Долгое время западные исследователи видели в изучении средних социальных слоев и общественности имперской России ключ к объяснению русской революции. Историки отмечали слабость и незрелость тех классов, которые в Западной Европе являлись опорой буржуазного порядка, указывали на запоздалое развитие в России общественных институтов и их зависимость от государства, а также на растущую фрагментацию общества. Все это подчеркивало закономерность того, что после крушения старого режима либеральные буржуазные круги не смогли укрепиться на политической сцене и уступили место радикальным централизаторам – большевикам. В последние годы, особенно в связи с распадом советского строя и кажущимся возвращением России в лоно европейской политики, историки пытаются не столько изучить “отклонения”, сколько “нормализовать” российское прошлое, рассматривая его как один из вариантов общеевропейского развития. В поисках предтечи современных российских общественных институтов и исторических корней гражданского общества исследователи вновь обращают внимание на общественность в царской России, пытаясь определить те формы и границы, в которых все же можно говорить о существовании независимой и самоорганизующейся общественной сферы.^[1] В методологическом отношении авторы опираются на введенное Ю. Хабермасом понятие “общественной сферы” (Öffentlichkeit), развивавшейся еще при абсолютизме прежде всего в форме добровольных обществ и объединений, а также на исследования гражданского общества стран Западной и Центральной Европы.^[2]
Рецензируемые здесь работы – монография Люца Хефнера и сборник статей под редакцией Гвидо Хаусманна – носят одинаковое название: “Общественность как локальное мероприятие”. По заглавию и по смыслу они являются антитезой статье известного немецкого историка Дитриха Гайера, который рассматривал общество как “государственное мероприятие” применительно к России конца XVIII века.^[3] Если Гайер указывал, что в России не было дуализма “государство – общество” и общество регулировалось сверху, то Хефнер и Хаусманн, обращаясь к более позднему периоду, стремятся показать обратное. Они утверждают, что в городах пореформенной России, несмотря на государственное вмешательство и отсутствие правовых основ, все же шло формирование относительно независимых общественных институтов, которые играли схожую роль и, хотя и в более ограниченном масштабе, выполняли такие же функции, как и гражданское общество в Западной Европе.
В центре внимания Хефнера находятся поволжские города – Казань и Саратов – в период от Великих реформ до начала Первой мировой войны. Именно сфокусировав взгляд на российской провинции, автор считает возможным проследить процесс образования гражданского общества. Хефнер утверждает, что новые формы общественной жизни, не существовавшие или находившиеся на рудиментарном уровне развития в надрегиональном, общенациональном масштабе, на местах были широко представлены и институционализированы (Häfner. S. 7). В своей работе он использует аналитический инструментарий социальной истории. Однако его интерес обращен не на какой-либо один социальный слой или класс, но на формы общественной активности. По его мнению, конструирование местного общества было результатом коммуникативного процесса, который происходил при посредничестве прессы, клубов и ассоциаций, местного самоуправления и городской культурной жизни. В четырех центральных главах работы, посвященных этим формам общественной коммуникации, Хефнер показывает, как в провинциальной России, несмотря на отсутствие парламентаризма, шло формирование общественного мнения. В клубах и органах самоуправления члены местного общества усваивали демократические процедуры и ценности, а во все более универсальной городской культурной среде складывались представления о городском обществе как о едином целом. В этой растущей общественной самоорганизации Хефнер справедливо усматривает признаки эмансипации общества от вседовлеющего автократического государства.
Книга Хефнера является новаторской сразу в нескольких отношениях. Прежде всего, он одним из первых западных авторов обратил пристальное внимание на повседневную жизнь провинциальных городов позднеимперской России. Он представил широчайшую палитру местных клубов и ассоциаций – от профессиональных и научных обществ до благотворительных ассоциаций и спортивных клубов, как, например, яхт-клубы или зарождавшиеся футбольные, велосипедные или аэрообщества, в которых разные слои городской элиты сплавлялись в единое провинциальное общество. Не менее интересным является описание культурной жизни, в частности – помпезного празднования 300-летия Саратова в 1891 г., которое служило яркой демонстрацией формирования новой локальной идентичности. Описание праздника любопытно еще и тем, что, в отличие от общероссийских юбилеев, например, 300-летия дома Романовых, провинциальные торжества пока еще мало изучены.
