За последние несколько лет мы столкнулись с достаточно большим количеством публикаций, так или иначе посвященных памяти о Великой Отечественной войне. Несомненно, что во многом интерес к этой теме был вызван последним “большим” юбилеем победы над нацизмом – последней возможностью услышать и записать воспоминания непосредственных очевидцев и участников войны. Книгу, подготовленную американскими исследовательницами Синтией Симмонс и Ниной Перлиной, можно в полной мере отнести к числу таких работ. Перед нами еще одна попытка представить блокаду Ленинграда сквозь призму восприятия отдельной личности, рядового свидетеля и участника великой и трагической эпопеи, более того – человека гражданского, женщины-блокадницы. Исследовательский коллектив, в который помимо Симмонс и Перлиной входили Арлен Форман, Алла Зейде, а также студенты и аспиранты Бостон-колледжа и Индианского университета, собрал и перевел на английский язык целый ряд документальных свидетельств жительниц блокадного Ленинграда. Эти материалы, которые в традиционном российском источниковедении принято относить к “источникам личного происхождения”, были поделены на три группы, определившие структуру книги по главам: дневники и письма военных лет, мемуары и устные воспоминания, записанные в 1995–1996 гг. в Петербурге, и, наконец, литературные произведения, отнесенные составительницами к жанру “документальной прозы”. Этим главам составительницы предпослали предисловие и введение, в котором излагают свой взгляд на представленные в книге документы. В конце книги в небольшом заключении Симмонс и Перлина высказывают ряд мыслей о роли женщин в истории войны и блокады и о влиянии этих страшных испытаний на судьбу ленинградок, а также о том, как они осмысливали собственную судьбу.
Как мне кажется, для лучшего понимания этой работы – как ее достоинств, так и недостатков и проблемных мест – очень важны биографические данные о ее составительницах. Эта публикация подготовлена в первую очередь специалистами в области русской литературы, а не социальной истории (Симмонс – преподаватель славистики Бостон-колледжа, а Перлина – профессор по отделению славянских языков и литератур Индианского университета). Симмонс и Перлину интересует не только (а может быть и не столько) повседневная жизнь женщин блокадного города, но также и способность этих женщин выразить в рассказе свою судьбу, создать в тексте свою автобиографию, то, что мы бы определили как narrative construction of self – конструирование собственной личности средствами языка, повествования. Несомненно, в случае с Перлиной мы в каком-то смысле имеем дело и с попыткой осмысления и реконструкции своей биографии: как подчеркивается в предисловии, Нина Перлина родилась и провела детские годы в Ленинграде.
Составительницы книги справедливо настаивают на особой роли ленинградских женщин в обороне города – роли, которая практически не была отражена в официальных источниках, привлекавшихся для написания истории войны и блокады. Созданная ими книга призвана хотя бы отчасти восполнить этот пробел. Речь идет не только о том, чтобы проиллюстрировать на примерах или привести доказательства подвига ленинградских женщин. Симмонс и Перлина подчеркивают переосмысление авторами дневников и воспоминаний самой природы героизма. В условиях блокады подвигом становились повседневность, быт: поддержание жизни, приготовление пищи, поддержание тепла в доме, уход за больными и немощными, пристойное погребение близких – традиционно женские, “негероические” сферы деятельности. Кроме того, женщинам пришлось также взять на себя в полной мере долю мужчин на производстве, на строительстве оборонительных укреплений, на “Дороге жизни”. Говоря словами авторов книги, от женщин требовался героизм не только Андромахи, но и героизм Гектора – героизм не только хранительниц очага, терпеливо ждущих возвращения своих мужей и братьев, но и героизм воинов.^[1] И многие рассказы, представленные в книге, в полной мере отражают такое, порой синкретическое, порой амбивалентное, противоречивое понимание героизма женщинами-блокадницами – ведь, как указывают Перлина и Симмонс во введении, “женщины-воительницы в той же мере воздействуют на традиционное понимание воинской доблести, в какой на них воздействует это понимание” (P. 6).^[2]
Однако еще один – возможно, даже более значимый – вклад этой книги в осмысление темы “женщина и блокада Ленинграда” состоит в том, что она, пожалуй, одной из первых поднимает вопрос о том, какой страшный след оставили война и блокада в женской судьбе – не только в самой жизни женщин военного поколения, но и в осмыслении ими этой жизни в автобиографической конструкции личности. Страшная демография войны закрыла перед большинством ленинградок, переживших блокаду, возможность реализации той жизненной программы, которая в то же время диктовалась ей обществом, семейным воспитанием, своими собственными представлениями о счастье. Привлекая внимание к огромной трагедии целого поколения, составительницы, безусловно, вносят значимый вклад в изучение самосознания, “субъективности” советского человека середины ХХ века.
