимация производится. Виктор Каради выделяет три типа легитимации, и эта схема использовалась и в данном исследовании.^[36] Первым типом является институциональная легитимация сертифицирующих агентств, таких как академии и университеты, в функции которых входит оценка интеллектуальных инноваций. Вторым типом легитимации является дисциплинарная легитимация теорий, происходящая в рамках той или иной научной специальности. Наконец, третьим типом является публичная легитимация широкой аудиторией “читающей публики”. Каждый из типов легитимации приносит тем, кто его добился, свои административные и экономические бонусы – признание университетом гарантирует преподавательские ставки и возможность сделать профессорскую карьеру, дисциплинарное признание – шансы получить гранты, публичное признание – высокие тиражи и приглашения на телевидение.
Несмотря на то, что между типами легитимации существует очевидная связь, ее сила не должна быть преувеличена. Хотя добившаяся широкого признания в рамках своей дисциплины теория, как правило, затем достигает и институционального признания, последнее может запаздывать на десятилетия, и наоборот, курсы могут преподаваться и диссертации могут защищаться по проблемам, которые давно потеряли какой бы то ни было интерес для специалистов в соответствующей области.^[37] Еще более проблематичной является связь между интеллектуальной и другими видами легитимации. Как правило, свидетельства институционального (научные степени) или дисциплинарного (Нобелевская премия) признания существенно повышают вес их обладателя в глазах публики. Однако для того, чтобы оценить этот вес, публике приходится опираться на собственные представления о том, как выглядят свидетельства респектабельности, в связи с чем имеют место все разновидности описываемых Будоном “коммуникативных эффектов” – сбоев, в результате которых оценка какого-то явления в публичной сфере радикально отличается от ее оценки кругом уполномоченных специалистов.^[38] Количество таких расхождений возрастает, когда исходящая от специалистов и уполномоченных агентств информация становится все более противоречивой. В таких условиях эти формы признания переживают кризис легитимности, в ходе которого публика все меньше обращает на специалистов и все больше – на собственные представления о том, как выглядит истинная теория. История движений типа марксизма, вначале завоевавшего доверие внимательных непрофессионалов, а уже потом нашедшего свой путь в академические институты и дисциплины, начинает рассматриваться все более широкими слоями населения как типичная и “нормальная”. Такое положение вещей открывает возможности для новых стратегий легитимации своей интеллектуальной продукции в обход обычных дисциплинарных и институциональных механизмов. Именно эти возможности реализовала НП в России.
Выбор одного из политических языков определяется, помимо перечисленных выше, соображениями преимущественного доступа. Поскольку восприятие, и, тем более, развитие всякой концепции требует исходных культурных ресурсов, группы интеллектуалов прочно связаны с теми теориями, которыми они уже умеют пользоваться. Повышение легитимности какой-то макроэкономической теории выгоднее экономистам, чем филологам, и выгоднее всего тем экономистам, подготовка которых дает им больше всего шансов быстро разобраться в ней и внести в ее развитие свой вклад. С этой точки зрения, группы интеллектуалов, владеющих различными культурными ресурсами, всегда до некоторой степени антагонистичны по отношению друг к другу.
Сказанное лучше всего поясняет особенности рекрутирования в НП движение. Действительно, как уже говорилось выше, среди членов движения преобладают гуманитарии с филологическим, журналистским или философским образованием. Среди его интеллектуальных лидеров нет не только ни одного обладателя технического или естественнонаучного образования, но и ни одного человека с профессиональной подготовкой в политической науке, социологии, антропологии, психологии или экономике. Практически все члены НП сети, о которых удалось собрать достаточную информацию, совмещают карьеру НП интеллектуала с занятиями поэзией, литературной критикой и организацией культурной жизни.^[39]
Можно заметить очевидные связи между теми видами компетентностей, которыми обладают специалисты этого профиля, и концепцией, выводящей нормативную модель общества не из социологии или этнографии, а из интроспекции и эстетики и признающей людей искусства основным социальным авторитетом. Мы можем предположить, таким образом, что основным объектом конкуренции для НП являются не столько представители совершенно других классов, сколько социальные ученые. Ограничить важность интеллектуальных ресурсов, которыми обладают эти последние, в выработке и использовании легитимного политического языка НП философия стремится прежде всего. Сам по себе этот фактор не предопределяет выбор в пользу НП философии (вместо нее нужную социально-культурную функцию мог бы исполнить, в частности, ситуационизм Ги Дебора,^[40] который является важным, но не обязательным ингредиентом отечественного традиционализма). Однако он, безусловно, очень существен.
В общем и целом, оценивая развитие НП в России, надо констатировать, что участники движения не достигли практически никакого успеха в институциональной и дисциплинарной легитимации своей доктрины. Традиционалистская философия не стала частью учебных программ в вузах, ее апологеты не добились утверждения на ключевых постах в штатах университетов или академических институтов. Хотя в связи с постоянным недостатком кадров на низкооплачиваемых позициях в научных учреждениях некоторым НП удалось укрепиться на них (Аркадий Малер в Институте философии РАН, Алексей Болдырев на философском факультете МГУ), их дальнейшая карьера оказалась блокирована. Только Дугину пока удалось защитить кандидатскую, а затем докторскую диссертацию на темы, более-менее связанные с его доктриной. Но сделать это он смог в ведомственных провинциальных вузах,^[41] и, как утверждают недоброжелатели, на Ученый совет осуществлялось административное давление.
Так же незначительно признание НП внутри существующих научных дисциплин. Так, в философии, с которой они в первую очередь идентифицировали себя, их позиции по-прежнему остаются совершенно маргинальными. Статья Юрия Стефанова, посвященная Рене Генону, которая была опубликована в “Вопросах философии” в 1991 году,^[42] до сих пор остается едва ли не единственной публикацией по теме в основном научном журнале.^[43] Как отражение этого факта в текстах НП академическая философия часто критикуется, причем критике подвергаются как ее сегмент, ориентированный на интеграцию в современную западную научную дискуссию, так и академические изоляционисты, стремящиеся замкнуться на возвращении к философским истокам. Несколько большего успеха Дугину удалось достигнуть как геополитику, и его книги на эту тему читаются на факультетах политологии и международных отношений, однако по понятным причинам специалисты в этой области склонны отвергать мистический традиционализм, сосредоточившись исключительно на евразийстве.^[44]

