Литовский мыслитель Ричардас Гавелис писал, что в свое время исторические обстоятельства просто вытолкнули Литву с орбиты западной модели развития.^[1] Донатас Саука указывал на то, что эти события повлекли за собой раскол среди литовских интеллектуалов,^[2] а Арвидас Шлегерис констатировал, что этот раскол не преодолен и по сей день.^[3] В этой ситуации серьезным объединяющим литовцев фактором как в эмиграции, так и в Литовской ССР оставался национализм. Именно поэтому актуальность изучения феномена литовского национализма подчеркивается ныне многими литовскими и западными историками.^[4] Как правило, в центре их работ – литовское национальное движение в XIX веке. Преодолеть этот хроноцентризм, вписав литовский национализм в центральноевропейский канон,^[5] пытается почти не известный русскоязычным исследователям национализма^[6] литовский историк Леонидас Донскис в книге “Лояльность, несогласие и измена. Современная Литва и восточно-центральное европейское воображение”. Донскис анализирует развитие Литвы на центральноевропейской периферии и раскол литовского интеллектуального сообщества. Его исследование посвящено либеральным концепциям литовских мыслителей в ХХ веке.
Триада, заявленная в названии, задает модель анализа. Литовская националистическая мысль в книге представлена не как череда концепций; она персонифицируется примерами и опытом Витаутаса Каволиса, Александраса Штромаса, Томаса Венцловы, Юозоса Гирнюса, что придает книге биографический характер. И если, по словам чешского философа К. Косика,^[7] Центральная Европа превратилась в регион, где спорят о том, что значит быть европейцем, то обращение Донскиса к этой теме явилось попыткой ответить на вопрос, что значит быть литовским интеллектуалом в этой части Европы.
Концепты литовского национализма анализируются в контексте развития Литвы в ХХ веке и поиска ее места в центральноевропейском регионе, что делает книгу междисциплинарной, позволяя автору работать в жанрах политической и интеллектуальной истории одновременно. Примечательно, что англо-саксонская историография пережила свой интерес к Центральной Европе как региону несколько раньше, чем собственно литовская историография. Однако это не делает книгу Донскиса запоздалым ответом на исследования его западных коллег в данной области, так как общая направленность этих работ различна. Если предшественники Донскиса, скорее, предпочитали идеализировать историю региона, то подход литовского историка более академичен и взвешен.^[8]
Литва, согласно Донскису, исторически развивалась как контактная зона: различные факторы, западные (европейские) и восточные (русские), оказывали свое влияние на динамику политических настроений в Литве (Р. 12). Примечательно то, что русский фактор не признается как однозначно негативный, а увлеченность литовских интеллектуалов идеями русских философов рассматривается как косвенное доказательство их европейскости.^[9] Донскис указывает на то, что переориентация интереса с русской философии на западную произошла в Литве в межвоенный период, так как литовские интеллектуалы активно строили свою новую идентичность, а Советский Союз был для них неприемлемым образцом (Р. 24).^[10]
Донскис пытается взглянуть на литовский национализм, предлагая отказаться от его упрощенного понимания в этническом ключе.^[11] Национализм в Литве предстает не как экстремистская политическая идеология, а как один из атрибутов гражданского общества, так как национальная идея была проявлением либеральных настроений (особенно четко эта черта проявилась в советский период). Донскис призывает обратиться к изучению опыта литовского национализма в диаспоре,^[12] который демонстрирует удачное сочетание национальной идеи с идеей политического освобождения, то есть национальных ценностей с гражданскими и либеральными (Рр. 7, 33). Попутно отметим, что выход в свет книги Донскиса также свидетельствует и о том, что в 1990-е годы центр балтийских исследований из диаспор переместился в страны Балтии, а сами местные историки смогли творчески осмыслить опыт диаспоры.
Думается, уместна некоторая параллель между работой Донскиса и уже ставшей классической книгой Э. Саида “Ориентализм”:^[13] если Саид показывает, как европейцы воображали Восток, то Донскис сам “воображает”, конструирует, суммирует литовские нарративы о Центральной Европе. Литовский дискурс восприятия Центральной Европы формировался на стыке польского и русского влияния. Обращение автора к центральноевропейской интеллектуальной традиции совершенно естественно,^[14] так как он позиционирует себя и своих предшественников как носителей центральноевропейского типа интеллектуального мышления. Донскис указывает, что особая роль в литовской истории принадлежала Польше, демонстрировавшей путь сохранения идентичности и политической культуры европейского типа в советском блоке. Польские интеллектуалы были образцом свободомыслия для литовских. Донскис показывает, что если межвоенные литовские мыслители были учениками русских философов, то современные – польских (Р. 26).