Хефнер также тщательно исследовал социальные изменения, связанные с формированием новой городской элиты. Он показал, что, с одной стороны, шел процесс слияния разных слоев городского общества. В органах городского самоуправления дворяне сидели бок о бок с купцами и почетными гражданами, обсуждая общегородские проблемы, что способствовало постепенному исчезновению прежних сословных перегородок. А в клубах и на праздниках тесное общение чиновников и торговцев, цензоров и журналистов, представителей дворянства и свободных профессий служило катализатором для процесса формирования нового надсословного и надклассового местного общества, признаком принадлежности к которому служили образованность, сравнительный материальный достаток и главное – активное участие в общественной жизни и служение общественному благу.
С другой стороны, формирование общественности вело к появлению новых социальных иерархий. От полноправного участия в местном обществе были отстранены женщины, которые не могли лично участвовать в выборах в городское самоуправление или быть полноправными членами клубов и ассоциаций, а также городские социальные низы, не обладавшие достаточным цензом, чтобы быть выборщиками или не располагавшие достаточными средствами для уплаты членских взносов в клубах. Но тем не менее, как отмечает Хефнер, наблюдались признаки постепенного объединения всего городского общества. Женщины включались в общественную жизнь как члены благотворительных ассоциаций, а также участвуя в балах и маскарадах. Городские низы тоже приобщались к городской культуре, посещая дешевые театральные представления и киносеансы. Участвуя же в праздновании юбилея Саратова, они могли почувствовать себя “саратовцами”, т.е. частью единого городского “мы”.
В целом, история позднеимперского провинциального общества в изложении Хефнера – это история успеха. По мнению автора, местная общественность проявила способность преодолевать сословные, классовые, политические и даже этноконфессиональные различия и успешно трансформировалась в направлении гражданского общества не только в региональном, но и – в перспективе – в общенациональном масштабе. К сожалению, сосредоточившись на замкнутых локальных примерах, автор не указывает, как местные общества могли взаимодействовать (и взаимодействовали) друг с другом в общеимперском масштабе – путем общения между ассоциациями разных городов, обмена информацией между органами самоуправления, в региональной и общенациональной прессе. Последовавший же в 1917 г. крах Хефнер связывает не с внутренним кризисом общественности, а с внешними обстоятельствами. Он пишет, что городская среда, успешно функционировавшая в локальных рамках, “потерпела неудачу в надрегиональном контексте” (S. 495), когда выращенные на городской почве новые ценности были отвергнуты преобладающим крестьянским населением страны.
Этот вывод, как и общее стремление Хефнера преуменьшать глубину внутренних конфликтов в городской среде, не может не вызвать некоторых возражений. В частности, против выдвинутых автором тезисов говорят численные показатели. Хефнер признает, что местная общественность, обладавшая материальным достатком, образованностью и активно участвовавшая в городской жизни, не превышала примерно 1,5% от всего населения городов (S. 13). Отличаясь в несколько, если не в несколько десятков раз от соответствующих показателей по городам Западной Европы, это соотношение свидетельствует о качественно ином развитии. Перспектива относительно бесконфликтного включения оставшихся 98,5% населения, в том числе городских низов и недавних выходцев из деревни, в единую городскую среду выглядит слишком гипотетической. Более того, даже сама городская элита не представляла собой единого лагеря и в начале ХХ в. все более раскалывалась на противоборствующие политические группировки. Ярчайшим свидетельством тому являются кровавые столкновения в Казани в октябре 1905 г., когда “отцы города” оказались как среди либеральных и социалистических думцев, требовавших разоружения полиции и проведения расследования против действий губернатора, так и в рядах правых демонстрантов, защищавших законную власть и не препятствовавших погромам, направленным против общественных деятелей. К сожалению, Хефнер оставляет политическое размежевание в городской среде без должного внимания. Также если бы автор довел свое изложение не до 1914 г., а до 1917 г., то исторический материал дал бы еще больше примеров политической и социальной поляризации и объяснений тому, почему именно города стали первоначально главными очагами революции. В книге также можно было бы уделить больше внимания противоречиям между русским и нерусским населением, особенно в полиэтнической Казани, и тем самым вписать исследование в имперский контекст. В целом Хефнеру успешно удалось показать многообразие провинциальной общественной жизни. Однако его оценка интегрирующего потенциала местного общества выглядит несколько преувеличенной.