В то же время, как известно, женщина всегда и везде испытывала определенные сложности в овладении поэтикой автобиографического жанра, в приспособлении сложившихся канонов этого жанра для отображения своей жизни, своей роли, находящейся на границе публичного пространства, не соответствующей тем стандартам, которыми измеряется нормативная личность – личность мужчины. Многими англо-американскими исследовательницами в последние десятилетия отмечались те трудности, с которыми столкнулись писательницы, пытавшиеся создать жанр женской автобиографии в России. Данная книга продолжает работу в этом направлении. Симмонс и Перлина тоже фиксируют определенную неуверенность, с какой выбранные ими авторы владеют искусством передачи в слове своей судьбы и судьбы своих соотечественниц в осажденном городе. Так, Перлина и Симмонс вслед за другими исследователями полагают, что “русские женщины не могли открыто проявить или даже сами осознать гендерную природу своего жизненного опыта”. Даже такой мастер автобиографического жанра, как Лидия Гинзбург, в своих “Записках блокадного человека”, как выясняется, показывает различие в восприятии блокады мужчин и женщин, но не настаивает на нем в той мере, чтобы представить себя и других жертв блокады, благодаря которым выстоял Ленинград, именно как женщин, а не просто как “людей”, как часть “народа”.^[3] Эта неспособность представить свою жизнь и жизнь других блокадниц именно как трагедию и как победу женщин Ленинграда объясняется, с точки зрения Симмонс и Перлиной, периферийным положением женщины в советском обществе, ее принадлежностью в большей степени все же к частному, приватному, а не к публичному пространству. Однако принадлежность женщины к периферии, ее “лиминальность” (очень популярный в англоязычных гендерных исследованиях термин), пограничное положение, обладают своими преимуществами. Благодаря такому положению она обладает относительной свободой по отношению к официальной идеологии, к сталинскому режиму, что объясняет ее поразительную независимость суждений и моральных оценок. С моей точки зрения, этот вывод составительниц не бесспорен: как минимум, требуется еще показать, что относительное свободомыслие авторов было обусловлено их гендерным (а не социальным, конфессиональным или каким-либо другим) самосознанием. Кроме того, нельзя не отметить, что составительницы исходят из априорного представления о том, что осознание “гендерной природы своего жизненного опыта” неизбежно приведет женщину к тому, что для нее безусловным приоритетом станет утверждение своей женской идентичности.
Интерес составительниц к проблеме женского автобиографического нарратива, очевидно, и определил выбор представленных в сборнике авторов воспоминаний о блокаде. Хотя Симмонс и Перлина утверждают, что они попытались представить широкий спектр свидетельств о блокаде – письма, дневники и воспоминания женщин, принадлежащих к разным социо-экономическим группам, профессиям и национальностям (P. 23), несколькими строками ниже составительницы признаются, что на самом деле в книгу вошли в основном свидетельства интеллигенции. Однако Симмонс и Перлина не решаются так определенно очертить границы своего подхода – четко обозначить, что их интересует именно автобиографический нарратив, репрезентация опыта жизни в блокадном городе в текстах, созданных теми его жительницами, которые во всяком случае обладали некоторыми навыками их построения, и признать, что отобранная для издания группа авторов представляет лишь определенный сегмент женщин-жительниц блокадного города. (Очевидно, что, разыскивая неопубликованные дневники и воспоминания, а также респондентов для проведения интервью, исследовательницы придерживались стратегии “снежного кома”, т.е. обращались к знакомым уже известных им респондентов и сотрудникам двух петербургских хранилищ документальных источников – Музея обороны Ленинграда и рукописного отдела Российской национальной библиотеки (РНБ). Этот фактор, очевидно, и объясняет то обстоятельство, что из тридцати женщин, чьи письма, дневники и воспоминания представлены в книге, восемь – филологи, историки, сотрудники РНБ или Музея обороны Ленинграда, еще семь – художники, артисты или историки искусства и только одна несомненно принадлежала к рабочей среде – заметим, что (по собственному признанию составительниц) интервью с ней было записано “случайно” (P. 133).