Он придерживается мнения, что литовские советские интеллектуалы и литовские интеллектуалы в изгнании имели больше возможностей для контактов, чем интеллектуалы в других союзных республиках (Р. 12). Однако далее он идет вслед за установившейся литературной традицией и связывает активизацию контактов с Западом с событиями второй половины 1980-х годов (Р. 25), игнорируя более ранние проявления этой тенденции. Анализируя отношения между этими двумя группами на современном этапе, автор констатирует, что они не повлияли существенно на характер литовской общественной мысли (Р. 31). В данном случае становится очевидной одна из особенностей современной литовской историографии, которая отличает ее, например, от украинской: для литовских историков в меньшей степени характерно обращение к диаспорной историографии.^[15]
Донскис пытается выяснить роль нескольких интеллектуалов в рассматриваемых процессах. Возможно, эта часть книги будет особенно интересна тем читателям, которым недоступна литература по этой теме на литовском языке. Благодаря Донскису мы узнаем, что мировоззрение В. Каволиса формировалось под влиянием его оппозиционности идиллическим представлением о Литве эмигрантов старшего поколения. Поэтому Каволис сложился как модернист, а как исследователь состоялся в Америке (Рр. 35-40). А. Штромас родился в Литве, но, в отличие от Каволиса, его идентичность была более сложной, он говорил и по-литовски, и по-русски. Если Каволис – эмигрант по убеждению, то Штромас – эмигрант вынужденный (в 1973 году он был выслан из СССР). В круг его общения входили литовские и русские диссиденты. Донскис акцентирует внимание и на вере Штромаса в скорый крах СССР в 1970-е годы, когда советский режим казался незыблемым (Рр. 41-45). Донскис признает Т. Венцлову “самым влиятельным литовским социальным и культурным критиком ХХ века”. На фоне Штромаса и Каволиса место Венцловы явно маргинальное: если первые – националисты, то он, скорее, “один из основателей литовского космополитизма и интернационализма”, хотя в интеллектуальном смысле это – вполне центральноевропейская фигура по своему масштабу (Рр. 47-55).
Анализируя взгляды Каволиса,^[16] Донскис указывает на то, что его следует признать крупнейшим теоретиком цивилизации в Литве. Отличительная черта цивилизационной теории Каволиса состояла в попытке связать понятия цивилизации и идентичности, не игнорируя при этом и литовскую уникальность. Литва в теории Каволиса играла роль своеобразного связующего звена между локальной литовской спецификой и общей центральноевропейской перспективой. Особое внимание Донскис акцентирует на восприятии Советского Союза самим Каволисом. Исследователь довольно смело предполагает, что в глазах Каволиса СССР представал как неудавшийся модернизационный проект, так как правящая элита оказалась не в состоянии приспособить политические структуры и методы управления к местным идентичностям, в том числе – и к литовской (Рр. 58-61).
Уже отмечалось выше, что, согласно Донскису, особенности литовского националистического проекта определялись преимущественно периферийным положением как самой государственности Литвы, так и ее культуры на границе между Востоком и Западом Европы. Такое приграничное положение уготовило литовскому национализму особое место среди других национализмов в Центральной Европе. В этой связи мировоззрение Каволиса интерпретируется как содержащее типичный “центрально- и восточноевропейский дискурс идентичности”, в рамках которого первостепенное внимание уделялось культурной идентичности как фундаменту национализма. Донскис высказывает мнение, что именно Каволис был родоначальником нового либерального течения в литовском национализме, оппозиционного почвенническому течению. Поэтому литовский национализм осознается как модернизационный проект, объединенный с другими местными национализмами тенденциями политического обновления, но отличный от них готовностью к диалогу с другими сообществами.
Если Каволис рассматривается как фигура самодостаточная, то Штромас и Венцлова анализируются Донскисом в сравнении, т.е. как авторы, чьи идеи во многом противоположны. При этом Донскис нередко анализирует эти идеи в сравнении со взглядами Каволиса. Если для Каволиса коммунизм – неудачная форма модернизации, то для Штромаса^[17] советский режим – искусственный строй, который не имел ни внутренних истоков, ни подлинно широкой поддержки. В этой связи Донскис уделяет особое внимание связям Штромаса с русскими диссидентами, стремясь показать различие двух движений – литовского и диссидентского движения в СССР. Как и в случае с Каволисом, национализм Штромаса вписывается автором в европейский канон: литовское движение осознается как составная часть национального антисоветского протеста и освободительного движения (Рр. 78-84). Донскис признает, что Венцлова,^[18] будучи полонофилом и русофилом, выглядел маргинально в глазах своих современников. Его либеральные взгляды едва совмещались с национализмом. Однако оппозиционность режиму и приверженность литовской культуре, по мнению Донскиса, все же позволяют рассматривать Венцлову как националиста. Если Каволис и Штромас основное внимание обращали на политические аспекты, то Венцлова – на культурные и языковые (Рр. 85-88).