ФАКТОРЫ УСПЕХА ЛЕГИТИМАЦИОННОЙ СТРАТЕГИИ НП

Таким образом, НП интеллектуалы преуспели лишь в одной, публичной форме легитимации своего политического языка. Здесь, однако, их успехи были весьма существенны. В целом, несмотря на примеры типа марксизма, такая конфигурация признания – значительная у широкой интеллектуальной публики и низкая в институтах символического производства и внутри научных дисциплин – достаточно необычна для интеллектуальных движений ХХ века.^[45] Далее мы рассмотрим два основных фактора, которые сыграли роль в том, что такое стало возможным: (1) кризис легитимности научных институтов и (2) специфическую интеллектуальную культуру, сложившуюся в СССР.

А. КРИЗИС ЛЕГИТИМНОСТИ НАУЧНЫХ ИНСТИТУТОВ

Первым из факторов, сделавших возможным распространение НП, был разрыв связи между разными формами легитимации, описанными выше. Академическая наука в достаточной степени потеряла статус основного агентства, сертифицирующего достоинства или недостатки новой теории. Следствием этого был взрывной рост интеллектуальных движений, отвергаемых соответствующими научными дисциплинами и институтами. “Новая хронология” математика Анатолия Фоменко,^[46] утверждающая, в частности, что античность была изобретением ренессансных фальсификаторов, является самым известным примером, но ни в каком случае не единственным.
Хотя подобный кризис, несомненно, имеет множество самых разных причин, одна из них, особенно значимая в российском контексте, состоит в дезинтеграции самих сертифицирующих институтов, вызванной падением “железного занавеса” и вступлением российских университетов в систему глобальной научной конкуренции. Как отмечалось выше, эти события вызвали сегментацию внутри самих профессиональных сообществ, распадавшихся на группы, активно адаптирующиеся к новой ситуации, и группы (чаще всего состоящие из старших ученых), реагировавшие на нее выдвижением всевозможных версий научного национализма, слепленного из остатков марксистско-ленинской и русской дореволюционной философии. И философия, и история, и все социально-научные дисциплины переживают нечто подобное.^[47]
Кризис легитимности научных дисциплин стал прямым следствием этой дезинтеграции. Два – бессмысленное число применительно к системам интеллектуального авторитета. Таких систем может быть либо одна, либо бесконечно много, с равными правами на признание. Тогда присоединение к лагерю бросивших вызов истэблишменту во всех его формах не столь опасно, как при консолидированном истэблишменте, цепко держащемся за свою монополию на определение легитимной аргументации. Более того, неизбежная амбивалентность по отношению к группам, утверждающим свое доминирование на основании монополизации доступа к культурным ресурсам находит в подобных ситуациях выражение в откровенном злорадстве, которое само по себе может вызвать симпатии к нонконформистской теории.^[48]