Последнее обстоятельство важно отметить, поскольку целый ряд сюжетов, выделяемых составительницами в воспоминаниях и дневниках, – продовольственное снабжение и мучительное добывание продуктов, топлива, одежды, отчаянные усилия по захоронению умерших родственников, коммунальный быт, эвакуация, функционирование школ и больниц в блокадном городе и т.п. – могут быть отнесены к традиционным проблемам социальной истории. И здесь составительницы, по-видимому, полагают, что отраженные в воспоминаниях реалии репрезентативны для всего гражданского населения (во всяком случае, для всех женщин) блокадного Ленинграда. Между тем в чем-то эти рассказы отражают восприятие и память о блокадном быте женщин из достаточно узкого круга интеллигенции. Так, у многих авторов писем и дневников просматривается обостренное отношение к проблеме “иждивенцев” – категории, введенной властями в целях распределения продовольственных ресурсов, под которую в первую очередь и попали многие женщины из этой среды. Симмонс и Перлина отмечают эту особенность, но интерпретируют ее как проявление особой женской позиции, женской солидарности (поскольку в эту категорию, как они считают, должно было попасть большинство женщин в городе); между тем, не очевидно, что женщины из других социальных слоев также воспринимали это деление на категории как несправедливость (даже при том, что они сами могли, как домохозяйки, относиться к “иждивенцам”). В дневниках и воспоминаниях мы также находим некоторые указания, способные пролить свет в ответе на вопрос о причинах нежелания многих ленинградцев эвакуироваться летом 1941 г., когда еще была такая возможность: для потомственных горожан, не имеющих родственников в деревне, эвакуация в отрыве от своего учреждения была эвакуацией в никуда. (Этот интересный аспект воспоминаний не был отмечен составительницами). Вполне возможно, что воспоминания женщин, принадлежащих к другим социально-профессиональным группам населения, могли бы показать другие оценки событий (как собственно времен блокады, так и оценки современной нам эпохи) и поведенческие стратегии.
Очевидно, чувствуя свою слабость в области социальной истории, составительницы пригласили профессионального историка Ричарда Бидлака написать предисловие к книге, которое помогло бы англоязычному читателю составить общее представление о блокаде Ленинграда. Это предисловие, безусловно, очень полезно для человека, недостаточно знакомого с основными фактами, относящимися к общему ходу войны и жизни гражданского населения в блокадном городе. В своем предисловии Бидлак приводит известные на сегодняшний день данные о численности населения Ленинграда накануне и на разных этапах блокады, о доле женщин среди занятого на производстве населения, о системе распределения продовольствия, о настроениях населения города по данным спецслужб, о деятельности православной церкви в годы блокады – словом, по всем тем вопросам, которые выделяют в дневниках и воспоминаниях составительницы сборника. При этом он демонстрирует хорошее знакомство с работами петербургских историков последнего десятилетия, посвященными гражданскому населению Ленинграда в годы блокады, – А. Дзенискевича, В. Ковальчука, Н. Ломагина, В. Шишкина. Замечу, однако, что ни Бидлак, ни Симмонс и Перлина не дают прямого ответа на вопрос о возможности и путях интеграции двух взглядов на историю гражданского населения Ленинграда в годы блокады – исторического анализа, основанного на документальном выявлении и верификации фактов, относящихся ко всему населению в целом и/или его отдельным сегментам (традиционный позитивистский подход), и субъективных рассказов-воспоминаний. Для Бидлака, по-видимому, воспоминания женщин-блокадниц могут рассматриваться как один из источников для дальнейшего изучения повседневности блокадного города (вполне оправданный и продуктивный подход, который, однако, требует четкого определения социальной принадлежности этой группы женщин и кропотливого анализа их нарратива с тем, чтобы выявить роль упоминаемых в рассказах “фактов” в общей автобиографической конструкции повествования). Симмонс и Перлина говорят о необходимости междисциплинарного подхода к изучению блокады, но, в сущности, так и не считают нужным определить, что перед ними – источник по социальной истории, автобиографический нарратив или же “живая история”, превосходящая своей глубиной работы историков и потому не нуждающаяся ни в проверке, ни в комментариях. Безусловно, автобиографические материалы-свидетельства жителей блокадного Ленинграда могут считаться и тем, и другим, и третьим – но для плодотворной работы с ними исследователю следует более четко определить свои исходные посылки, а значит и границы своего метода.