Сборник статей под редакцией Гвидо Хаусманна также подчеркивает широкое развитие городской общественной сферы в царской России, но с большими нюансами и оговорками. В частности, в объемной вводной части Хаусманн отмечает, что создание единого общественного пространства было чрезвычайно сложным и противоречивым процессом. Его развитию вначале сильно препятствовали сохранявшиеся сословные противоречия. Затем они сменились конфликтом политических партий, который не менее глубоко расколол городское общество. Хаусманн также подчеркивает разнообразие локальных вариантов и пытается выявить типологические различия между условиями и уровнем развития общественной сферы в крупных и в небольших городах, в европейской части страны и на восточных и южных окраинах, где общественные институты и органы самоуправления нередко воспринимались как опора “колониального”, “русского” господства (Hausmann, S. 57). В основе представленных в сборнике статей преимущественно российских и немецких авторов лежат доклады прошедшей в университете г. Билефельд в 1997 г. международной конференции, посвященной сравнительному изучению городского самоуправления и городских элит в России и Германии. Они, в свою очередь, также отражают более дифференцированную картину. Статьи объединены в два раздела: первый посвящен городскому самоуправлению, второй исследует общественные ассоциации и другие формы общественной жизни. Несмотря на то, что авторов не объединяет некое общее видение проблемы, их исследования вносят некоторые новые акценты в картину развития городской общественной сферы.
В частности, Л. Ф. Писарькова в статье о составе гласных Московской Городской думы (МГД) отмечает, что в 1880-е гг. происходило не размывание, но консолидация сословных групп и рост сословного самосознания. После же 1905 г. первостепенную роль в жизни думы стали играть политические партии и блоки. Ю. А. Петров, анализируя появление нового социального слоя крупных владельцев недвижимости в Москве, и прежде всего собственников доходных домов, подчеркивает их возросшее значение в городской жизни, хотя бы потому что их взносы составляли существенную часть московской городской казны. В. Н. Гинев анализирует в своей статье политические споры вокруг роли и деятельности МГД, которые велись на рубеже XIX-XX вв. на страницах газет “Русские ведомости” и “Московские ведомости”. В. А. Нардова в статье о социальном составе органов городского правления на примере восьми крупных российских городов исследует рост образовательного и профессионального уровня выборных членов городского самоуправления.
Наиболее оригинальной статьей о городском самоуправлении является исследование Оливера Райснера (Oliver Reisner) о роли этнической мобилизации на выборах в городскую думу в Тбилиси в 1890–1897 гг. Он показал, как в городе со смешанным армяно-грузино-русским населением социальные противоречия в ходе выборов в конце XIX в. были облечены в термины этнических различий. Так, грузинские интеллектуалы, желая добиться большего представительства в думе растущего грузинского населения города, выступили против “засилья” в органах самоуправления армянской торговой верхушки. В результате такой “этнизации политики” шансы городского самоуправления стать эффективным демократическим органом, представляющим интересы всего населения, оказались практически сведены к нулю. К сожалению, Райснер – единственный из авторов сборника, который настолько объемно и убедительно показал роль регионального и многонационального контекста, в котором действовало городское самоуправление. В отличие от его работы, статья Н. А. Рахмановой о томской городской думе носит скорее описательный характер и не содержит анализа региональных отличий.