Б. НП И СОВЕТСКАЯ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА

Кризис легитимности, таким образом, лишает людей важных ориентиров, помогающих определить, какого рода взгляды, теории и аргументы им следует рассматривать как вполне респектабельные и авторитетные. Никто больше не обладает в их глазах достаточным авторитетом, необходимым для выбора того политического языка, к которому следует прислушаться. В этой ситуации на первый план выходят другие стратегии определения интеллектуальной ценности, опирающиеся на распространенные в данной интеллектуальной культуре представления о том, как выглядит обоснованная научная или идеологическая концепция.^[49]
Одним из главных достижений Дугина было то, что он представил российской читающей публике традиционализм как движение, соответствующее всем критериям революционной теории. Дугин подчеркивал французское происхождение НП (играя на традиционной престижности французской культурной продукции в России). Он дистанцировался от всех негативных коннотаций, связанных с образом националиста-черносотенца (даже в эпоху сотрудничества с “Памятью” Дугин избегал всего, что могло вызвать ассоциацию с образом параноидального антисемита). Его тексты соответствуют всем внешним стандартам научной респектабельности (многочисленные ссылки, обзоры и изложения взглядов оппонентов, отстраненный тон) и постоянно подчеркивают эрудицию автора (и, предположительно, читателя) так, что вполне могут функционировать в качестве элитарного интеллектуального товара, потребление которого маркирует потребителя как принадлежащего к “образованным классам”. Наконец, Дугин не упускал случая сослаться на полученное им интернациональное признание.
Что не менее существенно, НП усилиями Дугина и его единомышленников приобрели облик, позволявший увидеть в ней революционную теорию, способную сказать слово во всех областях культурной жизни, т.е. аналогичную марксизму, (пост)структурализму, феминизму или психоанализу. Отторжение традиционализма консервативной академией в этом контексте только повысило его убедительность. Во всех своих текстах Дугин и другие НП старательно приучали читателя к мысли о том, что традиционализм может быть поставлен в ряд наиболее важных течений западной мысли, утверждая его принадлежность к явлениям того же порядка, что и, например, постмодернизм. При этом его позднейшее происхождение и (предположительно) вытекающее отсюда превосходство создали среди части читателей этих текстов уверенность, что традиционализм представляет собой новейший вариант постпостмодернизма.
То, что традиционализм смог с такой легкостью утвердиться в этом качестве, было обусловлено еще одной особенностью российской интеллектуальной культуры – доминирующим в ней представлением о системах знания как о герметически замкнутых и совершенно чуждых друг другу “парадигмах”, которые не могут быть поняты и оценены извне.^[50] В этом смысле от каждого нового культурного движения ожидается, что оно окажется именно такой замкнутой парадигмой, и традиционализм Дугина, настаивавший на своем статусе “парадигмы”, стремился полностью этому ожиданию соответствовать.^[51] Кроме того, его традиционализм противостоял моральным нормам, традиционно легитимируемым другими политическими языками. Политико-этическая неконвенциональность НП, их прославление насилия и тоталитаризма сигнализировали их подлинную, глубокую интеллектуальную оригинальность.
Хорошо заметно, что НП интеллектуалы особенно тщательно работали над обеспечением своих молодых сторонников набором готовых рецептов, позволявших тем позиционировать себя по отношению ко всем прочим интеллектуальным традициям. Ламонт цитирует одного из своих информантов, заметившего, что популярность Дерриды в Америке в значительной степени объяснялась тем, что любой ознакомившийся с его текстами студент-литературовед младших курсов чувствовал себя в силах критиковать “логоцентризм” западной философии, не прочитав при этом ни одного классического философского текста. Дугин приложил много усилий, чтобы обеспечить своих сторонников такими же ресурсами и дать им возможность с минимальными затратами в виде чтения его книг сойти за модных интеллектуалов. Характерно в этом смысле, что многие книги, написанные им за прошлые годы (“Основы геополитики”, “Эволюция парадигмальных оснований науки”), выполнены в жанре учебников.^[52]
Описанная универсальность НП идеологии имела еще одно достоинство в российском контексте. Осознанно или нет, но в своем традиционализме Дугин в значительной степени воспроизвел модель советского марксизма с его пониманием философии как науки о наиболее общих законах бытия и унаследованным от XIX века стремлением создать глобальную систему знания, объединяющую метафизику с этикой и эстетику с политической теорией. Большинство философов ХХ века после заката философии жизни были гораздо скромнее в своих амбициях, утверждая, что занимаются исследованием форм мысли (это утверждение в равной степени справедливо по отношению к таким разным во всех остальных отношениях течениям, как аналитическая философия, феноменология, структурализм и постструктурализм). Дугин, однако, не был склонен к такому самоограничению, и, хотя его универсализм мог отпугнуть профессиональных философов, он привлекал публику, привыкшую думать, что профессиональные философы занимаются чем-то подобным.
Есть еще один фактор, оставшийся современной культуре в наследство от советских времен, который также мог сыграть свою роль в росте популярности НП, – антагонизм, испытываемый значительной частью российских интеллектуалов по отношению к идеологической гегемонии, спонсированной государственным аппаратом. После того, как марксизм-ленинизм перестал играть роль официального политического языка и его сменил моральный язык прав человека и социально-теоретический язык теорий модернизации, те, кто унаследовал советский скептицизм по поводу доминирующего языка, переместились на позиции антилиберальных и антимодернистских теорий. НП была едва ли не идеальной “теорией” подобного рода.
Таким образом, НП имели все предпосылки для того, чтобы сойти за революционное интеллектуальное движение в глазах тех, кто вынужден был – как большинство новичков в поле символического производства в период кризиса – ориентироваться только на косвенные признаки новизны и оригинальности. Именно эта категория людей – сравнительно молодых и намеренных сделать карьеру интеллектуалов, но при этом страдающих от недостатка культурных ресурсов, необходимых, чтобы верно сориентироваться в современной ситуации и присоединиться к действительно победоносному интернациональному движению – составляла большинство как среди авторов НП, так и среди читателей их изданий.^[53]