Составительницы все время балансируют между двумя подходами – между социальной историей повседневности блокадного Ленинграда и анализом репрезентации блокады Ленинграда и его жителей в женском автобиографическом нарративе. При этом оба эти подхода страдают известной методологической наивностью, наглядно проявившейся в подразделе “Рассказы о себе и история” (“Personal Narratives and History”), написанном Перлиной. Теоретическую базу исследования, согласно ее заявлению, составили работы И. Гревса, Н. Анциферова, М. Бахтина, М. Блока, И. Берлина и В. Виноградова – при всем уважении к названным выдающимся историкам, философам и литературным критикам нельзя не отметить, что, перечисленные через запятую, они образуют достаточно странную компанию.^[4] Мало что проясняет и беглое замечание исследовательницы о том, что все эти авторы рассматривали историю человечества как вмещающую в себя множество безвестных индивидуальных переживаний своей судьбы.
Очевидно, что принадлежность составительниц книги к специалистам, изучающим русскую литературу, определила и очень специфический взгляд на “историю истории”, т.е. на работы своих предшественников. Вне поля зрения составительниц оказались работы профессиональных историков – как советских/российских, так и англо-американских. Представленными оказались лишь отдельные художественные произведения женщин блокадного Ленинграда (названы А. Ахматова, О. Берггольц, А. Остроумова-Лебедева, В. Инбер) и книги британских и американских журналистов (А. Верта, Л. Гура, Г. Солсбери). Симмонс и Перлина, конечно, не могли обойти молчанием “Блокадную книгу” Д. Гранина и А. Адамовича (впервые опубликованную в 1979, а не в 1982 г., как полагают составительницы). Эта книга, при всех ее достоинствах, причисляется Перлиной и Симмонс к канону официальной советской историографии о войне. С этой оценкой можно поспорить, во всяком случае для меня несомненно, что “Блокадная книга” – при всех неизбежных цензурных ограничениях и самоцензуре ее авторов – до сих пор остается той вершиной, которой современные исследователи, занимающиеся устной историей блокады, так и не достигли.
Нельзя не остановиться и на многих вопросах, которые вызывает собственно публикация писем, дневников и воспоминаний. Составительницы нигде не сочли нужным оговорить, приводится ли конкретный текст ими целиком или в отрывках, и если да, то где находятся пропущенные фрагменты. Этот вопрос возникает в первую очередь при чтении дневников – читателю остается только гадать, чем вызваны значительные временные интервалы между отдельными записями (автор долгое время не прикасался к дневнику – или записи были, но они пропущены; дневник внезапно обрывается – или же просто дальнейшие записи было решено не воспроизводить?). Еще сложнее с публикацией устных интервью, записанных исследователями в 1995–1996 гг. Если о принципах отбора информантов сказано несколько слов в предисловии, то ничего не известно об условиях проведения интервью, о том, кто именно из исследователей проводил конкретное интервью, а самое главное – воспроизводится ли все интервью целиком. В одних случаях приводятся вопросы интервьюера, в других они остались “за кадром” (интервью с Н. Б. Роговой, К. М. Матус, О. И. Мархаевой, О. А. Тряпицыной-Матвеенко). Такая практика давно уже критикуется многими специалистами по устной истории, поскольку она на деле значительно искажает наше восприятие интервью. У читателя создается впечатление, что респондент выступает “перед лицом вечности” – между тем, его (в данном случае уместнее сказать “ее”) рассказ возник в предельно конкретной ситуации личного общения. В другое время, отвечая на другой вопрос, другому человеку респондент предельно вероятно рассказал бы все совершенно по-другому. В данном случае совершенно без внимания остался тот факт, что интервью проводили иностранные исследователи: рассказ пожилого человека, обращенный к иностранцу, в нашей стране заведомо имеет определенную специфику, которую еще предстоит проанализировать. (Оговорюсь, что я не имею в виду здесь проблемы самоцензуры: сложно заранее решить, к кому респондент будет чувствовать большее доверие и кому “больше расскажет” – соотечественнику или иностранцу. Я хочу подчеркнуть здесь не разницу в объеме или достоверности информации, речь идет о том, что весь рассказ в целом будет другим, поскольку иной, возможно, будет стратегия саморепрезентации респондента).