В части сборника об общественных ассоциациях и различных формах городской общественной жизни, помимо статьи Хефнера о казанском “Новом клубе”, который описывается автором как место “кристаллизации” локального общества, помещена довольно эклектичная статья Хубертуса Яна (Hubertus Jahn) о меняющемся изображении городских попрошаек Санкт-Петербурга в журналах, в законодательстве и бульварной прессе на протяжении XVIII – XIX веков. Особый интерес представляет статья Г. Н. Ульяновой о благотворительности московских женщин-предпринимательниц в 1860–1914 гг. Касаясь сложной проблемы – условий включения женщин в местное общество, она показывает, как широкая благотворительность позволила женам, дочерям и вдовам предпринимателей не только занять самостоятельную и влиятельную позицию в среде местной общественности, но и повысить свой социальный статус, ведя такой же стиль жизни и участвуя в тех же благотворительных обществах, что и женщины из дворянского общества. Если Ульянова рассмотрела положение женщин, то Клаус Гества (Klaus Gestwa) проследил попытки другой полумаргинальной группы, а именно рабочей верхушки, стать полноправным членом городского общества. Исследуя рабочую культуру г. Иваново на протяжении XIX и до начала ХХ в., он показал, как текстильные мастера и их семьи усваивали особую культуру городского быта. Показное потребление роскоши в виде отмечавшихся на широкую ногу свадеб или многочисленных нарядов дочерей и жен рабочей верхушки (зимой, чтобы было видно наряды, их нередко надевали поверх шуб), воскресные гулянья в бору и широко распространенная грамотность – все это служило способом социальной дифференциации, видимого отграничения от неквалифицированных рабочих. В своей статье Гества подчеркивает многослойность городской жизни, где даже рабочая среда была намного более фрагментированной и разнообразной, чем это обычно представляется в историографии.
Однако, несмотря на публикацию некоторых оригинальных статей, в целом сборник под редакцией Хаусманна является упущенной возможностью представить более широкую панораму развития городской общественности в дореволюционной России. Прежде всего, сборник излишне традиционен по своему географическому и тематическому фокусу. Пять из десяти представленных в нем статей посвящены столицам – Москве и Санкт-Петербургу. В тематическом отношении шесть из десяти статей освещают наиболее изученную в историографии тему, а именно проблему городского самоуправления, причем большей частью в традиционном описательном ключе, и лишь оставшиеся четыре рассматривают другие формы общественного взаимодействия. Явным недостатком является то, что большинство авторов не связывает свой материал и свои выводы с общей проблематикой сборника, и поэтому в целом вопрос о роли и уровне развития местной общественности не получил в нем глубокой разработки. Следует отметить, что редактор своим обширным аналитическим введением попытался компенсировать отсутствие общей связующей линии в статьях сборника. Но его 160-страничная вводная часть, в которой Хаусманн одновременно представляет фактические результаты своих собственных научных изысканий, анализирует состояние современной историографии, намечает возможные перспективы исследований и пытается объяснить, как помещенные в сборнике статьи раскрывают тему развития общественности в России, скорее, способна запутать читателя, чем дать ключ к пониманию последующих статей. В результате превосходная идея дать аналитический срез развития местной общественности в городах имперской России получила не вполне убедительное воплощение.
В целом, несмотря на оговорки, монография Хефнера и сборник статей под редакцией Хаусманна представляют собой значимое историографическое явление. Авторам удалось не только показать многообразие городской общественной жизни позднеимперской России, но и убедительно продемонстрировать, как региональная перспектива позволяет искать новые ответы на большие вопросы российской истории. Безусловно, локальная история способна стать основой для многих новых интерпретаций, если, как показали здесь некоторые авторы, анализировать не только приложение на местах политики центральной власти, но и местный региональный и многонациональный контекст.
Что касается общего вопроса “России и Европы”, на который пытается ответить современная “европеизирующая” часть историографии, то ответ на него более проблематичен. Безусловно, Хефнер и Хаусманн отчетливо показали, что местная общественность в царской России существовала в многообразии форм и что значение ее нельзя списывать со счетов. Однако в глобальном историческом масштабе проблема существования в России гражданского общества представляет, видимо, не самый благодарный материал для общеевропейских сравнений и способна дать большее удовлетворение скептикам, чем оптимистам.