ВЫВОДЫ И ПРОГНОЗ

Мы видели, таким образом, что распространение НП есть результат стечения многих обстоятельств – (1) способности теории определять субъективные переживания своих сторонников в терминах, которые позволяли им поддерживать благоприятное виденье себя как борцов с современностью; (2) возможности ее использования в конкуренции с авторитетом социальных ученых в качестве производителей легитимного политического языка; (3) ее соответствия стереотипному представлению о перспективном культурном движении, ее потенциала как символа культурного статуса; (4) развития публичной сферы, которое снизило значение институциональной и дисциплинарной легитимации для успешной публичной легитимации, наконец; (5) появления когорты молодых людей, которые склонны были выбирать то, что казалось им самым легким путем к славе революционных интеллектуалов.
Каким может быть будущее НП в России? Несмотря на первоначальные успехи, которых достигло движение в публичной легитимации, похоже, что время работает против него. Во-первых, невозможность утвердиться на рынках академических институтов, университетов и традиционных дисциплин означает невозможность обеспечения сторонников рабочими местами и привлечения новых людей. Рынок массовой интеллектуальной продукции слишком беден в России, чтобы поддерживать интенсивное развитие школы. Дугину удалось финансово обеспечить самого себя и небольшую группу окружающих его людей, но дальнейшее расширение этого круга наталкивается на значительные препятствия.
Во-вторых, удачно складывающаяся административная карьера Дугина и демонстрация им и его сторонниками своей полной лояльности режиму подрывает образ НП как авангардной группы революционных интеллектуалов. Вхождение Дугина в состав идеологического обслуживающего персонала явно не вяжется с этим амплуа и, поскольку именно Дугин является до сих пор “публичным лицом” традиционализма, наносит очевидный ущерб движению. Эта сложность дополняется тем, что Дугину приходится – не всегда успешно – конкурировать с другими государственными идеологами, которые имеют явное преимущество перед ним, поскольку у них нет сомнительного контркультурного и радикального прошлого. Заметно, например, что Дугин постепенно теряет монополию на евразийскую риторику, которой другие начинают пользоваться без прямых ссылок на источник, при этом не заимствуя другие составляющие НП учения.
В-третьих, само присутствие одной настолько влиятельной фигуры, как Дугин, практически отождествляющейся в общественном мнении с традиционализмом, и отсутствие ясных моделей интеллектуальной работы, которые позволили бы кому-то из его сторонников превзойти его, плохо сказываются на возможности привлечения потенциальных НП.^[54] В связи с этим я прогнозирую постепенный спад движения. Дугин останется заметной фигурой, но ему не удастся добиться существенного расширения своей аудитории или большего распространения своих взглядов по сравнению с тем, насколько они распространены теперь. Фактически мы наблюдаем уже первые признаки спада. Следуя теории Бурдье, мы можем констатировать потерю потенциала НП на основании его быстрого кадрового регресса. Победоносное интеллектуальное движение отличается тем, что на ранних этапах своего развития привлекает сторонников самого высокого социального “качества” – детей элиты, аспирантов престижных вузов и блестящих молодых ученых и так далее. С этой точки зрения кульминация НП осталась далеко позади: если на первом этапе традиционализмом увлекались лидеры богемной среды, то новые сторонники Дугина рекрутируются из числа обладателей гораздо более скромного интеллектуального и творческого потенциала.