Незамеченным прошло и то обстоятельство, что интервью с блокадницами проводились исследовательницами в середине 1990-х годов. Для исследовательниц, очевидно, этот период ассоциируется лишь с “гласностью” и возможностью освободиться от запретов и подозрительности советской эпохи. Между тем, для многих блокадниц 1990-е гг. были временем унижения, и крайней нужды, и размышлений об отношениях между поколениями, и отчаянной борьбы за льготы и доступ к материальным ресурсам, в том числе и между различными категориями внутри блокадного сообщества. Отдельные высказывания об эпохе 1990-х гг. можно найти и в опубликованных текстах: в них хорошо видно, как блокада все время переосмысливалась женщинами, ее пережившими, в контексте последующих эпох. Однако на это явление составительницы совсем не обратили внимания в своих комментариях.
Наконец еще один аспект публикации воспоминаний и интервью представляется мне заслуживающим комментария со стороны составительниц. Симмонс и Перлина всюду приводят подлинные имена и фамилии не только авторов воспоминаний и дневников, но и фамилии людей, упоминающихся в этих рассказах. (Исключение составляет одно письмо, где по требованию автора изъяты все имена и фамилии). Между тем такое решение небесспорно: в некоторых интервью, например, содержатся не то что нелестные, а прямо компрометирующие других людей (ныне, очевидно, уже умерших) высказывания и оценки (см. воспоминания Костровицкой). Замечу, что мы не можем даже быть уверенными в том, что сама рассказчица была готова обнародовать свои заявления, записанные, возможно, под влиянием момента. Многие устные историки, например, высказываются за изменение имен как респондентов, так и лиц, фигурирующих в их рассказах, если, конечно, речь не идет об известных политических, религиозных деятелях, деятелях науки и культуры. Во всяком случае, решение публиковать подлинные имена, позволяющие установить личность упоминаемых в рассказе лиц, должно быть предметом обсуждения, которого в данном случае, по-видимому, не было вовсе.
Составительницы указывают, что их книга ставит перед собой двойную задачу: она задумывалась ими одновременно как “ресурс” для интересующихся историей блокадного Ленинграда и как приношение – tribute – дань памяти авторам воспоминаний и дневников, а также всем женщинам – жительницам блокадного Ленинграда. В качестве информационного ресурса эта книга, как я постаралась показать, не свободна от недостатков. В то же время нельзя не отметить, что составительницы приложили очень много усилий для того, чтобы помочь англоязычному читателю ближе познакомиться с повседневной жизнью блокадного Ленинграда и лучше понять содержание воспоминаний и дневников его жителей. Так, помимо замечательных иллюстраций, любезно предоставленных Государственным Эрмитажем, Русским музеем и Центральным государственным архивом кинофотодокументов, книга снабжена хронологической таблицей основных событий, происходивших в блокадном городе и на Ленинградском и Волховском фронтах, таблицей, воспроизводящей размер выдачи хлеба различным категориям населения Ленинграда в период с 18 июля 1941 по 22 марта 1942 г. (составлена Бидлаком), и двумя картами (картой окрестностей Ленинграда с обозначением линии фронта, установившейся 21 сентября 1941 г., и картой Ленинграда с указанием основных объектов, упоминающихся в дневниках и воспоминаниях).
Перед всяким историком войны и блокады, работающим не с официальными источниками, но с личными документами и воспоминаниями и при этом интересующимся не только фактами, но и интерпретацией самих свидетелей и участников этих событий, их оценками, ретроспективной репрезентацией событий и своей собственной судьбы, неизбежно встает проблема: имеем ли мы моральное право брать на себя смелость анализировать сознание авторов воспоминаний (а значит, и высказывать суждения, говорить о “стратегиях”, “умолчаниях” и “травме”, показывать ограниченность понимания истории или даже записывать кого-либо в “жертвы” вопреки ясно выраженной воле самих респондентов). Многие безусловно интересные и концептуально гораздо более изощренные исследования последних лет в этой области вызывают неоднозначную реакцию именно своим менторским тоном, нарративными стратегиями исследователя, использующего свою возможность как автора книги сказать последнее слово и расставить акценты по своему усмотрению. Книга Симмонс и Перлиной благодаря своей теоретической безыскусности почти ничего не диктует и не предписывает/приписывает авторам дневников и воспоминаний, и потому можно считать, что свою задачу отдать долг памяти жительницам блокадного Ленинграда эта книга выполняет очень достойно.