Особое внимание уделено в монографии и Гирнюсу, который наряду с А. Мацейной и С. Шалкаускисом воспринимается современниками как один из крупнейших литовских интеллектуалов. Донскис отмечает, что мировоззрение Гирнюса формировалось в тех условиях, когда литовские интеллигенты колебались между правыми и левыми идеями (Рр. 97, 102). Если Венцлова, Штромас и Каволис – публицисты и авторы-исследователи, то Гирнюс – националист в политическом отношении. Поэтому Донскис указывает, что его работы нередко не содержали глубокого анализа, а заключения носили идеалистический характер. Донскис пытается избежать выводов об интеллектуальном наследии Гирнюса, дабы не задеть чувства тех интеллектуалов, для которых литовская идея важна. Однако некоторые наблюдения Донскис все же высказывает: он предполагает, что если Каволис и Штромас анализировали процессы, то Гирнюс больше оперировал идеологемами и эмоциональными оппозициями “русские – литовцы” и “литовцы – немцы”.
Обращаясь к восприятию наследия анализируемых мыслителей в современной Литве, Донскис высказывает мнение, что если в эмиграции Каволис, Штромас и Венцлова были маргиналами, а Гирнюс – признанным литовским националистом, то среди современных литовских историков сложилось обратное мнение. Они с большей готовностью обращаются к идеям трех первых, нежели к работам Гирнюса. Их идеи, согласно Донскису, выглядят “типично центральноевропейскими”, так как соотносятся с идеями других интеллектуалов этого региона. В связи с этим Донскис указывает на Ч. Милоша, у которого литовские интеллектуалы заимствовали диалектический концепт культурной открытости, подразумевающий сохранение культурной и национальной идентичности. Подводя итог своим рассуждениям, Донскис указывает на то, что “для Литвы в ХХI веке модель идентичности Милоша важна, в то время как модель Гирнюса – нет” (Рр. 100-103, 118).
Интересны в работе и моменты, связанные с анализом литовско-русских контактов. Выбор работ русских мыслителей, к которым Донскис обратился, свидетельствует, что он проанализировал направления русской мысли в ХХ веке крайне односторонне.^[19] Отстраняясь от политической полемики, Донскис показывает, что русские и литовские интеллектуалы нередко находили общий язык. Анализ творческого диалога, например, Венцловы и И. Бродского (Р. 84.), может быть признан в качестве одной из наиболее интересных сторон рецензируемой монографии.
Попытка найти литовское место в Центральной Европе органично сочетается с конструированием особого образа Литвы. Литовское “изобретение” Центральной Европы, таким образом, неразрывно связано и с “(само)изобретением” Литвы. В данном случае уместно вспомнить Л. Вульфа,^[20] который в своей классической книге кратко коснулся проблемы сопротивления восточных интеллектуалов навязываемой им географии. Донскис в чем-то развивает идеи Вульфа, анализируя то, каким образом литовские интеллигенты в ХХ веке попытались вырваться за рамки навязанной им географии и самостоятельно вписать себя посредством артикуляции национализма в ментальную карту Центральной Европы. При всей разноплановости книг Вульфа и Донскиса между ними очевидна определенная преемственность. Критики Вульфа указывали на то, что, пытаясь создать книгу о Восточной Европе, он написал исследование… о Западной Европе.^[21] Донскис, учтя это, смог написать книгу именно о Литве в Центральной Европе.
В целом отметим, что книга Донскиса представляет собой удачный опыт сочетания истории национализма и истории общественной мысли. Скорее всего, Донскис пытается донести до читателя в Центральной Европе, который имеет представление только о крайностях национализма (вспомним хотя бы националистические противоречия и последовавшие за ними войны на Балканах), что данное явление имеет и другие ипостаси. Либеральная версия национализма обладает значительным интеграционным потенциалом, способным мобилизовать общество и направить его энергию в русло строительства гражданского общества при сохранении национальной идентичности.
К числу сильных сторон исследования относится сравнительный анализ. Удачно оно и с точки зрения создания нарратива литовского национализма, поскольку расширяет представление о последнем и пересматривает стереотипное восприятие его как идеологии преимущественно правой ориентации.
Работа должна быть отмечена и как попытка написания интеллектуальной истории Литвы, ведь в распоряжении исследователей не так уж много воссозданных биографий литовских националистов-мыслителей. При этом было бы небезынтересно проанализировать и концепты литовских советских интеллектуалов, не ограничиваясь исключительно эмиграцией, четче прописать параллели с интеллектуальными проявлениями национализма в других странах Центральной Европы, да и в России тоже. Впрочем, это мало сказывается на достоинствах рецензируемой работы: она остается интересным научным исследованием, которое, возможно, станет началом изучения либерального национализма в контексте интеллектуальной истории Центральной Европы.